глава (13). “стеклянный дом.”

Проснулась я от тишины. Не той гнетущей, вязкой тишины моей комнаты на Петроградской, от которой хотелось выть, а другой — прозрачной, хрупкой, как лёд на Неве в оттепель. Казалось, достаточно вздохнуть громче — и она расколется, рассыплется звонкими осколками, обнажив под собой что-то новое, ещё незнакомое. Я лежала на раскладушке в квартире Риты, укрытая старым ватным одеялом, и смотрела в потолок. Там, где в моей комнате змеилась трещина, здесь была гладкая, свежевыбеленная поверхность. Ничего. Ни намёка на прошлое. Чистый лист. Рядом, на столе, спал Дэвид. Он лежал на боку, поджав колени к груди, как ребёнок, и в утреннем свете, просачивающемся сквозь занавески, его лицо казалось почти беззащитным. Бинты на плече чуть пропитались розоватым, но Рита сказала, что это нормально. Рана затягивалась. Я смотрела на него и не могла наглядеться. Живой. Здесь. Со мной. Вчерашний день распадался в памяти на отдельные кадры, как старая киноплёнка, которую пересматриваешь слишком много раз. Анастасия в дверях консульства, усталая, но победная. Звонок Рите: «Воронцова взяли». Потом новости по телевизору — короткий сюжет в вечерних «Вестях»: «В Санкт-Петербурге задержан известный коллекционер Пётр Воронцов по подозрению в мошенничестве и незаконном обороте культурных ценностей». Без подробностей. Без имён. Только камера скользит по фасаду его особняка, и я вижу, как из парадной двери выводят фигуру в пальто, с накинутым на голову пледом. Я тогда засмеялась. Истерично, в голос, так что Рита испуганно схватила меня за плечи. А Дэвид, бледный, с горящими глазами, смотрел на экран и молчал. Потом сказал только: «Не верю. Он не сдастся так просто». Я не хотела думать об этом сейчас. Сейчас было утро, и за окном падал снег — крупный, медленный, как будто время замедлилось, давая нам передышку. Рита возилась на кухне, позвякивая посудой, и запах свежего кофе просачивался в комнату, смешиваясь с запахом спирта и бинтов. — Ты не спишь, — голос Дэвида прозвучал тихо, хрипло. Я повернула голову — он смотрел на меня, чуть приоткрыв глаза. — Не сплю. Как ты? — Живу. — Он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Рита говорит, мне повезло. Ещё сантиметр влево — и лёгкое. А так — просто мясо. — Просто мясо, — повторила я, и что-то сжалось в груди. — Ты мог умереть. — Но не умер. — Его рука свесилась со стола, и я, сама не понимая зачем, протянула свою. Наши пальцы встретились. Он сжал мои — слабо, но ощутимо. — Ты меня вытащила. И Анастасия. И эта… странная женщина с чучелом ворона. — Рита, — напомнила я. — Она патологоанатом. — Да, я понял. — Он чуть усмехнулся, но усмешка тут же сменилась гримасой боли. — У неё очень тяжёлая рука. Мы лежали так, держась за руки, и смотрели друг на друга. В его глазах не было той ледяной, расчётливой стали, что я видела в Летнем саду. Они были просто тёмными, усталыми, и в них отражался снег за окном. — Что теперь? — спросила я. — Теперь? — он перевёл взгляд на потолок. — Теперь будем ждать. Воронцов сидит. Его люди… кто-то разбежался, кто-то будет давать показания. Папка у ФСБ. Анастасия под защитой. Осталось только… — Что? — Дождаться, когда всё это станет прошлым. Я знала, что это неправда. И он знал. Прошлое не становится прошлым, пока кто-то не перестанет его кормить. А Воронцов кормил свою коллекцию годами, и даже теперь, за решёткой, он мог потянуть за ниточки, о которых мы даже не догадывались. Но я не стала спорить. Просто сжала его руку крепче. Рита накормила нас завтраком — гречневой кашей с молоком, крепким чаем, домашними соленьями. Мы сидели втроём за маленьким кухонным столом, и это было похоже на какое-то странное семейное утро. Дэвид ел левой рукой, правую он держал на перевязи, и каждое движение давалось ему с трудом. Но он не жаловался. — Звонила твоя сестра, — сказала Рита, наливая ему вторую чашку чая. — Час назад. Сказала, что всё идёт по плану. Её адвокаты работают с нашими следователями. Она просила передать, чтобы вы не высовывались. — Передала, — кивнул Дэвид. — И ещё. Она сказала: «Скажи брату, что кукла в надёжном месте. Медальон пока у меня. Когда всё утихнет — решим, что с ним делать». Я почувствовала, как он напрягся. Медальон. Локон. Бумажка с координатами. Ключ, который мы так и не успели использовать. — Рита, — я отодвинула тарелку. — В новостях говорили что-нибудь ещё о Воронцове? — Мельком. Обыск продолжается. Изъято несколько сотен предметов, подозреваемый даёт показания. Всё в таком духе. — Он молчит? — спросил Дэвид. — Пока да. Но адвокаты у него хорошие. Не удивлюсь, если через неделю выйдет под залог. Дэвид отставил чашку так резко, что чай плеснулся на скатерть. — Не выйдет. У нас есть доказательства. Показания Брагина. Того врача в Рыбацком. Мои записи. — Твои записи, — Рита посмотрела на него с усмешкой, — это не доказательства. Это частное расследование. В суде их могут даже не принять. — Но папка… — Папка, которую Анастасия передала в ФСБ, возможно, уже вернулась к тем, кто её составлял. Ты наивный мальчик, если думаешь, что такие вещи не исчезают по пути. Я смотрела на них, и в голове что-то щёлкало, складывалось в новую, не до конца понятную картину. Рита была права. Мы слишком легко поверили, что победа — это арест Воронцова. Но власть, которую он копил годами, не исчезает в одночасье. У него были друзья, партнёры, должники. Люди, которые держались за него, потому что он держал их тайны. И теперь, когда он пал, эти тайны могли стать самым опасным оружием. — Нам нужно выбраться отсюда, — сказал Дэвид, и в его голосе снова зазвучала та стальная нотка, которая делала его Дэвидом Фарфором, охотником. — Мы не можем сидеть в этой клетке и ждать, пока они нас найдут. — Кто «они»? — спросила я. — Не знаю. Но они есть. Тот, кого называли Коллекционером в Новой Голландии. Его люди до сих пор ищут куклу. Им плевать на Воронцова. Им нужно то, что в медальоне. Рита покачала головой. — Вам нужно залечь на дно. Исчезнуть. Хотя бы на месяц. — Куда? — У меня есть знакомые в лесу под Выборгом. Домик, глухомань. Ни телефона, ни электричества, только печка и лес вокруг. Там вас никто не найдёт. — А как же Анастасия? — я вцепилась в край стола. — Она одна в городе, с этими документами, с медальоном… — Анастасия под защитой консульства, — напомнил Дэвид. — С ней ничего не случится. А мы — мы для них мишени. Особенно ты. Ты была нанята Воронцовым, ты видела его, ты знаешь, что было в том кабинете. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая тревога, что у меня перехватило дыхание. — Если кто-то захочет заметать следы, они придут за тобой в первую очередь. Ты — свидетель. И ты — та, кто может рассказать слишком много. Я хотела возразить, но не нашла слов. Он был прав. Я была слабым звеном. Бывший опер, без работы, без связей, без защиты. Идеальная мишень. — Мы поедем вместе, — сказала я, глядя ему в глаза. — Или не поедет никто. — Валери… — Я не оставлю тебя. Ты ранен. И если они придут за мной, они придут и за тобой. Вместе у нас больше шансов. Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом его губы дрогнули в улыбке — не той, холодной и расчётливой, а тёплой, почти растерянной. — Ты невыносима, — сказал он тихо. — Знаю, — ответила я. Рита, наблюдавшая за нами с усмешкой, поднялась из-за стола. — Тогда решено. Сегодня вечером я вывезу вас на своей машине. Дорога займёт часа три, если не заметёт. Соберитесь. И, — она посмотрела на Дэвида, — постарайся не истекать кровью по пути. День тянулся медленно, как вязкий кисель. Я перебирала вещи, которые Рита собрала для нас: старые ватники, тёплые носки, консервы, спички, нож. Всё необходимое для жизни, которая не оставляет следов. Дэвид сидел на кухне, перебирая свои записи — те самые, что он вёл годами. Тонкие тетрадки в клеёнчатых обложках, исписанные мелким, аккуратным почерком. — Что там? — спросила я, подходя ближе. — Всё. — Он не поднял головы. — Имена, даты, адреса. Всё, что я собирал двадцать три года. Всё, что привело меня к нему. И к вам. Он закрыл последнюю тетрадь, положил на неё руку. — Если со мной что-то случится… — Ничего не случится, — перебила я. — Если случится, — повторил он твёрже, — найди Анастасию. Отдай это ей. Пусть решает, что делать. И ещё… Он поднял на меня глаза. В них была та самая уязвимость, которую он так старательно прятал. — Прости меня. За всё. За Летний сад. За то, что втянул тебя в это. За то, что не смог защитить. — Ты защитил меня, — я села рядом. — Ты закрыл меня собой. Ты готов был умереть. — Я был готов умереть за правду, — поправил он. — А теперь… теперь я хочу жить. Ради неё. Ради Анастасии. И ради тебя. Он протянул руку, коснулся моей щеки. Пальцы были прохладными, но я чувствовала под ними своё тепло, своё дыхание. — Ты вернула меня из пустоты, — сказал он. — Ты не дала мне стать таким, как он. Коллекционером мёртвых душ. — Ты сам себя вернул, — прошептала я. — Я просто была рядом. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах. Медленно, спрашивая разрешения. Я закрыла глаза. Его губы коснулись моих — легко, почти невесомо. Не так, как в Летнем саду, когда он целовал меня в лоб, ставя печать. По-другому. Как будто мы оба боялись разбить друг друга. А потом я притянула его ближе, и поцелуй стал глубже, жёстче. Больше никакой хрупкости. Только мы, живые, настоящие, на грани боли и надежды. — Эй, голубки, — раздался голос Риты из кухни. — Машина готова. Собирайтесь, пока не стемнело. Мы отстранились. Дэвид смотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видела в Новой Голландии, но теперь он был не ледяным, а тёплым, живым. — Идём, — сказал он, поднимаясь. — Нам пора. Дорога до Выборга заняла четыре часа вместо трёх. Снег валил стеной, дворники едва справлялись, и Рита вела машину медленно, напряжённо вглядываясь в белую мглу. Я сидела сзади, рядом с Дэвидом, который снова задремал, уронив голову мне на плечо. Его дыхание было ровным, тёплым, и я старалась не шевелиться, чтобы не разбудить. Рита молчала. Только иногда бросала взгляд в зеркало заднего вида, проверяя, нет ли хвоста. Но трасса была пуста. Только мы и снег. Домик в лесу оказался именно таким, как она описывала: маленькая изба из толстых брёвен, с покосившимся крыльцом и печкой-буржуйкой внутри. Вокруг — сосны, заваленные снегом, и тишина, такая плотная, что она давила на уши. — Здесь никто не найдёт, — сказала Рита, втаскивая в дом сумки с припасами. — Местные знают, но не болтают. Топор во дворе, дрова в сарае. Колодец за домом. Еды вам на неделю. Дальше — сами. Она растопила печь, поставила чайник, огляделась. — Я вернусь через семь дней. Если будет срочно — в соседней деревне есть телефон. Но лучше не высовываться. Дэвид, бледный, с тёмными кругами под глазами, кивнул. — Спасибо, Рита. Мы не забудем. — Не надо меня помнить, — буркнула она. — Просто живите. Она посмотрела на меня, на него, потом накинула тулуп и вышла. Через минуту мы услышали, как завелась машина, и звук двигателя растаял в снежной круговерти. Мы остались одни. Я закрыла дверь на щеколду, подошла к печке. Дрова горели весело, потрескивали, и вскоре в избе стало тепло. Дэвид сидел на лавке у стола, глядя на огонь. — Ты как? — спросила я. — Живой, — ответил он. — С тобой. Я села рядом, взяла его руку в свои. Мы молчали. Слушали, как ветер гудит в трубе, как снег шуршит по стёклам. В этом молчании не было пустоты. Оно было полным. Полным нас. — Валери, — он повернулся ко мне. — Что будет, когда всё это кончится? — Не знаю. — Я посмотрела на него. — Но я хочу узнать. Он улыбнулся. И я улыбнулась в ответ. За окном падал снег, засыпая наши следы, заметая дороги, которые привели нас сюда. Впереди были дни, недели, может быть, месяцы в этом лесу, в этом маленьком доме, где нас никто не найдёт. Время для заживления ран, для того, чтобы научиться быть вместе, не боясь потерять. А за пределами этого леса, в городе, который остался за сотню километров, продолжалась жизнь. Воронцов сидел в камере. Анастасия встречалась со следователями. Кто-то рылся в папках, кто-то заметал следы, кто-то ждал своего часа. Но здесь, сейчас, была только тишина. Только снег. Только мы. Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как его рука обнимает меня за талию. В печке догорали дрова, и последние угли отбрасывали на стены золотистые тени. — Ты веришь, что мы сможем начать сначала? — спросил он. — Я верю, что мы уже начали, — ответила я. И закрыла глаза. Снаружи падал снег, и в его белом безмолвии тонул весь мир — все тайны, все страхи, все прошлые жизни. Мы были здесь, в стеклянном доме посреди зимы, и впервые за долгое время я чувствовала, что не нужно никуда бежать. Не нужно ничего искать. Всё, что нужно, было рядом.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Сны в ту ночь не приходили. Или приходили, но растворялись в тепле печки, в ровном дыхании Дэвида, в шорохе снега за окном. Я лежала с закрытыми глазами и слушала, как бьётся его сердце — медленно, уверенно, как будто отсчитывая время, которое нам ещё отпущено. Под утро я провалилась в небытие — без снов, без образов, только чёрная, тёплая глубина, из которой не хотелось возвращаться. Очнулась от холода. Печь прогорела, в комнате стало зябко, изо рта шёл пар. Дэвид спал, привалившись к стене, его голова съехала мне на плечо, и он был тяжёлым, тёплым, живым. Я осторожно выбралась из-под него, подкинула дров в печку. Огонь ожил, лизнул сухие поленья, и по комнате разлилось спасительное тепло. За окном было серо — ни рассвета, ни сумерек, только белая муть, в которой тонули сосны. Снегопад не кончался. Казалось, весь мир замер, засыпанный этим мягким, безмолвным саваном. Я стояла у окна, глядя на лес, и чувствовала, как внутри нарастает странное, щемящее спокойствие. Не пустота, нет. Что-то другое. Как будто после долгой бури море успокоилось, и ты лежишь на дне, глядя вверх, сквозь толщу воды, на свет, который едва пробивается. И тебе не нужно всплывать. Ты просто есть. И это достаточно. — Ты замёрзла, — голос Дэвида за спиной прозвучал хрипло, сонно. Я обернулась. Он сидел на лавке, щурясь на свет, и его лицо было бледным, но уже не мертвенно-бледным, как вчера. Бинты на плече чуть сбились, и я увидела край зашитой раны — ровные стежки, работа Риты. — Я дрова кинула. Скоро станет теплее. — Иди сюда, — он похлопал по лавке рядом с собой. — Посиди. Я подошла, села. Он взял мои руки в свои, поднёс к губам, подышал на замёрзшие пальцы. Дыхание было тёплым, прерывистым — ему самому было больно, но он не отпускал. — Расскажи мне о себе, — попросил он. — Всё, что не рассказала тогда. — О себе? — я усмехнулась. — Что рассказывать? Была опером. Хорошим. Потом… перестала быть. — Почему? — Устала. От лжи, от крови, от того, что мы ловим одних, а другие — те, кто по-настоящему виноваты — сидят в своих кабинетах и пьют чай. Или владеют коллекциями фарфора. Он молчал, гладя мои пальцы. — У меня было дело, — продолжила я, чувствуя, как слова сами текут из меня, как вода из прорванной плотины. — Девушка. Семнадцать лет. Нашли её в парке, под снегом. Изнасиловали, задушили. Я нашла того, кто это сделал. Сынок местного депутата. Двадцать два года. Учился в университете, собирался жениться. Я пришла к нему домой, с ордером на обыск. А там… там был его отец. И следователь из прокуратуры. И адвокат. Они сказали, что улики недостаточны. Что мальчик был у родителей в ту ночь. Что я перепутала. И что если я не забуду эту историю, меня забудут в управлении. — И что ты сделала? — Я ушла. Уволилась. Сначала думала, что пойду в частный сыск. Но руки опустились. Я смотрела на ту девушку, на её фотографию, и думала: какой смысл? Я нашла убийцу, но он ходит по улице, потому что у него есть деньги и связи. А я — никто. И я перестала искать. Перестала выходить из дома. Перестала… жить. — А потом пришёл Воронцов. — Потом пришёл Воронцов, — кивнула я. — И дал мне дело. Про куклу. Я думала, это выход из мрака. А оказалось — вход в другой мрак. Более глубокий. — Но ты не сломалась. — Сломалась, — я посмотрела на него. — Но ты меня собрал. Как эту куклу. Из осколков. Он долго смотрел на меня, потом притянул к себе, осторожно, чтобы не задеть раненое плечо. Я уткнулась лицом в его шею, чувствуя запах его кожи — полынь, дым, что-то горькое и родное. — Я тоже сломанный, — прошептал он. — Но, может быть, вместе мы сможем быть целыми. Мы сидели так, пока печка не разгорелась и в избе не стало жарко. Потом я встала, поставила чайник, нашла в припасах Риты сухари, банку тушёнки. Простая, почти первобытная забота — накормить, согреть, убедиться, что рядом дышит живой человек. Дэвид ел мало, больше пил чай, смотрел на огонь. Я чувствовала, что он о чём-то думает — напряжённо, лихорадочно, несмотря на слабость. — Ты хочешь что-то сказать, — я поставила кружку на стол. — Хочу. Но не знаю, как. — Скажи как есть. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Папка, которую Анастасия передала в ФСБ… В ней не всё. — Что значит «не всё»? — Я видел её содержимое, когда мы вытаскивали её из сейфа. Там были документы на Брагина, на врачей, на приёмных родителей. Но там не было… самого главного. — Чего? — Документов на Воронцова. На его связи, на его партнёров. На тех, кто давал ему деньги, кто прикрывал его всё эти годы. Тех, кто, возможно, стоял за убийством Сергея. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Ты думаешь, Анастасия… — Нет, — он покачал головой. — Анастасия не стала бы их прятать. Она просто не успела их забрать. Или… кто-то успел раньше нас. — Кто? — Воронцов мог их уничтожить. Или спрятать в другом месте. Или… кто-то из его людей вынес их, пока мы были в доме. Он посмотрел на меня, и в его глазах снова зажглась та стальная искра. — Если эти документы существуют, они опаснее всего, что у нас есть. Потому что они не просто доказывают вину Воронцова. Они доказывают, что он был не один. Что у него были покровители. И эти покровители сейчас на свободе. — Ты хочешь вернуться, — поняла я. — Я хочу найти эти документы. Пока их не уничтожили. Пока те, кто их боится, не заметили следы навсегда. — Дэвид, ты едва стоишь на ногах. У тебя пулевое ранение. Если они узнают, что ты ищешь… — Я не пойду один. — Он взял меня за руку. — Мы пойдём вместе. Как тогда. Но сначала нужно узнать, где он мог их спрятать. Я смотрела на него и понимала, что он прав. Если мы остановимся сейчас, если позволим Воронцову и его покровителям замести следы, вся наша борьба будет напрасной. Сергей Макаров останется неотомщённым. Елена — забытой. Анастасия — снова окажется в опасности. И мы с Дэвидом — мы будем жить с этим грузом до конца своих дней. — У тебя есть идеи? — спросила я. — Есть. Воронцов любил символизм. Если он что-то прятал, он прятал это среди своих сокровищ. Не в сейфе — слишком очевидно. Среди фарфора. Внутри фарфора. — Кукла? — Кукла была одной из них. Но не единственной. Я изучал его коллекцию годами. У него есть несколько предметов, которые он никогда не показывал посторонним. Которые стояли у него в кабинете, за стеклом. Возможно, один из них… Он замолчал, прикрыв глаза. — В его особняке сейчас обыск. Все вещи изъяты, описаны, лежат на складе. Если мы попытаемся туда проникнуть — нас схватят. Но… есть другой адрес. — Какой? — Склад на Васильевском. Воронцов снимал его под мастерскую для реставрации. Туда свозили фарфор, который требовал ремонта. Я был там однажды, когда следил за ним. Там есть вещи, которых нет в коллекции. Которые он прятал от посторонних глаз. — Ты думаешь, документы там? — Я думаю, что это единственное место, куда он мог их спрятать, не боясь, что найдут при обыске. Склад арендован на подставное лицо. О нём никто не знает. Даже его ближайшие люди. Я встала, подошла к окну. Снег всё падал, залепляя стёкла, заметая тропинки. Мы были здесь, в этом лесу, в безопасности. И он предлагал вернуться в самое сердце опасности. — Когда? — спросила я, не оборачиваясь. — Через несколько дней. Когда я смогу ходить без помощи. Когда метель утихнет. И когда у нас будет план. Я обернулась. Он смотрел на меня, и в его глазах была благодарность — глубокая, бесконечная. — Ты пойдёшь со мной? — Я же сказала: до конца. — Я подошла, села рядом. — Но на этот раз мы сделаем всё правильно. Без геройства. Без выстрелов, если можно. Только информация, только документы. А потом — отдадим их тем, кто действительно сможет наказать виновных. — Согласен. — И ещё одно, — я взяла его лицо в ладони, заставила смотреть на себя. — Если будет выбор между документами и твоей жизнью — я выберу твою жизнь. Понял? Он накрыл мои ладони своими. — Понял. Мы сидели так, глядя друг на друга, и в этом взгляде было всё — и прошлое, которое мы делили на двоих, и настоящее, которое было только нашим, и будущее, которое мы только начинали строить. За окном падал снег, засыпая лес, дом, все дороги, которые вели в этот мир. Мы были одни в белой тишине, и это было самое безопасное место на земле. Но уже через несколько дней нам предстояло вернуться. Я знала, что мы выживем. Потому что теперь у меня было за что бороться. Не за правду, не за справедливость. За него. За нас. Дни в лесу тянулись медленно, но не тягостно. Мы привыкали друг к другу — не как союзники в бою, а как люди, которым предстоит жить вместе. Это было сложнее, чем стрелять по врагам. Дэвид оказался терпеливым, почти домашним. Он колол дрова — левой рукой, неуклюже, но упрямо. Я ругалась, отбирала топор, колола сама. Он стоял рядом, прислонившись к стене сарая, и смотрел на меня с усмешкой. — Ты когда-нибудь отдыхаешь? — Это и есть отдых, — отвечала я, вонзая топор в очередное полено. — Лучшая медитация — рубить дрова. Древние знали. Он не спорил. Просто стоял рядом, и его присутствие было тёплым, ненавязчивым. Как печка в холодной комнате. Не надо прижиматься вплотную, чтобы чувствовать тепло. Вечерами мы сидели у огня, пили чай с сухарями, говорили. Обо всём и ни о чём. Он рассказывал о своей жизни во Франции, о приёмной семье, которая была холодной, но не жестокой. О том, как собирал по крупицам информацию о своём прошлом, как нанял первого частного детектива, когда ему было восемнадцать. — Я думал, найду сестру и успокоюсь. Что это закроет какую-то дыру во мне. Но чем больше я узнавал, тем больше находил. Воронцов, Сергей, Елена, кукла, блокада… Это как матрёшка. Открываешь одну — внутри другая. — А теперь? — спросила я. — Теперь закрылась? — Теперь я нашёл не только сестру, — он посмотрел на меня. — Я нашёл тебя. И понял, что дело не в том, чтобы закрыть дыру. Дело в том, чтобы наполнить пустоту. Я не знала, что ответить. Слишком много. Слишком глубоко. Я просто взяла его руку в свою, и мы сидели так, слушая, как потрескивают дрова в печке. На четвёртый день пришла Рита. Мы услышали звук мотора ещё издалека — он пробивался сквозь снежную пелену, натужный, упрямый. Дэвид поднялся с лавки, и я видела, как напряглись его плечи. Я схватила нож, стоявший на столе, но он покачал головой. — Это Рита. Кто же ещё. Машина остановилась у крыльца, и через минуту в дверь постучали — условным стуком: три коротких, два длинных. Дэвид открыл. Рита стояла на пороге, закутанная в тулуп, с вязаной шапкой, съехавшей на глаза. Она была бледна, и в её глазах я увидела тревогу. — Заходите быстрее, — сказала она, вталкивая в избу охапку свёртков. — Холод собачий. И у меня новости. Мы усадили её у печки, дали горячего чая. Она отогревалась молча, растирая замёрзшие руки, потом достала из-за пазухи конверт. — Это от твоей сестры, — сказала она, протягивая конверт Дэвиду. — Она просила передать лично в руки. Он разорвал конверт, вытащил сложенный вчетверо лист. Читал молча, и я видела, как меняется его лицо — от напряжения к удивлению, потом к холодной, сосредоточенной ярости. — Что там? — я подошла ближе. — Анастасия нашла в папке ещё один документ. Который не передавала. Она оставила его на случай, если мы понадобятся друг другу. — Он поднял на меня глаза. — Там список. Имён, адресов, банковских счетов. Те, кто финансировал Воронцова. Те, кто получал от него компромат. И одно имя… одно имя я знаю. — Какое? — Коллекционер. Тот, кто послал людей в Новую Голландию. Тот, кто охотился за куклой. Он не просто покупатель. Он партнёр Воронцова. И он всё ещё на свободе. Рита, услышав это, покачала головой. — Я говорила, что дело не закрыто. Воронцов — только верхушка. Корни уходят глубже. Дэвид сжал лист в кулаке. — Теперь я знаю, где искать. Склад на Васильевском. Там, среди фарфора, спрятаны не только документы. Там ключ к тому, кто стоит за всем этим. Он посмотрел на меня. В его глазах был вопрос. — Мы едем завтра, — сказала я. — Рита, ты сможешь нас подбросить до города? — Смогу, — она кивнула. — Но только до окраины. Дальше сами. — Хорошо. Я подошла к окну. Снегопад стихал, и в сером небе проступали первые разрывы — бледные, болезненные, как первые лучи после долгой ночи. — Завтра, — повторила я, глядя в эту светлеющую мглу. — Игра не окончена. Она только начинается. За моей спиной Дэвид поднялся, подошёл, встал рядом. Его рука легла мне на плечо, тёплая, уверенная. — Вместе, — сказал он. — Вместе, — ответила я. И в этой тишине, в этом маленьком доме посреди заснеженного леса, мы ждали завтрашнего дня. Последнего дня нашей войны. Или первого дня нашей новой жизни.