Часть 8

      Горячие ладони нежно поглаживали округлые упругие бедра, пока сидящая на его животе девушка медленно двигала тазом вперед-назад. Ее тихие стоны ласкали слух Герцога, пока он наслаждался видом покачивающихся грудей с нежными розовыми сосками. Обвив одной рукой талию Мары, Курт притянул ее к себе. Обхватив губами один сосок, он начал втягивать его в себя, посасывая. Прижав его голову к груди, ведьма выдохнула со сдавленным стоном, запрокинув голову. Член неторопливо скользил внутри девушки и терся о стенки влагалища, упираясь в матку, заставляя ее сдавленно постанывать при каждом движении.       Сильнее прижав Мару к себе, Дьявол перевернулся, подмяв ее под себя. Ощутив приятную тяжесть мужского тела на себе, она с какой-то благодарностью выдохнула, обняв ногами его бедра, позволяя члену входить в нее еще сильнее. Подтолкнув ее тазом, оберфюрер провел кончиком языка по бьющейся жилке на ее шее, прикусив мочку ушка, когда ведьма запрокинула голову. Прикусив губу, девушка сдавленно промычала, закрыв глаза, полностью растворяясь в ощущениях. Внизу ее живота зарождался спазм, дарующий ей сладострастное мучение, которое ей хотелось продлить как можно дольше.       - Как же я хочу слышать твои стоны, - горячий шепот обжег ухо, и Мара на секунду открыла глаза, взглянув на Герцога, видя лишь очертания в темноте.       Еще толчок. Головка уперлась в матку, пробудив еще одну волну в теле. Запрокинув голову, ведьма сдавленно простонала, извиваясь под Дьяволом, умирая от желания. Но тут же подавшись вперед, сильнее прижимаясь к нему, она обняла шею мужчины, впившись губами в его плечо. Мощный спазм сдавил низ живота, сжимая стенки влагалища вокруг головки, теперь с трудом двигавшейся внутри. Заскулив, Мара заметалась на кровати, то извиваясь, то, наоборот, сжимаясь, словно пружина, готовая к прыжку. Приподнявшись и встав на колени, Курт обхватил руками бедра девушки, подтягивая их на себя, ускорив толчки, вгоняя ведьму в экстаз. Сжав челюсть, тяжело дыша от переполняемого напряжения, мужчина упивался зрелищем, которое ему открылось. Ведьма металась на кровати, сжимая пальцами простынь, жадно глотая воздух. Ее горячие стоны заполнили комнату, и Курт не сомневался в том, что охранявшие штаб солдаты не только все слышат, но и уже имеют сильный стояк, мечтая поскорее закончить дежурство и отправится к какой-нибудь местной девке.       - Громче! – хрипло усмехнулся Дьявол, делая еще один мощный толчок, чувствуя, как семя изливается из него.       Мара прогнулась, запрокинув голову, издав протяжный стон, сжав так сильно простынь, что костяшки ее пальцев побелели. Склонившись над ней, мужчина хрипло дышал, изливая семя, содрогаясь от мелкой дрожи оргазма.       Смотря в черноту потолка, Курт чувствовал, как приятная дремота наваливается на него, а опустошенное от желания и напряжения страсти тело требует отдыха. Положив голову на его плечо, Мара обняла оберфюрера одной рукой, практически сразу уснув. Ее еле слышимое дыхание чуть касалось его кожи. Приподняв один уголок губ, мужчина медленно погружался в приятную черноту сна, позволив себе отбросить все мысли, ощутив себя… счастливым?       - Иди хоть немного вздремни, - заметил Иваныч зевоту своего товарища, начавшую мучить его уже как часа два назад.       Они прибыли сюда, как только командиру сообщили, что отряд Шарапова пропал. Странное дело, люди пропали, а следа не оставили. Дойдя до условного места, а именно - развалин недалеко от болота в лесу, отряд остановился в них, застигнутый туманом, появившимся ближе к вечеру. Место это было хорошее: с одной стороны, была видна часть леса, и если кто-то посмеет приблизиться, то его сразу же можно будет заметить, а с другой – руины подпирало болото, которое к тому времени уже расширило свои границы, не смотря на такое позднее для разлива время. Было решено остаться тут до утра, чтобы не попасть в темноте в трясину и не увязнуть в ней.       - Нет, - растянуто из-за зевоты ответил Сергей, прикрыв ладонью рот, при этом зажмурившись; сон так и морил, но он старался гнать от себя наваждение, - Если усну, ты это… буди. Понял? – сильнее нахлобучив шапку-ушанку на голову, укутался в грязный тулуп, немного порванный на рукаве.       - Если что и будет, то нас Верный предупредит, - ласково отозвался Иваныч, погладив сидящего у ног пса – русскую овчарку с большими грустными глазами, подняв голову собака посмотрела преданно на человека, гладившего его.       Усевшись на импровизированный стул, сделанный из ящика с патронами, который успели унести с собой, Сергей закурил, с прищуром всматриваясь в туман. Его собеседник – Иваныч, а точнее Иван Иванович с его верным помощником устроились у противоположной стены на кинутом на пол тулупе. Они заняли довольно удобную позицию – практически у самого входа, но из-за расположения узкого коридора дежурных не было видно.       - Слыхал, - начал Сергей после небольшого молчания, повернув голову к Иванычу, пока тот всматривался в туман, в котором тонули деревья, погрязшие в снегу, видневшийся из-за приоткрытой двери, - Иваныч!       - Ну что? – отозвался тот, укоризненно глянув, так как уже начал мысленно писать письмо домой, а тут - отвлекают.       - Иваныч, слыхал, тут деревня есть? И вроде как не так далеко, всего-то через лес пройти к реке.       - А что тебе деревня? – не понял Иваныч, снова проведя ладонью по голове собаки.       - Так туда можно будет сходить, - с нотками обиды и непонимания ответил Сергей, словно то, что его собеседник не понимает намека, сильно задело его, - А если там можно будет найти кров? Хоть поедим по-человечески.       - Все ты о еде, - усмехнулся собеседник, передразнивая.       - А то ты не о том? – не унимался все Сергей, хотя тоже заулыбался; все-таки поесть не консервов да протухшего хлеба, а жаркого с картошкой или поспать на мягкой кровати, а не на сырой земле, укрывшись тулупом у костра, - Поговорим с комрадом – может отпустит на разведку?       Женщина перекрестилась, а потом заплакала, спрятав лицо в ладони. Подойдя ближе мужчина лет семидесяти хотел положить ладонь на ее плечо, чтобы успокоить, но не решился, отмахнувшись, что-то пробубнив себе под нос. Отойдя от нее, он посмотрел с грустью на лежавшего на полу Феодосия – того самого мужика, который когда-то возвращался домой по дороге мимо дома, в котором сейчас живет главный у этих нелюдей. Не обращая на плач, сам Феодосий спал, свернувшись калачиком, иногда дергая ногой во сне да тихо поскуливая, словно пес, - видимо, снилась какая-то погоня, скорее всего за зайцем.       - Тьфу ты, черт тебя дери! – выругался мужчина, стоило ему подумать про зайцев и погоню за ними.       Подняв заплаканное лицо, женщина снова отвернулась. Ее плечи содрогались, а в комнате с новой силой послышались всхлипы.       - Настасья, ты это дело прекращай! – придав своему голосу более строгий тон, мужчина хотел что-то еще сказать, но не успел, так как его перебили.       - Да как же? – воскликнула женщина, - Как я теперь без мужа?! Не замужем да не вдова, а дети без отцовщиной стали.       - Не смей, - рыкнул на нее мужчина.       - Да как же не сметь-то, Степан Ильич?! – возмутилась Настасья, поднявшись, упирая руки в боки, - Как не сметь!? Ты только погляди на него, - она ткнула пальцем в Феодосия, проснувшегося от крика и с удивлением смотрящего на них, но потом понявшего, что орут не на него, положил голову обратно, погрузившись во все тот же прекрасный сон про зайцев, - Да что это муж? Не муж это! А дети-то постоянно спрашивают меня, чего это тятька на четвереньках, как собака, бегает да соседских ребятишек за пятки кусает.       Представив себе эту картину, мужчина постарался как можно сильнее опустить уголки губ вниз, чтобы не показать улыбку, так как картинка в голове получилась сильно яркая и живая: «Феодосий с его животом скачет, как козлик в припрыжку, за детьми и кусает их за пятки.» Заметив это, женщина сдвинула брови к переносице, сжав губы так, что они превратились в тонкую ниточку. Она снова села за стол, приготовившись плакать, но вдруг резко выдала:       - Это все ведьма!       - Какая ведьма? – испуганно переспросил Степан Ильич, вытаращив глаза.       - А такая ведьма – что в доме Мартына живет с этим… высоченным, - затрещала Настасья, махая рукой в сторону, якобы указывая направление, да и без этого было понятно, про какой дом та говорила, - Ведьма она. Ты ж и сам видел, когда вешали Марысю с мужем. Седая да молода еще, а глазищи-то черные, словно ночь. Это она моего мужа…       Степан Ильич тяжело вздохнул, медленно опускаясь на табуретку, чувствуя, как вся тяжесть прожитых лет резко навалилась на плечи:       - Молчи лучше, глупая баба, не навлекай беду на наши головы. Муженек твой перебрал, да в канаву свалился, где и ударился головой. Видел я его в то утро да не хотел говорить. От Сычихи он шел.       - От Сычихи?! – еще громче возмутилась женщина, покраснев от негодования, так как считала, что это все слухи были, что ее благоверный наведывается к вдове периодически, - Ах ты, черт плешивый! – схватив лежавшую тряпку на столе, она вскочила, замахиваясь на мужа, но тот завизжав спросонья и видя, что его хотят ударить, побежал на четвереньках в другую комнату.       - Настасья! – одернул ее Степан Ильич.       - Я еще покажу этой, - замахала та тряпкой, угрожая вдове, а потом с гневным взглядом повернулась к мужчине, - Но душа моя не спокойна. Верю я, что это нечистого проделки! Ведьма она, я тебе говорю, ведьма, - голос ее стал тише, пока не превратился в шепот, - Чувствует мое сердце, что нечистый все это.       Солнечные лучи слабо пробились через белесую пелену тумана. Светило, что только показалось из-за черного леса, было слабым и уже не обогревало землю, позволяя ночным заморозкам остаться чуть подольше. Воздух, пропитанный морозом и запахом гниющей листвы, казался физическим, вдыхая который можно было ощутить привкус дыхания зимы. Лес вдалеке выглядел нереальным, каким-то сказочным в дымке тумана, что уже полз в сторону реки по полю. Первые снежинки коснулись промерзшей земли, но так и не растаяли.       Вытянув руку, Мара с детским интересом наблюдала, как на ее ладонь упала снежинка, и не сразу, но все же начав таять, но и то медленно. Как вдруг ее обняли. Сердечко на миг дрогнуло.       - Скоро мы уедем, - накрыв ее ладонь своей, Курт поднес ее к губам, оставив поцелуй.       Маленький кусочек зимы, что до этого покоился на коже девушки тут же растаял, стоило ему прикоснуться. Он был живым, настоящим, с огромной внутренней силой... В отличии от нее. Мара не знала, что испытывала – радость это была или же, наоборот, раздражение? Это было вновь странно для нее: ей вдруг стало уютно, когда она ощутила, как руки мужчины прижимают ее к его телу, стараясь укрыть и согреть, но в то же время – это пугало ее.       Развернув девушку к себе лицом, словно почувствовав изменения в ней, Курт строго взглянул в ее черные глаза бездны, отражавшие туманный свет солнца:       - Я увезу тебя отсюда как можно дальше, где никто не будет знать, кто ты и откуда. Ты навсегда будешь моей.       Наклонив голову, Герцог перевел властный взгляд с ее глаз к губам, еле заметно приподняв один уголок рта. Его неукротимый звериной яростью поцелуй был медленным, жарким, воспламеняя желание в девушке, даруя сладкое наслаждение, граничащее с невыносимой пыткой от легкого спазма, который только начал зарождаться внизу живота. Проникнув языком в ее ротик, мужчина начал сплетаться с ее язычком, водя по нему и лаская. Почувствовав, как она прижалась к нему, Курт только сильнее обнял, прижав к себе ее манящее тело, ощутив приятную волну возбуждения.       Ведьма выгнула спину, протяжно застонав, пока распухший член медленно скользил внутри нее. Ее груди мерно покачиваясь в такт движениям, притягательно маня прикоснуться к ним не только руками. Приподнявшись, Дьявол обхватил губами торчавший розовый сосок, начав втягивать его, посасывая. Обхватив одной рукой талию девушки, он прижал ее к себе, перевернув, и, оказавшись сверху, начал делать довольно быстрые и резкие толчки, отчего его половой орган двигался внутри нее еще сильнее и быстрее, усилив трение. Закинув одну ногу Мары к себе на плечо, мужчина навис над ней, жадно впиваясь в распухшие от жарких поцелуев губы, заставляя ее стонать от сладострастного удовольствия.       Склонившись к столу, Курт приложил наушники к уху, стараясь услышать хоть что-то, но кроме помех на этот раз не было слышно ничего. В последние дни радисты то и дело докладывали о некоторых странностях в работе раций – те то ловили странные сигналы, которые было крайне сложно прослушать, так как стоило начать ловить более лучший сигнал, как связь пропадала, то, кроме помех, не было слышно ничего. Вот и сейчас уже несколько часов радисты не могли связаться с базой в Берлине, чтобы получить приказ о дальнейших действиях, да и Герцог понимал, что давно не отправлял отчеты.       - Господин оберфюрер? – позвал стоявший рядом подчиненный, не скрывая своей растерянности от происходящего.       - Проверьте оборудование, - сухо приказал тот, хотя был уверен в том, что оно в полном порядке.       - Может быть местные могли как-то повредить? – предположил стоявший рядом, спрашивая так, словно ожидал поддержки.       В наушнике все еще были помехи, как бы радист не старался найти хоть какой-нибудь сигнал. Все было бесполезно. Дьявол одарил подчиненного тяжелым взглядом, даже не постаравшись повернуть к нему голову, а потом тяжело вздохнул. Где-то под коркой черепа в районе затылка появилось неприятное жжение, зарождая липкий холодный страх, который Курт и старался гнать от себя, но никак не мог – это было странное, необъяснимое чувство, которое он раньше не чувствовал, но сейчас он будто бы падал в какую-то бездну.       Пробираясь сквозь кусты, уже тронутые ночным морозом, Иваныч постоянно поглядывал по сторонам, всматриваясь в пейзаж зимнего болота. Бежавший рядом пес, то опускал голову, принюхиваясь, то поднимал умный взгляд на хозяина, будто ожидая, что тот скажет одобрение или погладит по голове. Сергей и еще двое, что напросились с ними, шли молча, делая осторожные шаги, так же, как и Иваныч, стараясь не шуметь. Получив разрешение на то, чтобы проверить деревню, о которой говорил Сергей, они изредка делали короткие остановки, чтобы свериться с картой, которую сумел перерисовать командир со своей, чтобы те не заплутали да не сгинули в болоте.       - Что ж ты это, дрянь такая, на моего мужика глаз положила?! – закричала Настасья, уперев руки в бока, с негодованием смотря на соседку, несшую ведра от реки, где набрала воды.       - Мужика?! – расхохоталась та, поставив от греха ведра на землю, едва расплескав воду, - Да где ты видела-то мужика у себя? Пес, да и только! Собака плешивая теперь, а не мужик! – ее смех, наполненный злобой и надменностью, привлек еще больше зевак, с интересом наблюдавших за встречей когда-то бывших подруг.       - Собака?! – завопила Настасья, закатив глаза, протянув при этом последний слог.       - Собака! – поддакнула Сычиха, - Еще какая собака, а не мужик! Не мужик и все. Не мужик! Не мужик! – злорадствовала, от чего ее собеседница каждый раз закатывала глаза.       Не выдержав таких оскорблений, Настасья вдруг вцепилась в горло Сычихи, заорав, что есть мочи, что убьет ее, задушит собственными руками. Та орала не тише, стараясь выцарапать бывшей подруге глаза. И кто знает, что случилось бы, если бы не подоспевшие солдаты, начавшие угрожать оружием, благодаря которым женщины и успокоились, но смотрели друг на друга, словно двое кошки, не поделившие миску молока.       - Да будь ты проклята! – плюнула Настасья под ноги, - Чтоб тебя с этой проклятой ведьмой черти в Аду кнутами гнали.       - Нужен мне больно этот пес, чтоб из-за него еще к чертям попадать! – взяв ведра, Сычиха топнула ногой, - Сама иди к ним с ведьмой. Сама виновата, что позарился он по бабам шастать, да не мог удержаться от греха. Вот и наказала его ведьма!       Хотела Настасья выкрикнуть еще проклятие, как вдруг умокла, осознав, что - соседка-то и права, - ведьма же прокляла ее мужа, сотворив с ним такое, а потом перекрестилась.       Только рядом с ней он чувствовал себя спокойнее, будто бы она была тем самым успокоением, о котором только и можно мечтать. Повернувшись на бок, Курт обнял Мару двумя руками, вдыхая ставший таким родным запах ее волос, напоминающий ему о цветах, росших на лугу под утренним солнцем. И стоило ему закрыть глаза, как перед глазами всплывала эта картина, дарующая ему еще больше умиротворения. Приподнявшись, девушка неожиданно для Герцога прикоснулась к его лбу губами, после прижалась к нему. Она не спала, а лишь тихо лежала, безотрывно смотря в окно, где за занавеской виднелась чернота. Чуть касаясь кончиками пальцев ее плеча, Курт уже лежал на спине, подложив руку себе под голову. Сон не шел, да и в нем не было желания. Не сейчас. Хотелось продлить этот момент, чтобы запомнить его навсегда, запечатлеть в памяти настолько, насколько это возможно.       В дверь забарабанили. Кулаки обрушивались на дерево с такой силой, что то трещало, обещая разлететься в щепки в любую секунду. Каждый стук эхом разносился по всему дому, который в какой-то момент стал каким-то безжизненным и холодным.       - Герцог… Герц… Дьявол! – орал с той стороны Штуббе, не переставая бить по двери, срываясь на истеричный вопль, - Курт! Курт, скорее!       Вскочив с кровати, тот только и успел натянуть штаны, чуть не свалившись на пол, запнувшись о свои же сапоги. Ухватившись рукой за ручку двери, тут же рванув ее, Герцог зарычал, схватив одноглазого другой рукой за горло:       - Ты что, поскуда пьяная, совсем страх потерял?! Какого хрена творишь, скотина? – сжав пальцами глотку подчиненного, Дьявол немного приподнял его, - У тебя три секунды. Чтобы убрать свою жирную жопу с моего крыльца и не появляться мне на глаза, пока я сам не позову тебя!       - Ку… Ку… т, - глаз Рихарда закатился, а из горла выплевывался еле слышимый хрип; хватаясь руками за запястье Герцога, он пытался вырваться, задыхаясь.       Надо было придушить этого гаденыша, но почему-то Курт не сделал этого, а совсем наоборот, - разжав пальцы, оберфюрер схватил одноглазого за волосы, поднимая к себе его лицо, когда тот рухнул на колени перед ним. Громко откашливаясь, хватая ртом воздух, Штуббе хотел замотать головой, но Дьявол еще сильнее оттянул его голову назад, нависая над ним:       - Секунда, паскуда! Одна секунда и я прострелю тебе твою тупую башку! – прорычав это, он мигом вытащил пистолет из кобуры одноглазого, приставив дуло к его лбу, - Сука, тридцать секунд!       - Курт, я… Они напали на нас, - умоляющим голосом провыл тот.       - Что ты мелешь? – нахмурился Курт, пытаясь понять, что именно говорит подчиненный.       - Деревенские… они, - продолжая шлепать губами, Рихард пытался ответить, указывая рукой в сторону деревни.       - Десять секунд, - голос Герцога даже не дрогнул, пока он с силой давил стволом пистолета в лоб подчиненного.       - Там это… деревенские бунт подняли, - прошептал испуганный одноглазый, чувствуя, как живот свело от ужаса; десять секунд давно кончились, но оберфюрер все еще выжидающе смотрел на него, не убирая оружия; выждав паузу, чтобы перевести дух, продолжил, - Эти ублюдки деревенские беспорядки устроили: решили напасть ночью на патрульных, чтобы автоматы у них забрать, а потом нас всех перебить.       - Дальше, - прохрипел Курт, впившись острым взглядом в единственный глаз говорившего.       Рихард сглотнул, попытавшись убрать ствол пистолета от лица, но тот вернулось на место:       - Как только бунт поднялся, мы сразу же подавили его. Но несколько солдат пострадало, они сейчас у медиков. Я это… что хотел…       Но не успел он и договорить, как Дьявол кинул оружие перед ним, отпуская волосы одноглазого. Выпрямившись, оберфюрер вернулся в комнату и начал очень быстро одеваться, что-то бормоча себе под нос. Он должен был предусмотреть это – усилить охрану и патрули, казнить еще несколько селян для запугивания, - но в последнее время был занят совершенно другими делами, поддавшись искушению и обладанием совершенного орудия для собственных нужд. И именно сейчас наступило время последствий его инфантильного отношения ко всему, что его окружало, и это нужно было скорее решать.       Опуская руку с зажатым Люгером, Курт с каким-то раздражением проследил, чтобы тело бунтовщика рухнуло. Коснувшись земли, то еще какое-то время дергалось, пока не затихло. Подойдя ближе, Дьявол ткнул убитого носком сапога в бок, убеждаясь, что тот не прикидывается. Поймав взгляд уже мертвых глаз, вдруг ощутил какую-то странную тревогу, тонкой струной, зазвеневшей в груди. В нос потянулась ниточка нового запаха, которого раньше не было, что лишь усилило беспокойство.       - Там! – крикнул кто-то из стоявших позади солдат, а может это был голос одноглазого, слившись через секунду с поднявшимся ропотом толпы, - Пожар!       Обернувшись сначала на голос, Герцог пытался понять, кому именно мог он принадлежать, но вместо этого увидел горящий дом, зарево от которого освещало все вокруг не хуже солнца днем. Осознание увиденного медленно проникало в мозг тонкими иглами, ввергая его в бурю эмоций: непонимание, паника и ужас.       Горел его дом!       Как бы быстро Курт не пытался бежать, захлебываясь ледяным воздухом, ему все казалось, что он стоит на одном месте, упираясь в какую-то невидимую стену, которая не пускала его. Штуббе и еще несколько солдат неслись рядом, кто-то кричал о том, что нужно скорее нести ведра, откуда-то со спины слышалось, что начался пожар, где-то уже звучала сирена, но Герцог не слышал ничего – он видел лишь горящий дом, опасаясь только одного.       В лицо ударил жар. Дьявол остановился, ища взглядом среди тех людей, что стояли тут, больше напоминавших тени, Мару. Тяжело дыша от бега, он рванул вперед, расталкивая толпу, когда понял, что ее фигурки нигде нет. Надежда треснула, как разбитое стекло, разрезая и без того когда-то раненую душу, только теперь ощутившую ту боль, что накапливалась годами, но открылась только благодаря ей – нет, она не была орудием для собственных нужд, не игрушкой в его руках, благодаря которой он мог покорить мир, она была той, кто научил его снова испытывать эмоции, кто по-детски доверял ему.       - Мара! – его крик слился с треском огня, пожиравших дерево, - Мара!       Влетев на крыльцо, мужчина взялся двумя руками за ручку, как вдруг понял, что кто-то заткнул тут палку так, чтобы находящийся внутри не смог выбраться. Ужас окатил Дьявола с головы до ног – девушка все еще была внутри. - Мара! – он слышал ее крик, - Мара!       Взявшись за палку, оберфюрер дернул ее в тот момент, когда рядом с ним появился Штуббе, что-то прокричавший, но из-за треска огня и хора собственных мыслей ужаса, Курт не услышал, что именно тот хотел. Распахнув дверь настежь, мужчина хотел вбежать в дом, как вдруг яркие языки пламени преградили дорогу, распаленные потоком ледяного воздуха. Оттаскивая командира, Рихард что-то орал, найдя в своем теле силу на спасение друга, сопротивлявшегося, как только можно.       Нет-нет! Она все еще была там. Ее можно было спасти! Курт все еще слышал крики, умолявшие спасти ее. Девушка все еще звала его – ее стоны застряли в ушах, пока Герцог пытался вырваться от солдат, что держали его. Охваченный отчаянием, он рвался, пока крыша дома не обвалилась окончательно, похоронив последнюю надежду.       Белый туман тихо стелился над землей, на которую плавно опускались крупные снежинки, принося со стороны леса запах свежести и мороза, но чем ближе Курт подходил к пепелищу, тем явственнее ощущался на кончике языка тот мерзкий запах, исходивший от черных бревен, что накануне пожрал огонь, теперь торчавших, словно руки мертвецов, вырывавшихся из своих могил. Русская армия была уже на подходе, и надо было уходить с этих мест как можно скорее, не дожидаясь приказа главштаба. Отдав указания о сборе, Герцог вернулся на то место, где стоял его дом прошлой ночью. Бредя между обугленными бревнами, он не понимал, что ищет тут или что пытался найти, но в голове все еще звучал ее крик отчаяния и боли, молящий его о спасении, понимая, что ничего тут уже давно нет. Тупая боль рвала сердце, пока мужчина ступал по остаткам штаба, слыша, как хрустят пепел и угли под подошвами сапог.       Как вдруг что-то привлекло его внимание. Что-то лежало под грудой обломков в золе, будто бы спрятанное и открывшееся только ему. Подойдя ближе, Дьявол присел на корточки и, смахнув грязь с неизвестного предмета, обнаружил, что это была книга – тот самый фолиант, благодаря которому он вызвал Мару, - и словно по какому-то волшебству он не был тронут огнем. Лучик надежды засветился легкой искоркой в ледяных глазах, пока Курт раскапывал книгу дрожащими руками, поймав себя на мысли, что он совершенно не чувствует холода.       - Иваныч! – позвал Сергей, когда они, наконец-то, вышли из леса, - Иваныч, твою мать!       Но тот не оглянулся, поправив шапку, осмотрелся по сторонам:       - Чего тебе?       - Ты это, погоди. Может место не то определили, - Сергей уже порядком озяб и теперь пытался погреть руки своим дыханием, сложив ладошки вместе, иногда растирая, чтобы кровь поступила как можно скорее, - Что-то я деревни не вижу, - он еще раз подышал паром на промерзшие от мороза пальцы.       - Я тоже, - подытожил Иваныч, озадаченный таким неприятным исходом, а ведь еще надо будет возвращаться обратно и говорить, что они не смогли найти деревню, хотя и по карте шли.       - Может карта неправильная? – хмыкнул Сергей, засунув руки в карманы тулупа, хотя это не помогло, ему все-равно было холодно.       - Может, - как эхо повторил Иваныч, проводя взглядом по заснеженным полям, расстелившихся перед лесом, как вдруг на глаза попалась телега, которую тянула бурая лошадка, пыхтевшая, как паровоз, выдыхая тяжелый пар из ноздрей, - А ну-ка, пойдем-ка спросим.       Пройдя поле к прокатанной дороге, Иваныч вместе с остальными замахал, привлекая к себе внимание, - то, что это свои, не было сомнений, вот и опасаться было нечего. При виде людей с ружьями и автоматами, мужик, сидевший в телеге сначала было хотел дать деру, но потом успокоился, услышав русскую речь, остановив лошадь, которая громко фыркала каждый раз, когда собака, что была с солдатами, облаивала ее.       - Какая еще деревня? – удивился мужик, услышав вопрос, - Давно уж тут деревни нету. Была, конечно. Вон там стояла, - он махнул рукой в сторону реки, серебрившейся под лучами солнца, - У Туманки – это речка местная.       - Туманка? – уточнил Сергей, раздосадованный больше всех, так как рассчитывал на горячий ужин да теплую постель и рюмочку водки.       - Туманка, - кивнул мужик, - Там и стояла деревня, да только нет ее уж как недели две или может больше. Сжег ее фрицевый изверг, сначала всех жителей уморил, а потом и дома их сжег. Полыхало так, что зарево и в моем селе было видно, - он махнул рукой в противоположную сторону, - А вы это, может быть к нам? Тут недалеко, всего километра два, не более. А у меня дома женушка такие пироги изготовила, - он мечтательно причмокнул.