Часть 1

— Yo soy Maria. Сказала она и вошла в зал кинотеатра. Тёмный и пыльный, как портьеры на входе и перекликающиеся с ними такие же на сцене, где экран. Эти портьеры никогда не выгорят, они не помнят света солнца. Они тяжелы от пыли, а может быть их тянут вниз тонны кадров мировых шедевров, которые они за тридцать лет повидали. За счет этого их внутренний мир богат и самодостаточен. И уж точно более наполнен, чем у жителей квартала Вилья Риачуэло, находящегося в самой заднице автономного города Буэнос-Айреса. Не путать с провинцией Буэнос-Айрес — так снобистски задирая нос скажет вам каждый житель Байреса. Даже самый недалекий и тёмный. Помним же про географическую задницу столицы, а в заднице всегда темно. Как в кинотеатре. В старом кинотеатре на улице Монтьель. Вся красота здешней местности ушла в название. Монтьель. Мон тьель. Mon tilleul. Красиво звучит на французском. Да только ни одной липы здесь не росло. Как и не было ни одного француза. Здесь росли отбросы общества — наркоманы, проститутки, закладчики, сутенёры. В лучшем случае уборщики супермаркетов: такие молчаливые тени, которые работают два часа на рассвете, а потом весь день пьют так, что в глазах темно. Mon tel que. Такой, как. Такой, как и все южные кварталы большого города. Французским в квартале не владел никто. Поэтому квартал жил и не знал, что он такой, как все и одновременно не такой — с отголоском шелеста июльского липового ветра в названии. Мой дед, который умер в прошлом году то ли от старости, то ли от невозможности слушать Пьяццолу на старой тяжёлой, поцарапанной пластинке, был последним человеком, который в квартале знал, что такое Франция. Не говорю, что он знал французский. Но какие-то общие фразы выдернул из плотной канвы французской синематики. За два месяца до смерти деда, поломался старый проигрыватель. «Ушла эпоха» — сказал дед. И в холле старого кинотеатра стало тихо. Наверное смерть ориентируется по звуку, как летучие мыши. Когда настала тишина — они заполонили весь козырек кинотеатра и висели как копченые осьминоги головами вниз. Так в звуковом вакууме смерть и поймала деда. И эпоха действительно ушла. Я не понимал, что и кому хотел доказать дед, устроив из части своего опустевшего, ещё до моего рождения, дома кинотеатр, в котором крутил артхаусное кино. Я рос вслушиваясь в такую странную для моего уха европейскую речь — французскую, итальянскую, польскую и даже русскую. Кино шло без перевода и даже без субтитров. Понять, о чем сюжет было невозможно. — В кино главное атмосфера, — говорил дед, — не сюжет. Эти европейские истории изысканны, как выдержаное вино — с шармом, тайной, загадкой, историей. Если смотреть на них в целом. А если искать в них сюжет, получится дешевое пойло Termidor, которое можно пить только будучи уже слишком пьяным. Никто не удивился, когда после окончания школы я уехал в Европу постигать азы режиссуры, напитываясь воздухом великих Педро Альмодовара и Гильермо дель Торо. Дед умер очень неудачно. Был разгар семестра третьего года обучения, мы готовились снимать первый в своей жизни короткий метр. Уже были нарисованы все раскадровки и освоены все локации. Актёры массовки, прошедшие настоящий кастинг, готовились сниматься впервые в своей жизни в самостоятельных ролях. Это было начало. Empezando. И конец. Final de la película. Дед скончался очень не вовремя. Пришлось бросать всё начатое на однокурсников и ехать в Аргентину. Май выдался в том году прохладным и дождливым. Под завывания судестаты я абсолютно растерянный, впервые в жизни не знающий что делать, сидел в холле кинотеатра за перегородкой «Касса» и смотрел в одну точку. Кофейный автомат не работал. Его нужно было заправлять зёрнами и сухими сливками. Матэ никто не приносил. Я страдал. Но не от отсутствия привычных энергетиков, а от отсутствия смысла жизни. Пытаясь хвататься за реальность, я продолжал крутить кино — старательно заправляя плёнку в киноаппарат. Кино, которое никто не смотрел. Его не смотрели даже когда дед был жив. Поэтому самым бессмысленным местом в кинотеатре была именно касса — там никогда не водилось денег, ни песо. Но не смотря на кинонесмотрение, дед включал свой старый киноаппарат и в дикие джунгли автономного города Айреса проникала европейская цивилизация. Дед неукоснительно придерживался расписания сеансов, которое он составил еще до моего рождения и которое с момента составления было неизменным. Расписание висело в виде афиши на фасаде здания. Буквы выцвели, а колонки с днями недели оставались такими же ярко-красными. И даже при максимальном приближении к стенду казалось, что в кинотеатре идёт НИЧЕГО. Поля с названиями были девственно чистыми. Каждый день в кинотеатре крутили пустоту — репертуар для исключительных гурманов. Хватаясь за многлетнюю традицию, как за палку-проводник из мира мёртвых в мир живых, я продожал заправлять киноаппарат плёнкой, чувствуя себя Богом — что бы не происходило в мире внешнем, моя работа была неизменна. В один из таких осенних майских вечеров явилась она. Прошелестела мокрыми многослойными юбками. Прозвенела золотыми цепочками на ногах. И так радовалась, что казалось не изящная ювелирка обвивала её острые щиколотки, а оборванные кандалы, браслеты наручников, которые почему-то очутились на её ногах. Это было неправильно — наручники на ногах. Но она была вся неправильная. На улице такой, как все, она была не такой, как все её жители женского пола. Она не была проституткой, она не была наркоманкой. Чокнутой мамашей выводка грязных детей она тоже не была. Она была пришлой. В ней это сразу читалось. Она была солнцем. Солнышком. Она была музыкой. Если бы её увидел Пьяццола, он бы узнал в ней свою Эгле и воскликнул, что она не может принадлежать никому. Она прошлась по пустому залу, горделиво неся собственную осанку. Растрёпанные светлые волосы путались как восходовые слепящие лучи. А во взгляде и голосе был лёд. — Yo soy Maria. Это были единственные слова, которые я услышал от неё.