Часть 2

Она приходила каждый день. Ровно в 21 час открывала дверь, шурша юбками, звеня цепями подходила ко мне, кивала не поднимая взгляда, и не сказав ни слова проходила в зал. И я её уже ждал, готовился, как к свиданию. Перебирал в уме варианты в юбках какой расцветки она будет сегодня. И не угадывал — она меня каждый раз удивляла. А может быть она читала мои мысли и из вредности делала наоборот. Это тоже было в её характере. Я знал. Откуда не знаю, но на третьей встрече у меня было абслютное впечатление, что я её знаю давно. Еще до рождения. Где-то там кувыркаясь в пушистых облаках мы дали клятву найти друг друга на земле и узнать с первой встречи. Я каждый раз заправлял в киноаппарат неизменного «Генриха IV» Беллоккьо. И каждый раз она его досматривала до конца. Я не понимал, что можно каждый раз пытаться увидеть в довольно странной ленте о довольно странной личности, городском сумасшедшем, потерявшем память и себя, выдающем себя за другого, известного, великого. Была бы моя воля, я бы познакомил эту красавицу с действительно достойными, в моём понимании, шедеврами мирового кинематографа. Но каждый раз, когда я хотел сменить репертуар на вечер и в руках оказывалась коробка с другим фильмом, внутри коробки меня ожидал бессменный Генрих. Если бы моя Мария пришла в другое время, она, возможно, могла бы увидеть остальной репертуар старого кинотеатра. Ведь находились же другие фильмы в другое время — все ленты лежали в коробках, согласно своим названиям. А в 21.00 повсюду меня караулил сумасшедший Генрих. Появление в репертуаре этой малоизвестной картины может быть и удивило бы постороннего зрителя, но меня уж точно нет. Саундреком к этой итальянской чуши было незабвенное Забывание. Великий «Обливион» Пьяццолы. Вероятно именно из-за музыки этот фильм удостоился места в дедовой коллекции. Может Мария тоже приходила в этот забытый всеми киноаид ради Забывания? Хотя откуда она могла узнать, что в 21.00 по программе именно он? Афиша на входе стёрлась до полного забвения. Но ведь как-то же она узнала об этом кинотеатре? Наверное, таким же способом она разведала и о Генрихе с Обливионом? В четвёртый день её посещения произошло чп. Прямо посередине картины оборвалась плёнка. Аппарат сразу же застрекотал как бешенный, прокручивая маховик вхолостую. Я вбежал в будку киномеханика, ловя танцующую сумасшедший контемп вторую часть ленты, которая продолжала вертеться на диске. Ещё не показанный кусок кино валялся на бобине в углу — вероятно его отбросило при разрыве плёнки. Около четверти часа я возился с непослушным мотком кадров, приводя его в порядок. Разорванную и смятую часть пришлось обрезать и склеить по живому. Всё это время на экране сияло белое пятно. Но из зала не доносилось ни единого возмущения. Наверняка Мария ушла. Это логично, кто же будет ждать неизвестно чего. Ведь я, увлёкшись спасением ненормального ленточного червя Генриха, даже не озаботился предупредить свою зрительницу о происшествии. Заглянув в зал через окошко аппаратной я увидел то, чего менее всего ожидал видеть. Мария была в зале. И даже не так — она была на сцене. Ее щёки разгорелись пламенем, волосы спутались, а на лице сияла улыбка. Женщина сделала два реверанса, поклонилась и почти не касаясь земли полетела на выход. Я впервые увидел, как она смеётся. Это невыносимо. Это невыносимо прекрасно. Пока я продирался сквозь оборудование, завалившее лестницу на второй этаж к киноаппарату, от моей феи не осталось и следа. Даже запаха — она не пользовалась духами. Я был огорчён. Я был угнетён. Я злился на судьбу. На киноаппарат. На самого Генриха. Я был уверен, что Мария больше сюда не придёт. Но я её ждал. Я заправил целую копию Генриха, оказавшуюся в коробке со «Сладкой жизнью» Феллини. В тот день я был чрезвычано рад тому факту, что в 21.00 все фильмы в старой кинотеке становились Генрихами. Я заправил кофейный аппарат колумбийской арабикой. Я заказал холодный матэ. Я не знал, чем ещё приманить Марию в мой кинотеатр. Я даже хотел почистить афишу на улице. И для этого впервые вышел на солнечный свет за месяц пребывания в старом кинотеатре Аргентины. Но афиши на улице не оказалось — её кто-то стащил на дрова. Или просто так по шалости. Я огляделся вокруг на старые перекошенные дома и у меня опустились руки и мысли. Мария не найдёт меня больше — все строения на улице Монтьель были похожи в своей депрессивной одинаковости друг на друга. Найти среди них кинотеатр без вывески и афиши на фасаде невозможно. Ажитация покинула меня. Я зашёл за перегородку «Касса», положил голову на руки и заново нашёл ту точку, в которуя я смотрел при первой нашей встрече. Киноаппарат уже работал. На часах было 21.00. Дверь открылась и нежносиреневый ворох юбок зашелестел по полу. — Yo soy Maria. Сказанные медовым с корицей бархатным голосом вывели меня из забытья. Я поднял глаза на мою гостью. Глаза у нее были тоже цвета ароматной корицы.