Часть 5

Оседлав внезапный ночной порыв доброго ветра, моя Мария на одном дыхании пролетела безлиповую улицу Монтьель, едва касаясь штрих-кода пешеходного перехода, пересекла проспект Коронел Рока и минуя ворота автодрома вошла в ночной замерший парк. Долгожданную гостью встретило дружное тутти полуночной симфонии в исполнении цикад, сверчков и многоножек. Когда главная и побочная партии сошлись конфликтом в разработке, Мария прошла темные заволосившиеся хаотичным ростом деревьев байресские джунгли и вышла на раздорожье парка Рибера Сур. На стретто трёх дорог зловеще возвышался пьедестал из трёх ступеней, а на трёх вырастало тридцать три: на малом пьедестале был пьед ещё грандиознее — лестница из побитого жизнью камня уходила в небо. С освещением в парке проблем не было — нет освещения, нет проблем. Я вглядывался в угольно-чёрную ночь, видя в ней лишь отражение своих иллюзий. И только Мария чистой белизной своих одеяний раздвигала тёмное пространство и высвечивала его изнутри. Когда она добралась до вершины лестницы, взмахом крыла руки большой птицы del Arrabal зажёгся свет — тысячи ярких лампочек открыли миру большой особняк стоящий на вершине. В доме было тепло и уютно. Большие окна в пол освещали внутренне убранство. А ровно посреди конструкции фасада, колыхаясь огромными языками на ветру, из открытых рам вылетали в мир белые газовые шторы, обозначая собою большое пространство свободное от мебели и любого декора. Мария, как большой мотылек, mon gros papillon, бесстрашно впорхнула в открытую пасть светящегося чудовища. Особняк её проглотил не раздумывая и она теперь стала для меня по ту сторону — я наблюдал в ярком свете её темный силуэт: мелкие волны волос переходили в острые плечи, в возвышенности груди, стремясь к узкой талии только затем, чтобы расцвесть большими листьями огромного цветка пышных юбок. Стоя у подножья ступеней я всматривался в фата-моргану светящегося замка Марии сосредоточившись на увиденном настолько, что окружающий мир перестал существовать: исчезли эбеновые абрисы горизонта, мелкая жукотва перестала играть симфонию на своих скрипках и заодно на моих нервах. И только моё дыхание сбитое от напряжения раздражало меня самого. И стук бурлящей крови в висках тоже. Чтобы заглушить столь неприятные проявления собственной плоти из воздуха родилась музыка. Как дома, в моем старом кинотеатре. Отрывистый пунктир дыхания превратился в пульсирующее остинато виолончели. В этом треморе природы ветер перестал быть добрым — широким жестом он сорвал с меня небрежно в спешке накинутый лёгкий тренч и повадился охотиться за моей рубахой. Окружающие деревья загудели многозвучным кластером словно орган, а в небесную музыку терпким сочным звучанием уменьшённого септаккорда влился банденон. Рухнувшими небесами вонзился в адскую музыку гром. А на горизонте, словно продолжение свечения волшебного дома, заиграли в прятки льсьи хвосты молнии. И тут грянул ливень. Лёгким касанием длинных пальцев по роялю выкатывался в музыкальное полотно мелкий жемчуг звуков чёрно-белых клавиш. И стало так легко и горько одновременно. Понятно и таинственно. Я начал понимать Марию, почему она плакала — я сейчас плакал тоже. От переполнявших меня эмоций, от экстаза собственного катарсиса. Я плакал под холодным, зимним тропическим дождем. А Мария не плакала. Несмотря на некоторую похожесть в мелодии — то же нисходящее движение по квинте вниз, то же марсаловое с бургундиевым отливом танго. Но не оно. Сейчас звучала не песнь забывания. Сейчас звучала песнь самой Марии. — Yo soy Maria. Пела она медовым с горчинкой голосом и выгибалась в кебрадесобственной passion fatal.