Часть 4

Когда я открыл глаза, первая мысль была: «Я выжил». Да, я эгоист, как и все живые люди. Но не это ли подтверждает моё существование? Я есмь! А Марии уже не было. И в какой-то момент шальной молнией пронзило голову, от уха до уха, яркой вспышкой боли: — А была ли она вообще? Я схватил себя за волосы, сжал пальцами череп, пытаясь удержать эти глупые мысли там внутри. Чтобы они не вышли наружу и не стали реальностью. Ладони сползли на глаза, и вдавили глазные яблоки с той силой, от которой в чёрном сознании возникали золотистые вспышки огня. На нём бабочки жгли свои крылья и мои воспоминания о ней. Я отбросил руки и в тот миг показалось, что не существует ни старого кинотеатра, ни пассионарных танцев на его сцене, ни того волшебства забывания, что приносила Мария вместе с собой. И тогда, словно касание материнской руки, я его никогда в жизни не чувствовал, но я точно знаю каким оно должно быть: мягким, теплым. Рука матери способна взять и отвести все проблемы, укутать тебя, обвить своей теплотой и дать понять, что всё будет хорошо. И у тебя от этой безусловной любви и нежности подходит большой, размером с Арарат, ком в горле и начинают литься слезы. Это не слезы горя, это летний дождь в тропиках: теплый, приятный и обнадёживающий. И тогда, словно касание материнской руки, мне на запястье села бабочка. А потом ещё одна и ещё. Стайка весёлых крылатых полетела на белый свет экрана. Значит всё есть — и бабочки, и кинотеатр, и Мария. Я выдохнул эту мысль и с чувством ожидания новой встречи с моей большой бабочкой пошел включать киноаппарат. Она впорхнула незаметно. Когда я поднял взгляд проверить зажегся ли луч на экране, намереваясь заправить плёнку, она уже сидела в зале. С той монументальной и безоговорочной неподвижностью, с которой она всегда смотрит кино. Я сжал свое чувство нетерпения, ожидания, предвосхищения в кулак — немного подождать, совсем чуть, ровно столько сколько длится фильм и моя Мария, по его окончании, вспорхнёт на сцену и затанцует прекрасное адажио под небесного Пьяццолу. Нетерпение во мне закипало, нетерпение меня разрывало, оно пёрло, как энергия изо всех чакр и разжимало сжатые кулаки. И я его не удержал. Чем быстрее пройдёт стадия кино, тем быстрее моя Мария начнёт танцевать. Так пошло же оно прочь! Я отбросил «Генриха» позади себя, там ему и место. Я не стал заряжать плёнку в киноаппарат. И вприпрыжку спустился к залу, чтобы не пропустить танец моей Анитры. Но вопреки ожиданиям в зале ничего не изменилось. Мария сидела неподвижно и смотрела перед собой в пустоту. Внезапно её взгляд помутнел, глаза цвета умбры нырнули в цветовой спектр и вынырнули азуритовой синью. Зрачки расширились и началось кино. У неё было свое кино. Оно шло внутри, пока её взгляд был направлен на пустой экран. На экране невыносимой белью слепил свет прожектора не выключеного холостого киноаппарата, а в её взгляде читались все эмоции от переживания сюжета. Какие истории были у неё перед глазами? Что она забывала так ярко, что для этого не требовался костыль даже в виде реального кино? Её собственный фильм приближался к кульминации. Главная героиня страдала, Мария ей сострадала и сопереживала. Переживала с ней? А может переживала заново? Ведь главной в её кино была она сама. Мария везде, где бы не появилась, становилась центром внимания. Экран белым светом светил только на неё, бабочки кружились в танце только около нее, и весь кинематограф сущствующий на земле самоустранился пропуская вперед по красной дорожке её собственный фильм. Я ждал хеппи-энда. В нормальном кино для нормальных людей всегда в конце у всех всё налаживается, все счастливы и дальше перестают существовать. Ведь за счастьем должно идти что-то ещё. А если это счастье на кульминации, что может быть выше его? Значит её кино без глянцевой концовки под воодушевляющую музыку. После её кино зрители не выходят хохоча, бросая недоеденый попкорн в проходы. Ей вообще зрители не требовались — её фильм был предназначен для одного. Одной. Для неё. И она его смотрела. А я подсматривал — случайный зритель не предназначенного для меня шедевра. В воздухе грозовым облаком, разрядами молний собирались титры. Ударил гром, струи дождя стекая вниз по прекрасному лицу смывали всю тяжесть пережитого сюжета и приносили освобождение. Катарсис солёной влагой развязывал скованные цепями внутренней боли крылья и полет начался. С потолка на прозрачных ниточках спускались сверчки, держа в тонких лапках невидимые музыкальные инструменты из сердца которых зарождался долгожданный звук. Высходящие пассажи вступления виолончелей давали надежду, что всё будет по-наростающей — с новыми победами, свершениями, радостями. Но острая секунда вырастающая в тритон вносила тремор в привычное ожидание хеппи-энда. А падающая водопадом Игуасу бескомпромиссная в своей нисходящести и минорности мелодия хоронила эти надежды под звук банденона. Раздвигая эти звуки, как волны в штормовом море, Мария неслась на сцену, заворачиваясь в фуэте из юбок. Они сегодня были девственно белыми и на их на фоне милориевой синью, абсолютным форте, словно главной партией в Симфонии, вступали бабочки. Если Бог существует, то он даёт каждому достойному художнику, хоть раз в жизни, познать момент абсолютного арт-совершенства. Я себя считал ходожником. В глобальном понимании этого жизненного креста. Я рисовал не кистью по полотнам, а эмоцией по бессознательному. Я быстро сориентировался и включил камеру на телефоне. Да, пусть это не киноплёнка, пусть не профессиональный Arricam, но свой 25 кадр я обязательно ухвачу. Я должен запечатлеть красоту этого внеземного откровения обнаженной израненной души. Она танцевала не телом, тело было ведомым партнером. В танго — главное партнер. И эту партию Обливиона вела её душа, а тело уже дотанцовывало, дополняло то, что что заявлено метафизикой внутреннего мира. Это будет шедевр. Это будет шок и откровение среди прожжёного цинизмом мира кинематографа. Все ведущие фестивали будут бороться за эту картину в свой шорт-лист, но ни один её не увидит. Не увидит так, как увидел я. На биты и пиксели разбивались чувства во всех своих оттенках горечи и грусти и складывались в один длинный кадр. Монтаж тут противопоказан, монтаж — это нарезка. А её душу и так нарезали на длинные спирали, больше никакой боли — только синтез, только сращение, только единение. Дух, тело и душа соединились в этом танце и спрятались на хранение в моём телефоне дожидаясь своего фурора на киноолимпе. Мария сделала поклон реверансом, положила ладонь с длинными пальцами на сцену, словно забирая с собой всю энергию, которая могла остаться после её присутствия в этом тёмном месте, и выпорхнула на выход. Не осознавая до конца свои действия, я спрятал телефон с самым ценным кладом во внутренний карман и пошёл за ней. Моя Мария шла улицами окраины ночного Байреса, светлое пятно в тёмной ночи южной столицы, за ней следом летело танго, кобальтовые папийоны стаей и замыкал процессию я.