Часть 7

Мария властно взяла меня за руку и повела за собой. Наша caminadа началась. Мы шли, как и в жизни, в парралельной системе, не пересекаясь, но напряженно держа друг друга в поле зрения. Мария вела. Вела за собой, вела в танце, вела в мир наполненный вошебным ETHERом. Ей не привыкать быть ведущей. Во всех понятных человечеству смыслах этого слова. Осhо adelanteв своей перевернутой в бесконечность восьмерке вдохновляло длинные белые юбки Марии жить свою лучшую жизнь — кружить, завиваться, раскручиваться по спирали, едва поспевая за движением моей дамы: полвосьмерки туда, полвосьмерки сюда. Мария уверенно управляла движением хаотичного космоса своей вселенной — скруткой, шагом, балансом, диссоциацией, юбками, ногами, руками, поворотом головы, легким кивком подбородка. И мною. Я теперь тоже был на её орбите в судьбе вечного спутника, двигавшегося по одной ей понятной траектории. Ее цепкие пальцы, в контрапункте к движению ног, перемещались вверх по моему передплечью, доходя до лопатки. По моему телу проходили тысячи мелких разрядов, похожие на укусы тысяч мелких синих бабочек, которые роем переместились из моего старого кинотеатра, и летая мимо в своем собственном рисунке танго, обвивали нас в гигантский кокон, в котором были только мы с Марией и большой танцпол светлого дома. Всё это пробуждало внутри ощущение несравненной чувственности во всем её спектре: от бойко-дразнящего до хищно-томного. Мария выгнулась, как пантера перед броском. Копна упругих пружинистых белых завитков перелетела с правого плеча на левое — словно верховный повелитель определился ангел он или бес и на каком плече он будет вести её судьбу. В глазах Марии сверкнули молнии, выцвечивая их до тёмно-донной синевы марианской впадины. А ноги жили своей отдельной жизнью — мелких очитос, обрамленных пивотами И прозвучал гром — внезапная парада носком моей свободной ноги остановила Марию в равновесии посреди шага. — Кто ты, Мария? Спросил я то, что не должен был спрашивать любой земной. Но мы были в безвременье и в безпространствьи. И вопрос прозвучал. — Soy la más bruja cantando y amando también! Пропела Мария плавящимся медовым меццо и чуть качнувшись, поведя игриво бёдрами, высвободила ногу из плена. И пройдясь по моей штанине вверх высоким подъемом переходящим в пальцы, разбавила наше танго шикарной люстрадой Она была настоящей ведьмой! Истинной! Волосы разлетались и завивались в полёте на мелкие пружинки, а когда внезапное corte ломало giro в противоположный вектор, завитки подобно enrosque раскручивались в обратную сторону. Её тело пело, а в глазах горели костры инквизиций. И всё-таки не зря на них в средневековье казнили подобных ей. Ведьмы — они на первый взгляд выглядят обычными женщинами. Но когда они попадают в родную стихию в них вселяется дьявол. Мария была одержима — танго, танцем и Люцифером. Наше танго ускоряло свой темп. Мария летела запрокинув голову, вся отдавшись танцу. Ее болео, планео и ганчо высекали искры без оглядки на трёхмерность пространства. Наш летящий кокон пылал огнём и был похож на устремленную в междумирье горящую комету. Мы вращались взявшись за руки, как в детстве, создавая взаимный контрбаланс, кольгаду, чтобы не рухнуть. Если кто-то из нас вдруг перестанет верить партнеру — мы заземлимся, как опавшие листья. И поэтому я верил! Верил ей, моей Марии! Когда она пела танго, котрое никто и никогда не пел. Y canto un tango que nadie jamás cantó Когда она говорила, что все происходящее с нами — сон, который никогда и никому не снится Y sueño un sueño que nadie jamás soñó Сuando un misterio me viene trepando en la voz! Я верил ей. Потому что, когда она пела, пела и смотра на меня, в её голос проникала тайна, которая никогда и никем не была разгадана и не будет. Тайна эфира. Тайна Пятого элемента. Misterium а Ether'y. У оркестра наслаивалась фактура, инструменты звучали сочным форте. Банденон провоцировал меня на неожиданные действия. Для меня неожиданные, а для танго и Марии-танго понятные и логичные. Si el bandoneón me provoca… Tiará, tatá! Я, схватив Марию за талию, резко притянул к себе и усадил на колено. И в этой эффектной кульминации в сетаде Мария меня поцеловала. Она не была нежна. Она была как танго — резка, вздорна, горяча и агрессивна. Танго — это любовь переходящая по натянутой струне в боль. В этом страстном поцелуе Мария безжаслостно, до боли, прикусила мне губу. Le muerdo fuerte la boca… Tiará, tatá! И высвободиться из острого хвата её жемчужных зубок не было никакой, хотел сказать возможности, но, на самом деле, не возможности, на самом деле, не было желания. Моя боль переходила обратно в любовь, попутно цепляя верхние ноты наслаждения. Con diez espasmos en flor que yo tengo en mi ser! В моих спазмах рождались цветы — не синие, не белые, а ярко красные, кровавые! И на вкус они отдавали настоящим металлом — истинные цветы боли. Они обвивали мои сбитые в танце ноги, росли далее вверх по мне, как по стволу векового дерева, обвивали мою шею и колосились лепестками на моих губах — солёные металлические бордовые розы. Когда Мария отринула от меня, так же резко, как и вошла в этот поцелуй, я провёл внутренней стороной ладони по губам, желая собрать и сохранить влагу нашей страсти, но вместо лёгкого эфира на пальцах остался кровавый след. Из искусанных Марией в поцелуе моих губ текла кровавая дорога. В глазах Марии не было раскаяния. Не было жалости. В них была любовь — такая же горячая и резкая на вкус, как кровь. Она провела тёплыми пальцами по моему лицу и солёные металлические розы устремились за ней. Самый ценный металл — платина, движением руки Марии следовал по моему телу. С губ платиновые розы перемещались на шею, с шеи на ключицу, с ключицы на плечо, далее на передплечье. И всюду острыми шипами они оставляли свидетельство страстной любви. Мария точёными ноготками буквально расцарапывала меня всего на мелкие кровавые ручьи. Раны на запястьях саднили. Но это была боль блаженства — я никогда такого не испытывал. И больше не испытаю. Ведь музыка входила в кульминацию, а это значит — срок моих испытаний походил к концу. Мария резким движением повергла меня на лопатки, а острый каблук своих, непонятно как воплотившихся на ней, бордовых туфлей, приставила к сердцу, как нож. Y cada macho a mis pies como un ratón en mi trampa ha de caer! Продолжал звучать её пряный голос. А остриё каблука, ломая рёбра, вонзалось в самое сердце. Брызгами артериальной яркой крови белая юбка расцветала алыми спазмами маков, а я слушал эту музыку и не мог наслушаться, как жаждущий воды грешник в пустыне. Это была до того прекрасная музыка, что пытаясь к ней дотянуться, я улетал всё выше и выше, уже видя своё маленькое, никчёмное тело снизу, под каблуком Марии. Y canto un tango que nadie jamás cantó y sueño un sueño que nadie jamás soñó, Porque el mañana es hoy con el ayer después, che! — Porque el mañana es hoy con el ayer después, che! — Porque el mañana es hoy con el ayer después, che! Отдалялся от меня ласкающий волшебный голос Марии. — Потому что завтра будет сегодня, а вчера после! — Завтра будет сегодня, а вчера после! — Завтра будет сегодня! — Завтра будет! Кровь на юбках запеклась, превращая их белый ворох в чёрные одеяния. Бордовые туфли на острых каблуках трансформировались в не менее острые коньки, как у тех девочек, которых Мария видела на экране моего кинотеатра. — Да будет! Провозгласила Мария распахнув крылья, отъехав на коньках назад. И свет погас.