Часть 11

— Hijo! Cariño! Воскликнула тень и кинулась ко мне. Аbuela Кьяра. Как же я не подумал, что она меня будет искать! Ведь именно её имел в виду доктор, когда говорил о соседке, опознавшей меня по тв. Она была не просто соседкой. Она была для меня триединым женским началом в моём детском мире — бабушкой, мамой и учителем. Когда-то давно юная красавица Кьяра не дождалась из очередного творческого поиска моего ветренного Деда и вышла замуж за совершенно не творческого, но абсолютно надёжного парня по фамилии Сабелло. И потом всю жизнь за это ощущала перед дедом вину. Так говорил дед. Но с высоты прожитых лет я стал понимать его лукавство — не вину ощущала Абуэла пред дедом, а любовь к нему. Которая распространялась на всё, к чему был причастен дед. На меня в частности. Донья Сабелло дома была для меня Абуэлой, а в школе Маэстрой Кьярой. Она преподавала у меня в классе математику. И не только у меня. Обучала она этой науке и моих родителей. Легенда гласит, что дружба между ними завязалась именно на её уроках. Больше легенда в лице моего деда ничего о моих предках не гласила. Но исходя из собственной идиосинкразии к математике, родители мои вряд ли были Лобачевскими. Абу тщетно пыталась мне вбить в голову дискриминанты и многочлены. Причём, это единственное, что я запомнил из всего курса точных наук, последнее исключительно за прикольное название. Абу билась со мной за математику, а я просто бился. Вместо математики. Я сбегал с уроков, а когда меня ловили и возвращали обратно, сидел за партой, смотрел в окно и рисовал в блокноте одинаковых человечков. На первый взгляд одинаковых — они на каждой странице моего блокнота отличались от себя предыдущих. И когда я дорисовывал блокнот до конца и на перемене пролистывал его быстро-быстро человечки оживали, а одноклассники восхищались мною, тем, что я единственный из всего класса мог сделать собственный мультик. Дед тоже радовался такой моей любви к анимации и рисунку. Поэтому не очень-то и ругал за поведение в школе. А Абу только приговаривала что-то об осинках и апельсинках. Дома Абу напрочь забывала о математике — она меня кормила, одевала, у меня даже была собственная кровать в её доме. Так уж повелось, что после весёлых уличных игр в компании братьев Диего и Маурисио, внуков Абу, и после сытного ужина в её доме, я засыпал прямо за столом. Вначале дед меня забирал спящего домой, но я просыпался у него на руках и потом долго не мог уснуть. Поэтому на семейно-соседском совете было принято решение растить меня на две семьи. Сейчас Абу осталась моей единственной семьёй. Она, худенькая и тоненькая старушка, рыдала у меня на груди. — Ихо, малыш, как с тобой трудно. Был маленьким с тобой было нелегко совладать. Я думала ты вырастешь, станешь серьёзнее, а ты вырос и проблем оказалось ещё больше. Малыш, малыш… — Корила меня моя Абу, а я радостно улыбался её упрекам. Как в детстве. — Я чуть с ума не сошла, когда ты потерялся. А потом нашёлся и опять потерялся. О Боги! Я молилась всем Богам, чтобы они тебя привели сюда, когда ты сбежал из больницы. — Видишь, Абу, Боги меня любят. И тебя боятся, поэтому и слушают, — успокаивал я её в своей обычной шутливой манере. — Меня уже ищут? — Да, карино, — мне звонили из больницы, сказали, что с тобой совсем плохо, ты украл чужую одежду и сбежал. — Абу, Абу, ну подумай, если бы со мной была совсем беда я бы не додумался взять одежду. Если бы моя кукушка улетела навсегда, я бы сбежал голым. И бегал бы так по улицам. И не пришел бы сюда. Абу перестала рыдать. Ну и Слава Богу. Абу начала ругаться — Ну тебя! Ты такой же клоун, как и твой дед! — Она улыбнулась и еле дотянувшись погладила меня по голове. Совсем как в детстве. Я улыбнулся ей в ответ. И мы с радостью смотрели друг на друга. — У тебя такая же улыбка, как у него. — Сказала она после длинной паузы. Абу скучала по деду. И никто не знал чего ей стоило пережить его уход. — И такая же тонкая творческая психика. — Продолжила она. — Ты после того как… как… как его увезли… — Абу не могла назвать вещи своими именами: смерть смертью, мою шизу шизой. Наверное потому, что если бы она вымолвила это вслух, оно бы стало реальностью. А так, пока можно об этом говорить эпитетами, оно вроде как и не существует. — Ты пришёл сюда, соорудил шалаш из остатков перекрытий и огрызков старых кулис и больше на улицу не выходил. Ты целыми днями сидел тут — то в зале, то за стойкой рецепции и смотрел впереди себя в одну точку. Ты разрушался так, как рушилось пространство вокруг тебя. Я с тобой разговаривала. Ты меня не слышал. Я приводила врачей. Ты на них не реагировал. Они говорили, что у тебя острая реакция на стресс, давали лекарства, предлагали тебя насильно увезти в госпиталь. Я им не дала этого сделать. Я знала, точно знала, что однажды пройдёт время и ты вернёшься. Абу снова заплакала и снова прижала меня к себе крепко-крепко, словно сама себе не веря, что я вернулся. — Вернёшься таким, как ты был всегда — весёлым, бесшабашным, вихрастым. А вместо этого ты исчез — вначале внутри себя, а потом совсем… — Абу… — Я не знал, что сказать. Как оправдаться. — Ой, — воскликнула она, утерев слезы, — пойдём домой, малыш. Я накормлю тебя ужином, постелю в твоей кровати. Помнишь ее? Я кивнул улыбаясь своему теплму детству. — Она всегда тебя будет ждать в моём доме. В твоём доме, ихо. Дома Абу достала со шкафа свёрток, там были мои документы. — Я забрала их себе, пока ты жил в развалинах. Я-то приглядывала за тобой, чтобы ничего не случилось. Но тебя могли ограбить, поэтому я их спрятала. А это дед отдал мне, сразу когда узнал о своей болезни. Абу протянула мне пластиковую карту и банковские бумаги. — Здесь деньги на твоё обучение. Дед верил в тебя, сынок, и в твой талант. Он мечтал, что ты выучишься и станешь сам снимать кино, а он его будет показывать всем в своём кинотеатре. Мы с Абу вздохнули и помолчали, вспоминая деда. — Абу, что мне делать с кинотеатром? — спросил я у неё совета. Мои мысли разбегались на тысячи направлений и никак не могли собраться вместе. — Он уже больше года в развалинах. — Ответила она. — Как дед попал в больницу, так всё и посыпалось без его присутствия. Как будто его кинотеатр заболел вместе с ним. Но дед боролся за жизнь, а синематика нет. Словно предощущая, что дед сюда больше не вернётся. На эту землю давно положили глаз ритейлеры. Они приходили к твоему деду, предлагали большие деньги за землю, но дед был бескомпромисен — он не даст убить кинотеатр. А сейчас… хранить уже нечего. Я вот что думаю, ихо, ты всё равно здесь жить не будешь, отдай ты им то, что они хотят, но с условием, что в торговом центре, который будет стоять на месте старого кинотеатра, будет новый кинозал. — И он будет носить имя моего деда. — Идея Абу показалась здоровой. Её реализацией я займусь завтра с самого утра. Засыпая в родной детской постели я строил планы на будущее. На ближайшее — на завтра, и на дальнее — как вернусь в Испанию, закончу Университет, найду работу по специальности, выиграю грант, сниму кино, соберу с ним награды на крупных европейских, а может даже и на американских фестивалях, и привезу его сюда, в родной город, на родную улицу, в кинотеатр имени моего деда. Мысли были солнечными. Мечты тёплыми. И в них не было Марии — ведь Мария, оказалась моей придумкой, игрой сознания. Лишь на самом донышке души плескалось разочарование, что моя первая любовь, такая яркая, такая страстная оказалась фантазией.