Часть 10

Палец нажал на квадратик с видео и трансляция началась. На весь экран смартфона раскрылась тёмная сцена, посредине которой прямо в глаза бил свет. Я был в предощущении, сейчас на фоне этого света появится тёмный тонкий силуэт и длинными гибкими линиями нарисует еще одну великолепную историю из жизни Марии. Но секунды на видео шли, а на экране ничего не менялось — белый свет замер в слепящем остинато. На третьей минуте полетели бабочки — их было много, стая, они летали-кружились на белом фоне рисуя странные сюжеты. Но главная бабочка так и не появилась. Таких видео было несколько в моём телефоне и я их всех пересмотрел на замедленной перемотке — вдруг, где-нибудь, хотя бы пикселями мелькнет моя Мария. Видео было. Бабочки были. Марии не было. Не желая себе сознаваться в очевидном, я побежал к дому, к старому кинотеатру на улице Монтьель. Я не сумасшедший и всё понимаю умом, а вот сердце чувствует — Мария есть. Её не может не быть. Я её помню, я её до сих пор чувствую. Она моя. Теперь все было в обратном порядке — заросли парка, замершая в темноте магистраль, потом тихие узкие улицы с покосившимися домами. Перейдя через несколько перекрестков я выбрался на улицу моего детства. Она была точно такой, как и 20 и 30 лет назад. Может быть даже и за 50 лет тут ничего не изменилось. Я подумал, как мне повезло — я всегда могу вернуться в детство, в те же дома, в те же фасады, в те же запахи юности. Те же фонари, которые работали через одного. Но даже это не мешало отличной видимости — над городом взошло светило, и как путеводная звезда освещало мне путь. По дороге встречались знакомые фасады — вот школа, а вот полиция, а здесь жил, а может быть и живёт до сих пор, Мигель из многодетной семьи, в которой выживших детей было одиннадцать вместе с Мигелем. Я заглянул во двор его дома — там по-прежнему на леске, натянутой на трухлявые деревянные столбы, висело детское бельё. Теперь, скорее всего, это уже вещи детей самого Мигеля. В доме напротив жила в полной аскезе и полном одиночестве то ли гадалка то ли ведьма — в любое время дня и ночи у её окон стояли люди. Дед всегда относился к Cheto Соледад с большой иронией. В отличии от пришлых, он помнил те времена, когда яркая вертихвостка Соле, использовала свою природную красоту так же — обаяла и разводила на деньги залетных моряков. И ноги у её прозвища Cheto, котрое обозначает самодовольных и кичливых людей, росли именно из этой эпохи. Сейчас улица была пуста и окна лже-ведьмы были темны и заколочены досками. Видимо, пока я постигал в учении мировой кинематограф, Соледад успела снова стать молодой и красивой и теперь флиртует где-нибудь на небесой шхуне с красавцем-кабальеро. Я немного сбавил ход — наш семейный кинотеатр был недалеко от гадалкиного дома, пару шагов. Но тут реальность изменила мне. Я всеми силами вглядывался в окружающие фасады, но никак не мог найти наш дом. Он был двухэтажным — с вывеской на первом этаже и широкой внешней лестницей на второй этаж, в жилые помещения. Но вместо этого меня окружали развалины, обнесённым таким же убитым забором. Я обошёл квартал — может чёрт меня блудит и я пришёл не туда? Но ноги возвращались каждый раз к разломанному зелёному забору, который был установлен точно по адресу моего детства. Мальчишки, от некуда деть энергию, вынесли одну секцию ограды и она частями валялась вдоль уцелевших штакетин. Я заглянул вовнутрь, словно в бездну — было очень страшно. За забором валялись куски пластика — в прошлом неоновой вывески кинотеатра, а чуть далее, преграждая вход в помещение, стоял старый пустой афишевый стенд. В старом кинотеатре, неизменно, в репертуаре было НИЧЕГО Я отставил аффишер в сторону, включил на телефоне фонарик и вошел во внутрь. Длинный луч света рассекал абсолютную темноту, а когда поднялся вверх — потолок рухнул. Я мгновенно отреагировал — присел, закрыл голову, отчего свет от фонаря заметался по помещению и вызвал невиденную панику у новых хозяев. Упавший, по моим ощущениям, потолок воспарил с криками и писками вверх в свободное пространство, которое было раньше потолком холла, а теперь дырой в вечность. Летучие мыши, оккупировавшие заброшку, растворились в небе, а небо над старым кинотеатром не заканчивалось. Я прошел мимо стойки администратора, которая была в холле чуть ли не единственным сохранившемся местом и это было объяснимо. Над ней оставался потолок — кусок второго жилого этажа здания, от которого на остальной площади остались только развалины. Из холла я перешёл в зрительный зал. Если не смотреть на задние ряды, на которые обвалилось небо и второй этаж, а только на средние и передние места, которые оставались под защитой крыши, зал кинотеатра был живым. На выживших креслах сохранилась даже оббивка цвета ночи, а на сцене — портьеры. Я нашёл центральное место в среднем ряду, именно здесь всегда сидела и плакала моя Мария. И присел. В старом кинотеатре было спокойно, темно и хорошо. Если не оглядываться назад, кажется, что сейчас застрекочет киноаппарат и на экране начнётся новая жизнь. Я перевёл взгляд на сцену. Но вместо экрана там была дыра, в которую создавая эффект света кинопроектора без плёнки, светила полная луна. На этот магический свет можно было смотреть часами. Не шевелясь и не дыша. Периодически на белом фоне появлялись залётные летучие мыши, продолжающие вылетать из дому. Теперь это их дом. Их и весёлой стайки ночных темно-кобальтовых бабочек. У них репертуар был неизменен — они стайками то рассыпаясь на мелкие веснушки пространства, то собираясь в большой хвост, летали к свету. Несмотря на окружающую разруху я почувствовал себя спокойно и уютно. Мне было хорошо. Не хватало только Марии. Внезапно в дверной коробке входа в зал раздался шорох. Летучая мышь запуталась в старом хламе? Потом шаги. Я снова включил фонарик на телефоне и перевёл луч света на вход. И успел увидеть только тонкую, высокую и изящную женскую тень. — Ты пришла!