Глава 4.

♪Cold — Jorge Méndez♪

             Непривычно морозная ночь отчего-то опустилась сегодня на Королевскую гавань. Зима была ещё далека, но холод пришёл, хоть его и не ждали. Гул ветра всегда делал замок по-особенному оживлённым, и этот день не стал исключением. Мне не спалось: то ли перешёптывания ветра не позволяли уснуть, то ли тревожность, вдруг возлёгшая на плечи непосильной ношей.       Вру. Лгу самой себе, старательно не думая о правде, перебирая пальцами каждый ноготок.       Мне приснился сон, и был он воистину отвратительным. Эймонд — друг моего детства и нынешний пленитель — обезумел. Он отрезал головы моей семье — каждому без разбора, уничтожал в них личность, избирательно проявлял особую жестокость. Брату, который погиб несколько дней назад и когда-то в прошлом оставил Эймонду шрам, во сне он выколол глаза, а после насадил его маленькое тельце на пику. Моей матери Рейнире растерзал клинком живот, выпотрошил все внутренности и отдал на съедение псам, заставляя её хладное тело смотреть на это пустым бездушным взглядом. Многие во сне пали от его рук, многие смерти мне запомнились и до сих пор мелькают перед глазами. Зрелище пренеприятное, во всяком случае, повтора видеть я не желаю. А посему не сплю.       На кровати лежать слишком невыносимо, поэтому хожу по комнате, время от времени отчего-то подходя к окну. Нервничаю, сама не знаю почему. Будто внутри все чувства смешиваются в нечто тяжёлое, становятся одним целым, неприятным. И от этого так гадко, даже ком подкатывает к горлу, сбивая дыхание. И кровавые картинки с перерезанными глотками и смертями всё мелькают перед глазами, не переставая.       Зажмуриваюсь. Глубоко вдыхаю кислород. Позволяю себе замереть и досчитать до десяти, медленно выдыхаю.       — Седьмое пекло! — шёпотом ругаюсь, чтобы снять напряжение, настойчиво проникшее корнями в мою голову. Но оно не проходит.       Не помогает ни тёмное небо с удивительно яркими звёздами, ни прохлада, уже пробравшаяся под кожу тонкими нитями льда.       Кажется, ночь обещает быть долгой.       В один момент, когда даже сердце стучит тише обычного, позволяя сосредоточиться на посторонних звуках, слышу шорох в коридоре за закрытыми дверьми. Раньше я всегда слышала переговоры Белых Плащей, оставленных охранять меня от побега, но сегодня, как мне кажется, их там нет. Вот только думать о побеге мне отчего-то совсем не хочется. Я аккуратно, почти на самых носочках, подхожу к выходу, задерживая дыхание. Прислушиваюсь. Чьи-то тихие перешёптывания заслоняет вой ветра, сквозняком пробирающийся сквозь щели. А потом и вовсе наступает тишина. Такая тягучая, противная, укутавшая пеплом беспокойства плечи. Взгляд падает на дверную ручку, которая дёргается от возлёгшей по ту сторону на неё руки. А потом медленно-медленно опускается вниз, заставляя пульс ускоренно стучать в висках. Я стою как будто стала окаменевшей статуей, нет сил и воли сдвинуться с места, смотрю на опускающуюся дверную ручку и почему-то так отчётливо ощущаю на кончике языка привкус… крови?       Внезапно тихий голос, раздавшийся за дверью, окликивает шёпотом того, кто планирует сюда проникнуть. Дверная ручка сразу же возвращается в привычное горизонтальное положение, а я вновь начинаю дышать. Я не помню имени, которое окликнул человек за дверью, либо просто не расслашала его. Не знаю, что за чувства сковывают внутренние органы, но будто бы ощущаю тревогу вовсе не из-за того, что незваные гости почти зашли ко мне.       Я тревожусь не за себя.       Но за кого тогда? И почему столь торопливо бьётся сердце? Быстро, непривычно.       Проходит, кажется, полночи, когда окончательно прихожу в себя. Не помню, в какой момент всё же решаюсь вернуться к окну. Возможно, когда тишина затмевает звоном любой звук, или в момент, когда с улицы доносится вой псов. Пытаюсь забыть всё, что произошло и перестать гадать, кто мог быть ночным гостем, как вдруг резко открывшаяся за спиной дверь напрочь оттесняет мои планы.       Не успеваю толком обернуться, как уже слышу голос убийцы из ночного сна.       — Серения. — В голосе Эймонда слышится лёгкая тревога или, наоборот, твёрдость. — Ты здесь.       Заметив Эймонда Таргариена перед собой, внезапно делаю шаг назад, не понимая, что происходит, и почему он во все оружии посреди ночи вламывается в мои покои. Вновь ощущаю биение сердца, ускорившегося от представшего лица со шрамом, не дававшего покоя мне сегодня во сне.       — Где же ещё мне быть? — вдруг спрашиваю, замечая, как взгляд Таргариена замирает на моём светло-голубом платье — копии того самого, из детства.       — Иди за мной. — Пока одной рукой он удерживает меч, вторую тянет ко мне, но я отступаю.       Не могу. Не смею довериться ему, пока перед глазами мелькают кровавые картинки сна, тем более пока его рука сжимает рукоять меча.       — Серения! — чуть ли не рычит он, подходя ближе, но я закрываю глаза, готовясь к тому, что Эймонд обезглавит меня, как делал это много раз несколько часов назад.       Однако вместо стали, целующей кожу острейшим лезвием, ощущаю твёрдую хватку на предплечье и то, с какой силой Эймонд тянет меня за собой, выводя из покоев. Не нахожу сил сопротивляться, когда ощущаю, с какой болью его ладонь сжимает руку. Он долго ведёт меня по коридору, спускается вниз по лестнице на один пролёт и, распахивая двери, заводит меня в комнату. Закрыв двери за собой и убрав меч в ножны, закреплённые на поясе, прижимает меня к стене. Крепко сжимает шею, вкладывая в хватку всю ненависть и злость.       — Mērch wirioñ , — с яростью чеканит он, приближаясь к лицу. — Ydych chī wir eisiáu rhoi'r gorau i'ch bywyd?       Он сжимает шею всё сильнее, страх мечется внутри, и я понимаю, что вот-вот вовсе перестану дышать, потеряю сознание. Боль сковывает кожу, проникает под неё и фиксируется в районе сердца, принадлежавшего маленькой девочке, которая приходила к Эймонду за поддержкой и точно знала, что он никогда не обидит. Никогда не причинит боль.       — Gadewch, — шепчу от непоступающего воздуха в лёгкие и рвано хватаюсь за его руку, — mi fynd.       Только в момент, когда Эймонд слышит мой хриплый от недостатка воздуха голос, он ослабевает хватку, отступает, сжимая руку в кулак. Он явно недоволен и зол. Таргариен точно убил бы меня при малейшем желании, но не делает этого. Я, наплевав на его мотивы, хватаюсь за шею, пытаясь откашляться и вобрать в лёгкие побольше кислорода. Не осознаю причин подобных действий, а потому не желаю даже смотреть в его сторону, отворачиваюсь, удерживаясь одной рукой о стену.       — В следующий раз ты пойдёшь со мной без лишних вопросов и промедлений.       Краем взгляда замечаю, как Эймонд выпрямляется и складывает руки за спиной. Желаю огрызнуться, отправить его в Пекло, но всё ещё рвано втягиваю воздух.       — А пока попробуй уснуть.       Откашлявшись, я выпрямляюсь и, не желая смотреть на того, чьё имя не хочу произносить даже в мыслях, мельком оглядываюсь, чтобы понять, куда именно меня привели. По одному лишь глиняному макету Старой Валирии понимаю, что нахожусь в старых покоях почившего дедушки, который занимал железный трон до узурпатора Эйгона — Визериса I. Не понимаю, по какой причине оказываюсь здесь, для чего Эймонд Таргариен привёл меня в покои своего отца, но невольно вспоминаю, как, будучи детьми, мы с ним частенько играли у макета, а Визерис ругал нас, когда разбивались те или иные фигурки. Эймонду, как мужчине и по совместительству его сыну, конечно же доставалось больше, да и он был не прочь принимать все ругательства на себя. Таргариен никогда не выставлял меня виноватой.       Однако как же меняются времена.       Очевидным преимуществом покоев почившего короля всегда были размеры. Из-за того, что комната была излишне большой, она разделялась на общий зал и личные покои с кроватью большими увесистыми портьерами.       Не желая более находится в обществе человека, едва ли не задушившего меня несколько минут назад, горделиво прохожу мимо него, направляясь за занавесь, разделяющую комнату, — туда, где находится кровать. Пусть спать мне совсем не хочется, но лишь мысль о том, что я не буду лицезреть Эймонда, уже успокаивает. Тёмная ночь пусть и играет отблесками лунного сияния на гобеленах и балдахинах у ложе, я ориентируюсь, скорее, по памяти, нежели успешно разглядываю вещи в темноте. Дохожу до потухшего камина, замечая тлеющие остатки дров, и понимаю, что покои деда не пустовали. Их занял Эймонд. Он привёл меня к себе, но я всё ещё не могу понять почему.       С чего вдруг Таргариену пришлось выводить меня силой из выделенных мне покоев посреди ночи и вести к себе в комнату? Почему не в темницу? С какой целью он сделал это?       Хочу спросить, поинтересоваться, но ноющие боли в районе шеи и предплечья всё ещё напоминают о том, как Эймонд со мной обошёлся, потому не желаю разговаривать с ним. А мысль о том, что он решит поспать в собственных покоях на кровати, которая сейчас стоит предо мной, и вовсе не радует.       Мои размышления и начавшие заливаться румянцем щёки в один момент прерывает громкий удар во входную дверь. Я чуть ли не подпрыгиваю на месте от неожиданности и силы стука, от которого сердце начинает ускоренно биться в груди. И замираю, проклиная всё на свете за столь неспокойную ночь.       — Где она?! — Громогласный голос Эйгона-узурпатора буквально разрезает воздух яростью, моментально пропитавшей помещение напряжением. — Эймонд, где она? Я отрублю ей голову! Скормлю тело псам, а остатки костей отошлю её шлюхе матери!       Эйгон кричит так, словно желает, чтобы его услышали на Драконьем камне. Я сразу понимаю, о ком идёт речь, ибо не нужно разгадывать заговоры, всё лежит на поверхности. Эйгон пришёл за мной.       — Не помню, чтобы приглашал тебя к себе в покои. — Отдалённо слышу голос Эймонда, который на фоне громкого Эйгона кажется слишком тихим.       Осознание того, что король-узурпатор, которому этой ночью внезапно пришло в голову убить меня, находится так близко, заставляет меня вжаться в угол, где стоит камин, подальше от портьер.       — Я — твой король! И мне не нужно приглашение, чтобы прийти сюда или чтобы казнить эту шлюху! — Его голос срывается с крика то ли на истеричный смех, то ли на рыдания. — Они убили его, Эймонд! Пекло! Они отрезали голову моему пятилетнему сыну, подослали наёмников, а я должен так просто спустить им это с рук? Я убью её! Слышишь? Собственноручно сдеру с неё кожу на глазах её треклятой матери и изнасилую труп.       Слышу приближение шагов, истеричный вопль Эйгона, а после громкий удар о стену.       — Успокойся! Слышишь? Ты этим ничего не добьёшься, только лишишь нас стратегического преимущества.       — В пекло преимущество! В пекло стратегию! Они. Убили. Моего. Сына. Единственного наследника! Они проникли в стены замка, позволили себе пролить нашу кровь! — Рыдания Эйгона вновь прерываются его озлобленным криком. — Но они шли за тобой! Знаешь же, что за тобой, и знаешь причину. Пекло, Эймонд, пусти!       Слышу, как младший Таргариен отшвыривает короля от стены, а затем по грохоту понимаю, что Эйгон теперь лежит на полу. Уличаю звон стали, извлечённого из ножен клинка, и предполагаю, что помимо того, что Эймонд возвышается над братом, он ещё и угрожает ему мечом.       — Эмоциями войну не выиграть. Ты отомстишь им иначе, Эйгон. Отомстишь, если в наших руках останется жизнь дочери Рейниры. — Голос Эймонда, на удивление, звучит тихо и размеренно, пусть и очень твёрдо. — Они отняли у тебя сына, но не выиграли ни битвы, ни войны, лишь разозлили тебя, дабы вывести на эмоции и заставить действовать в ослабленном состоянии. Если ты купишься на это, если будешь так легко поддаваться на каждую их уловку, то проиграешь. Ты не заметишь, как Железный Трон достанется Чёрным, и даже не успеешь пожалеть об этом, ибо голова твоя украсит одну из пик на площади. Не лишайся рассудка, не показывай уязвимые стороны и, в конце концов, слушай, что тебе говорят твои советники.       В один момент становится тихо. Покои наполняет лишь всхлип и обречённый плач Эйгона. Он сдаётся под натиском брата и отчаянно принимает своё бессилие. Понимаю, что после долгого лежания на полу Таргариен-старший всё-таки встаёт, грубо отталкивая брата, и покидает покои.       Выдыхаю, наконец-то позволяя себе издать хоть малейший звук. Виню себя за то, что стала свидетелем столь неприятной сцены, позабыв, что в любой момент могла стать жертвой. Узурпатор пришёл за мной, и если бы Эймонд не увёл меня из покоев, если бы не привёл к себе, тогда бы, возможно, я была уже мертва, изнасилована, истерзана или прочувствовала всё существо пыток на себе. Не знаю и знать этого не желаю. Мысли ворохом омрачают голову, буквально затемняя всё, что происходит перед глазами. Я понимаю, что дышу часто и рвано, не зная, от чего именно. От смерти, что, пройдя по лезвию, едва не настигла меня; от потери своего кузена, который пусть и являлся сыном узурпатора, сам же в свои пять лет был совершенно невинным и не заслуживал такой смерти. Меня переполняют чувства, собираясь большим и ощутимым комом в горле, который, кажется, не покидает меня за всё время нахождения в Красном Замке.       Только когда слышу тихий вздох, обращаю внимание на кровать, куда сел Эймонд. Он, положив локти на колени, скрестил пальцы перед собой и впервые за долгое время как будто осунулся. С тех пор, как он оседлал Вхагар, Эймонд всегда держал осанку, прилюдно выдерживал себя стойко, непоколебимо и высокородно. Но теперь будто позабыл, что здесь помимо него ещё есть люди.       Я наконец-то выхожу из тени, вставая напротив камина, отчего привлекаю внимание Таргариена. Он, будто вспомнив о моём присутствии, сразу же выпрямляется, не желая показывать своих слабостей.       Но я уже видела их, Эймонд. И не раз.       — Мне жаль, — говорю единственное, что удаётся прошептать ничтожно сиплым от горечи во рту голосом.       С одной стороны, всё ещё не верю в то, что мать могла отправить наёмников убить наследника Эйгона, ибо она сама не так давно потеряла сына. Но понятия не имею, что творится в её голове, и проверить никак не могу, потому что нахожусь слишком далеко.       Эймонд тяжко вздыхает, упирается ладонями о колени и встаёт с кровати, возвышаясь надо мной.       — Никому нет дела до твоих чувств.       Он подходит к окну, устремляя взгляд на ночную столицу, а я, кивая каким-то нелепым мыслям в голове, подхожу следом, вставая позади.       — Джехейрис не заслужил такой смерти. Он был слишком мал и не имел ни малейшего отношения к войне. — Касаюсь его спины так легко, словно не желаю, чтобы он почувствовал.       Но он чувствует. И резко оборачивается, перехватывая мою руку и сжимая запястье.       — Как и твой погибший брат, — цедит сквозь сжатые челюсти. — Вот только никому в замке не было дела до твоего горя. Хоть кто-то поддержал тебя, выразил соболезнования?       Я опускаю взгляд, не желая думать о смерти Люка, но Эймонд второй рукой грубо касается моего подбородка, не позволяя мне этого сделать.       — То-то же. Это война, Серения, а на войне страдают невинные люди, в том числе дети. Если ты будешь соболезновать о каждой смерти, не заметишь, как и сама падёшь от чьих-либо рук. — Он хмыкает, опуская руку с подбородка к шее, и слегка откидывает мои тёмные волосы. — Y tro nesaf y byddwch yn dod gyda mi yn ddi-gwestiwn a heb oedi.       Он вновь повторяет то, что сказал мне, когда мы оказались в этой комнате, а я только теперь понимаю, что Эймонд насильно уводил меня из моих покоев, дабы спасти жизнь.       Пусть и для стратегической важности.       — И, Серения. — Он приближается ко мне, едва ли выдыхая воздух на губы, отчего под рёбрами столь внезапно вспыхивают неестественные ощущения, от которых сводит низ живота. — Всё же попробуй уснуть.       И покидает покои, оставляя меня наедине с гнетущим чувством и разрывающим грудь ощущением.