Глава 3.

      ♪The prince that was promised — Ramin Djawadi♪

      Следующие дни проходят для меня так, будто их не существует. Вернее — они проходят мимо. Я не знаю, сколько раз у меня в покоях были слуги и приносили подносы с едой, не знаю, сколько раз они убирали их — всё такие же нетронутые, наполненные яствами. Не имею понятия, сколько раз мне набирали водой бадью, сколько раз меняли постель. Такое ощущение, что я не видела ничего из этого. Ничего не было доступно моему взору, помимо сменяющих друг друга дня и ночи за окном. Я смотрела на солнце и думала о брате, смотрела на звёзды и думала о брате, смотрела на луну и думала… Пекло, я не переставала думать о нём ни на секунду за прошедшие два или три-четыре дня. Чувство потери родной крови бьёт по остальным ощущениям очень сильно, оно перекрывает всё, заглушает, изводит. Это непосильно больно и вместе с тем невероятно тяжело. Невольно думается, а сколько ещё бы Люк мог увидеть, сколького бы мог достичь, а как красивы были бы его дети, которых он мог воспитывать вместе с Рейной. Ничего из этого не будет. Теперь уже нет.       Вместе с болью смешивалась злость. Ярость сжигала меня изнутри, подпитываясь будто самой драконьей кровью. Хотелось уничтожить всех, кто мог быть причастен к смерти Люка, вот только причин я не знала. Было и третье чувство — такое слабое, почти незаметное, но осветляющее весь мрак остальных эмоций. Это была слабая, но ощутимая благодарнасть Эймонду. За то, что заставил поесть перед тем, как сообщил вести, ибо за такое количество времени я бы уже погибла без пропитания. Чего уж говорить, я была благодарна элементарно за то, что он вообще решил мне сообщить эту новость. Таргариен мог утаить это от меня, и не было, казалось бы, никаких проблем. Но он оказался более милосерден и благороден, чем можно было бы подумать. И это я ещё не задумывалась о том, что именно он переселил меня из темницы в мои старые покои.       Однако самого Эймонда я не видела с тех самых пор, как он оставил меня наедине с пожирающими внутренности эмоциями — я даже не помню, как захлёбывалась в собственных слезах первые несколько минут… или часов. Возможно, он позволил мне не показывать слабость перед кем-то, а возможно — не знал вовсе, как успокоить. Нет. Он всегда находил способ. Дело было, конечно, в том, что он не имел права. Это было бы слишком неправильно — пытаться взбодрить своего врага, который находится в плену.       Так или иначе, как сильно бы я ни старалась не думать о Таргариене, именно мысли о нём помогали отодвинуть иные на задний план. Как бы то ни было, война в самом разгаре. А войны не заканчиваются без жертв, и если я не приму этот факт и позволю себе так долго горевать о каждой возможной потере, то никогда не стану полезной. Никогда не смогу стать сильной.       За спиной в очередной раз скрипит открывшаяся дверь. Но, на моё удивление, в этот раз нет той тишины, в которой мне позволяли находиться Септа и слуги. Сейчас всё иначе — шум моментально ударяет по ушам, а сердце пропускает удар, когда я узнаю голос.       — Так вот куда мой брат тебя засунул. — Смех пьяного Таргариена заставляет меня обернуться, и я замечаю на пороге Эйгона с кубком вина в руке. — Прячет мою племяшку, как какую-то шлюху, вы посмотрите. — Он оборачивается к стражам и, смеясь, широко разводит руки. — Ему хоть кто-нибудь сказал, кто её поймал? — Король подходит к одному из Белых Плащей и начинает шептать, усердно ударяя себя в грудь. — Это я! Это всё я! А он забирает всё себе, коллекционирует игрушки. И… — Эйгон подпрыгивает, разводя руки в стороны, нечаянно выплёскивая добрую половину вина из кубка. — Не хочет делиться!       Я неосознанно начинаю дрожать — возможно, где-то в недрах глубины души вспыхивает страх. Я знаю, на что способен Эйгон. Знаю, что он делал с девушками, знаю изнасилованных им прислуг, каждая из которых пропадала из замка.       И именно эти знания подогревают мой страх.       — Серения, милая. — Он подходит слишком близко, напрочь нарушая любое личное пространство, обнимает мерзко — так, что мне хочется сразу же его оттолкнуть — вдыхает аромат моих волос. — Ну-ка, поведай мне, как ты ублажала братца все эти дни. Я всё думал, куда он тебя дел, а он, смотрите-ка, трахает Стронга и молчит! Хотя нет, стой…       Он отходит, наконец-то позволяя мне вдохнуть полной грудью, ибо в его нежеланных объятиях я будто бы вовсе позабыла, как должны работать органы чувств.       — Подожди-ка. — Он выставляет руку вперёд, вытягивая указательный палец. — Зачем рассказывать, если можно показать? — Улыбка Эйгона становится шире, он быстро отставляет кубок на стол и подходит к моей кровати, медленно садясь и разводя руки в стороны. — Ну же, иди сюда.       Он зовёт меня, а я в ответ каменею. Не пойду. Не сдвинусь с места по собственной воле. Знаю, что меня ждёт, знаю, что даже если буду противиться, кричать и драться, он своё получит. Лишит дочь наследной королевы невинности и выиграет хотя бы в этом. Он не позволит мне с честью выйти замуж в будущем. Избавит от статуса принцессы. Он сделает это, а я почему-то всё ещё не сделала ни одного шага в сторону открытого окна.       — Ну же, Серения! — Он начинает злиться, всё более активно подзывая меня рукой. — Не заставляй своего короля ждать. Удовлетвори меня, как Эймонда. Нет! Лучше! — Он смеётся и качает головой. — И не вздумай оставить отпечатки зубов на члене, иначе мне придётся тебя их лишить.       С трудом сдерживаю рвотный позыв, когда представляю, что я действительно склонюсь перед ним в столь унизительном жесте. Мало ему поставить нас на колени, Эйгон хочет, чтобы при этом я окончательно пала, стала для него однодневной шлюхой, приносящей удовольствие.       — Я никогда, — сиплым от волнения голосом произношу медленно, но уверенно, вкладывая в слова всю свою ненависть, — никогда не пойду на это по собственной воле, Эйгон. А если и заставишь силой, я сделаю всё возможное, чтобы ты больше никогда не смог заделать наследников.       Последние слова буквально вырывают из моей грудной клетки утробный рык.       — Вот как. — Он выпячивает и поджимает губы, раздумывая о чём-то своём, взгляд его устремлён в никуда, я даже примерно не могу представить, какое количество алкоголя влил в себя узурпатор. — Так значит следует действовать против твоей воли и не давать тебе излишнюю власть. — Он выставляет руку, указывая пальцем поочерёдно на двух стражей, вошедших в покои за ним, а после переводит руку на меня.       Они понимают приказ без слов и сразу сходят с места, двигаясь в мою сторону, а я поспешно пячусь к открытому окну, наплевав на то, что могу погибнуть, воспользовавшись единственным доступным мне выходом. Я знала с самого начала, как Эйгон вошёл сюда, что если представится выбор между бесчестием и моей погибелью, — я выберу смерть.       Разворачиваюсь в момент, когда стукаюсь поясницей об оконную раму. На секунду смотрю в небо — мне предстоит последний полёт, как жаль, что в этот момент у меня не будет драконьих крыльев. Крепкой хваткой цепляюсь за створку — и вот остаётся лишь подпрыгнуть и перекинуть ноги, как меня грубо хватают за волосы, оттягивая назад под пренеприятнейший смех Эйгона. Плевать на волосы. Я не ослабеваю хватку даже в момент, когда они оставляют голову в покое и хватают меня за талию, начиная рвать платье. Вырываюсь, кричу, но, кажется, ничего не слышу — настолько сильно бьётся внутри сердце, его стук набатом трезвонит в ушах. Милостивые боги, я, кажется, готова на всё, лишь бы не быть изнасилованной Эйгоном Таргариеном, но с досадой ощущаю, как ткань фиолетового платья буквально трещит по швам. В руки впивается с десяток маленьких заноз, но мне плевать, кажется, ещё чуть-чуть — и я совсем перестану чувствовать эмоции. Я не хочу плакать, не хочу вырываться из цепких рук стражей, изо всех сил продолжая держаться за единственную крупицу своего спасения, мечтаю, чтобы всё закончилось здесь и сейчас. И почти сдаюсь.       — Что ты здесь устроил? — Голос — нет — тихий звук просвета среди тьмы, моё секундное спасение, раздаётся со стороны двери, и время замирает.       Стражи больше не оттаскивают меня от окна, а смех Эйгона не раздражает слух. Узурпатор вскидывает руку вверх, и «Белые Плащи» встают по стойке смирно, словно только что не пытались разорвать мои одежды. Я же, избавившись от натиска их цепких рук, поднимаю изодранные клочья ткани в попытке прикрыться от множества взглядов, пусть сейчас сосредоточенных вовсе не на мне.       — Какими судьбами, братец? Желаешь присоединиться? — Хохотнув, Эйгон Таргариен кивает в мою сторону, но вошедший Эймонд не планирует смотреть. Он прожигает взглядом брата, лицо его напряжено так, что виднеются желваки.       — Ты, верно, сошёл с ума. Совет уже битый час ждёт тебя на собрании, а ты напился и решил поразвлечься? — Эймонд, на удивление, расслабленно подходит ближе к кровати, смотря на Эйгона сверху-вниз. — Ещё и с бастардом Стронга, — фыркает от отвращения и морщится. — Как низко ты пал.       — Я-я-я? — тянет узурпатор, упираясь локтём о ложе, на котором уже почти разлёгся. — Это ты притащил её сюда, а не оставил в темнице. Это тебя уже давненько не видели у борделей Шёлковой улицы. Скажи, если ты с таким отвращением о ней отзываешься, то трахаешь, закрывая второй глаз ещё одной повязкой?       Эйгон заливается смехом, запрокидывая голову назад, но долго лежать на месте ему не приходится. Брат ставит его на ноги, поднимая за шкирку, словно щенка, и долго всматривается в лицо, на котором всё стремительнее пропадает улыбка. Смеха уже не слышно. Кажется, всего секунда отделят Эйгона от возможности отдать приказ страже о защите, но он молчит. Почему-то и сами Белые Плащи никак не реагируют на «нападение» на государя, пусть и в лице брата.       — Король нуждается в том, чтобы его сопроводили в покои. Ему необходимо поспать, — сухо бросает Эймонд страже, на что они наконец-то сходят с места и направляются к ним. — Вновь совету придётся принимать все решения без Его Величества.       — Нет-нет! — Только теперь Эйгон выбирается из его рук и тяжело вздыхает, дабы говорить ясно и без запинок. — Я дойду до совета. — Он выставляет руки в останавливающем жесте, когда стражи тянутся к нему, и Белые Плащи, коротко кивая, встают по обе стороны. — Дойду.       — Славно, — бросает Эймонд и в последний раз ловит на себе недовольный взгляд, казалось бы, вмиг протрезвевшего брата.       Я впервые за прошедшие несколько долгих минут сбрасываю с себя оцепенение. Способность чувствовать, моргать и думать возвращается, и я начинаю дышать глубже. Когда Белые Плащи уходят вместе с королём из комнаты, Эймонд устало вздыхает, скрещивая руки за спиной. Он оборачивается ко мне, бросает взгляд на рваное платье, на лицо, почти лишённое эмоций, а после — на открытое окно, у которого я стою. Думает — как и я, наверняка — о том, как всё могло пройти, не окажись он здесь. Отворачивает лицо вполоборота и морщит нос, демонстрируя насколько сильно сжаты челюсти от недовольства.       Подойдёт? Скажет хоть слово? Возможно, задержится хотя бы на мгновение, чтобы одним своим присутствием оказать незримую поддержку, которой нам хватало получать друг от друга в детстве, когда было больно, грустно и обидно?       Нет.       Он молча покидает покои, так и не подарив мне ещё хотя бы один взгляд.       Только теперь, оказавшись наедине с собой, обессилено падаю на колени, прижимая руками к груди то, что осталось от платья, — истерзанные лоскуты. Ненавижу чувствовать себя слабой, но здесь ощущаю себя таковой сполна. И эти эмоции готовы разорвать меня изнутри так же, как стражи разорвали платье. Дабы от меня осталось нечто ненужное, забытое, изуродованное и жалкое.       Сижу в таком положении неоправданно долго, хотя знаю, что должна подняться и вздёрнуть подбородок, ничего не боясь. Обязана смотреть страху в лицо и не дать ничему и никому себя уничтожить. Я справлюсь с тем, что меня пленили, переживу смерть брата и попытку изнасилования. Я смогу. Только мне нужно чуть больше времени здесь — на полу у открытого окна, осознать, что я больше не посмею посмотреть в его сторону, буду бороться, а не искать лёгкие способы покинуть сей бренный мир. Вот только подняться не позволяет даже отсутствие какой-либо сменной одежды. Однако дверь открывается словно по желанию, когда задумываюсь об этом. И меня, на удивление, вмиг наполняют довольно странные чувства расслабленности и спокойствия, даже блаженства.       Я поднимаю голову и замечаю в дверях Хелейну. Рядом с ней, насколько я помню, мои эмоции всегда окрашивались в подобные краски. Возможно, она сама по себе излучает добро и свет. По крайней мере, Хелейна Таргариен, являясь женой и по совместительству родной сестрой Эйгона, никогда не желала моей семье зла.       — Это пройдёт, — с порога говорит она в своей обычной манере — тихо, мелодично и дружелюбно. — Точно пройдёт.       Хелейна неспешно подходит и садится на колени подле меня. Я качаю головой и улыбаюсь сквозь пелену дурацких слёз.       — Всё нормально, — уверяю, вздыхая поглубже, замечая, как слуги, приведённые ею, меняют постельное бельё. — Они не успели сделать мне больно.       Хелейна пожимает плечами и на секунду кладёт свои руки поверх моих, которые всё ещё удерживают лоскуты. Её серебристые локоны всё так же взлохмачены, как во время пасмурной погоды, бледно-фиолетовые глаза красивы как никогда. Она касается ладонью ложбинки между моих грудей и улыбается.              — Тут пройдет. Слышишь? — Она садится чуть ближе и вслушивается, а я не понимаю, что именно должна услышать, кроме биения собственного сердца. — Уже покрывается ледяной коркой. Но ещё растает, ты не беспокойся.       — Хелейна, — зову тётушку, когда вздох замирает от непонимания её слов, но она машет рукой и хихикает.       — Видишь? А ты думала, что настроение тебе поднять не смогу. — Я удивлённо моргаю, но не успеваю понять, в какой момент высохли все слёзы, как Хелейна подзывает к нам одну из служанок и забирает из её рук одежду. — Так, давай-ка посмотрим, что тут у нас.       Она перекладывает охапку тканей к себе на колени и начинает перебирать платья, удивляя меня первым же, попавшим в её руки. Я вскидываю на неё вопросительный взгляд, когда вижу точную копию изодранного на мне платья, а она лишь подмигивает.       — Попросила сшить его с пару недель назад. Вдруг одного тебе было бы мало. Видишь, не зря. — Она улыбается, а я хмурю лоб.       — Но, Хелейна, две недели назад меня ещё здесь не было.       — Знаю. — Она как ни в чём не бывало перекладывает его в мои руки и показывает следующее — от которого я окончательно забываю как дышать.       — Но как?       Я с небывалым удивлением смотрю на нежно-голубое платье моего размера, приталенное, но одновременно воздушное — абсолютно такое же, какое было у меня в детстве. И, как ни странно, я отлично помню тот день, когда оно украшало тело. Помню его как сейчас. А Хелейна произносит те же слова, что возвращают меня в прошлое.       — Если он отдал за дракона свой глаз. То на что он променяет дракона?

~

♪ Tsurumi Island — Adib Mazlee♪

      — Тш, Хелейна, ты опять говоришь загадками, — отвечаю своей молодой тётушке, сидящей в углу на кровати после произошедшего инцидента в главном зале.       Она держится за колени и испуганно смотрит в одну точку.       Мы, как девочки, спим в одной комнате, пока гостим в замке Кораллового хребта из-за похорон Лейны, поэтому нас погнали прочь от разбирательств почти сразу, как Эймонду зашили рану. Мой младший брат Люцерис провёл лезвием по правой стороне лица Таргариена, лишая его глаза и награждая шрамом щёку и лоб. Не знаю точно, что именно они не поделили, меня не было в момент, когда начались разборки, но я слышала что-то про Вхагар. Кажется, Эймонд Таргариен оседлал драконицу, о которой всегда мечтал, — самую большую и сильную из живущих в Вестеросе. Проблема только в том, что по праву Вхагар должна была достаться дочерям покойной Лейны Веларион — её предыдущей наездницы. Вот только Эймонда это ни капли не волновало, судя по всему.       Я, понимая, что не усну этой ночью, выбираюсь из постели и укутываясь в светло-голубое платье, бреду в сторону двери, прекрасно зная, что стража сейчас разбирается с родителями и королём. Выясняют, как Белые Плащи могли допустить столь серьёзное ранение сына государя.       — Если он отдал за дракона свой глаз, то на что он променяет дракона? — шепчет Хелейна перед тем, как открываю дверь, но я лишь шикаю, пугаясь, что она может меня выдать, и выхожу в тёмный коридор.       Где-то вдалеке слышу разборки на повышенных тонах. Моя мать Рейнира спорит о чём-то с Алисентой Хайтауэр — матерью Эймонда. А ведь когда-то они были лучшими подругами, так мне рассказывала мама. Жаль, что сейчас их дружба превратилась в нечто неприятное и непоправимое. Как бы я ни старалась поддерживать общение с Таргариенами, наша дружба гасла как раз из-за родителей. Каждый ребёнок рано или поздно встаёт на сторону семьи, и мы не были исключением.       — Он перешёл границу, когда назвал их бастардами прилюдно, Алисента! Ты прекрасно это понимаешь! — Голос моей матери узнаваем даже среди шелеста ночного мрака.       «Бастарды», — печально проносится в голове, когда осознаю, что это является основной причиной разладов в нашем общении. Чем старше мы становимся, тем больше понимаем, а потому становится сложнее. Дети Алисенты имеют пепельные волосы, истинные валирийцы, несомненные Таргариены. А я и братья из-за тёмных волос стали поводом для сомнений, как у наследницы короля Рейниры и сребровласого смуглого мужа Лейнора Велариона могли родиться мы. И в свои семь с небольшим я уже осознаю многие семейные распри. Правда, от этого легче не становится.       Я иду по коридору замка Веларионов — семьи моего отца, от которого мне досталась фамилия, но не кровь, — здесь находятся покои: мои с Хелейной, моих трёх братьев, чуть дальше Эйгона и почти в самом конце коридора — Эймонда. Общий коридор охраняется на входе стражами, которым нет дела до разборок, и я благодарна Семерым, что они не стоят у каждой комнаты. Тихо подбираюсь к двери, которая должна вести в покои Эймонда, и отворяю её тихо практически незаметно. Вхожу внутрь. Радуюсь, что тёмный коридор с зловещими картинами и громкой ссорой остались позади.       Вижу на кровати Эймонда, сидящего ко мне спиной. Он не слышал, как открылась дверь, поэтому не знает, что я тут. Сидит и смотрит в окно, доступное его взору. Не знаю, на что падает его взгляд — на ночное небо, неполную луну или спящую где-то вдалеке драконицу Вхагар, теперь принадлежащую ему. Но хочу узнать. Подхожу к высокой кровати тихо, практически на носочках, и взбираюсь наверх, слыша громкое «ой» от неожиданности. Эймонд бросает на меня короткий взгляд, пока лезу наверх, и вновь отворачивается к окну. Не позволяет взглянуть ему в лицо.       — Уйди, Сирень, — твёрдо говорит он, а я чувствую себя неловко, понимая, что проделала такой путь по коридору зря.       Смотрю на его спину, замечая, что Таргариен напряжён. Он сидит ровно, прямо, не горбится и, кажется, не планирует спать.       — Эймонд, как ты? — шепчу, кладя ладонь на его плечо, но он сбрасывает руку резким наклоном и отодвигается от меня вперёд. — Ну, Эймонд.       — Уйди, говорю. Глупая, что ли? Не понимаешь?       Чувствую прилив горестных ощущений, от которых хочется плакать. Обида осадком мажет горло, вызывая першение. Пытаюсь проглотить ком, но всё же не могу или не хочу пытаться оправдать Эймонда, хоть и понимаю, что он имеет право злиться на мою семью.       — Не уйду, пока не поговорим, хоть стражей зови. Не прогонишь!       — До чего же упрямая девчонка! — полушёпотом возмущается он, но всё ещё не поворачивается. — Чего хочешь?       — Поговорить хочу, на тебя посмотреть. Узнать, как чувствуешь себя и почему не спишь.       Эймонд усмехается и фыркает, наверняка думая, что хочу я слишком много. Он всегда приземлял мои нужды, хотя, не отрицаю, пытался их выполнить.       — Если посмотришь, уйдешь? — Я утыкаюсь лбом в его спину и киваю на вопрос так, чтобы он почувствовал, не желая прерывать тишину.       Эймонд оборачивается, отодвигая меня от себя за плечи, и подставляет изуродованное лицо моему взору. Позволяет мне вдоволь «налюбоваться» работой младшего брата. Резко вздыхаю от представшей картины, понимая, что вблизи рана выглядит куда страшнее, и вздрагиваю. Отсутствующий глаз Эймонда распорот от лба до щеки. Но я не отвожу взгляд, разглядывая каждый рубец, зашитый синей нитью, каждую неровность, сочащуюся из кривых швов кровь. И вдруг ощущаю боль внутри грудной клетки вместо испуга. Такое привычное и умеренное сердцебиение отчего-то становится незнакомым, ускоренным, ноющим и будто даже колющим порой.       — Нравится? Гордишься братом? Уж он-то собой доволен, — хмыкает Таргариен, горько усмехаясь, и спешит отвернуться, наверняка считая, что я испугалась его теперешнего вида.       Но я касаюсь здоровой половины лица, не желая сделать ему больно, на секунду удивляясь тому, насколько моя рука кажется маленькой в сравнении с его головой. Не позволяю ему отвернуться.       — Мне так жаль, Эймонд, — произношу тихо, но сама не замечаю, как пелена навязчивых слёз вдруг накрывает глаза, мешая взору. Я моргаю, дабы вновь вернуть чистоту зрения, и влага касается щеки. — Мне так жаль, что тебе больно. Прости.       Последнее слово говорю с трудом, когда ком окончательно встаёт в горле солёным привкусом и мешает дышать.       — Глупая, — говорит он, сбрасывая мою руку с лица, — не извиняйся за братьев. Иди спать, ладно?       Он пытается развернуться, дабы снова уставиться в окно, но чувствую, насколько задевает тот факт, что Таргариен желает меня выпроводить, что нарочно не поддаюсь. Срываюсь с места и падаю в объятия Эймонда, не позволяя ему сдвинуться. Утыкаюсь носом в шею, и он замирает. А я шмыгаю, нечаянно щекоча его уязвимую кожу, понимаю это, когда он дёргается, но, кажется, именно из-за шока не спешит меня оттолкнуть.       — Сирень, — тихо зовёт, а я лишь сильнее сжимаю его в объятиях.       — Не прогоняй меня, Эймонд. Что бы ни случилось. Мы же обещали, помнишь? — всё говорю и говорю я, не желая замолкать, пока не пойму, что он точно не решится меня выставить за дверь. — Когда нам грустно, обидно и больно, мы должны быть рядом друг с другом! Ну! Вспоминай!       Я наконец-то ощущаю ответные объятия, когда Таргариен смыкает руки на моей талии и кладёт подбородок мне на затылок. Чувствую, как глубоко вздыхает, прижимается ближе и дышит.       — Помню, — шепчет он, и я окончательно ощущаю облегчение. Радуюсь, что он унял свою гордость и принял мою поддержку. Понимаю, что хочу просидеть с ним в объятиях всю ночь, забрать боль, только бы он не становился тем, кем старается быть при остальных.       Пусть ещё чуть-чуть, хоть немножечко побудет рядом со мной самим собой. Таким, каким я его знаю и люблю.       — Теперь ты на меня не так часто будешь смотреть из-за уродливого лица. Зато Вхагар теперь моя. Я обязательно тебя прокачу, вот увидишь, как это удивительно — летать на ней.       Несмотря на желание быть прижатой к Эймонду, отстраняюсь, недовольно вскидывая на него взгляд, хмурюсь, вновь желаю стукнуть, как в более глубоком детстве. Но сдерживаюсь, передавая всё своё негодование одними эмоциями.       — И вовсе оно не уродливое, — обращаю его внимание на единственное, что сейчас важно.       О драконице мы обязательно успеем поговорить. Но потом.       — Ещё какое, — хихикает он, качая головой.       И я не сдерживаюсь.       Приближаюсь к нему, нежно касаясь губами самого кончика зашитого шрама на щеке, стараясь не причинить боль. Целую, вкладывая в это касание всю поддержку, на которую способна, и медленно отстраняюсь, замечая в уцелевшем глазе Эймонда некое замешательство. Он хмурится, а я испуганно замираю.       — Я сделала тебе больно?       Таргариен медлит, но отрицательно качает головой. А я, замечая его оцепенение, вновь приближаюсь, следуя зову каких-то поистине непонятных чувств, горящих внутри сердца, и снова целую его в щёку у последнего шва. Аккуратно, чтобы не причинить боль. Быстро. И ощущаю, как у самой начинает пылать лицо, залившееся румянцем. Отстраняюсь.       — Всё равно красивый, — шепчу так тихо, чтобы он не услышал, и отодвигаюсь, желая спуститься с кровати и уйти к себе в покои.       Но он слышит. И уйти не позволяет. Притягивает к себе за руку и сгребает в объятия. Такие долгие, нежные, полные благодарности за поддержку. А я, счастливо улыбнувшись, обнимаю его в ответ.

~

      Очередная слеза, поцеловавшая щёку, охлаждает кожу. Я смотрю на Хелейну, на её улыбку, и пытаюсь выкинуть воспоминание, причиняющее слишком много боли, из мыслей.       — Всё будет хорошо, — шепчет она, касаясь ладонью моей щеки и смахивая слезу.       Я благодарно прижимаюсь к её руке и чувствую, как внутренний ребёнок — та самая семилетняя Сирень — слегка хмурится и надувает губы из-за того, что на месте тётушки сейчас не Эймонд.       Что бы ни случилось. Мы же обещали. Когда нам грустно, обидно и больно, мы должны быть рядом друг с другом.       Неужели ты забыл?