Глава 15, в которой приходится пролежать в снегу несколько часов, чтобы нажить себе новых проблем.

      В эпоху, какая наступила для всех, включая волшебников и маглов, боги по-прежнему все еще очень даже рядом, они милуют, отвергают, благословляют и баламутят, но Прометеев дар огня несколько тысячелетий назад, наделил этих же всех способностью вести свои дела самостоятельно, строить непохожие друг на друга города-государства, царства и династии. А ещё Зевс казнил Прометея, разрушив молниями его скалу и тем самым низвергнув его в огненную подземную бездну Тартар. Огонь в мире — настоящий, горячий, он дал человечеству возможность плавить, ковать, изготавливать и создавать, но это еще и внутренний огонь: благодаря Прометею, маглы, в том числе, теперь одарены божественной искрой, пламенем творчества, сознанием, которое раньше принадлежало лишь богам.       Кем же были одарены все волшебники на Земле, со времен Одисеевских путешествий, по несчастный декабрь тысяча девятьсот девяносто четвертого года?       Не знаю, что вы там думаете, но Рейна была одарена лишь слабоумием и отвагой в этот самый момент.       …Вандербум не понимала, как спустя десять минут, когда часы только пробили семь утра, она оказалась на четвертом этаже. Не понимала, почему стоит перед дверью, облаченная в один свитер с помятыми брюками и дурацкими носками. Не понимала, зачем стучится в его личный кабинет.       Послышалось шарканье.       — Аластор, это я, — произнесла ведьма, постучав ещё раз.       Спустя минуту напряженной тишины, Не-Грюм, каким-то сиплым, сонным голосом, совсем не похожим на его собственный, пробурчал:       — Заходи.       Это же какая должна быть безысходность, чтобы идти прямиком в острозубую пасть, не зная, как она тебя встретит. Новым Круциатосом? Чашкой чая? Чего покрепче? Или смертельным проклятием, после которого уже и никаких чувств не будет?       В тревоге всегда есть частичка надежды, что всё оборвется и закончится, но в безысходности же нет ничего, кроме самой безысходности. Рейне противно думать, что она способна опуститься так низко, чтобы позволить себе позабыть про внутренний огонек, практически истлевший, Прометеев дар, который несет в себе напускную отвагу и полоумное слабоумие. Вандербум лишь хочется поговорить. А может, и помолчать. Просто побыть с кем-то понимающим, знающем больше, чем положено. Она всё же уверена в том, что Не-Грюм знает, что такое бездна и как её принять. Если он заглянет в неё, то не испугается, как может сделать это Джордж.       Что-то внутри сжалось, когда пальцы коснулись холодной поверхности дверной ручки.       Пустота.       Она не была новой. Нет, пустота сопровождала её годами, тихая, неотступная, привычная. Она была настолько постоянной, что Рейна давно считала ту частью себя. Не просто внутренним состоянием, а чем-то более фундаментальным — чем-то, что определяет её фальшивую суть.       Чем-то, ограждающей от подлинной сути, поселившийся в груди около ста лет назад.       Ей не нужен никто. Рейна сама по себе, сама себе компания, сама себе тишина и буря. Её мир устроен так, что в нём нет места для кого-то ещё.       Точнее, не было.       В утреннем полумраке Хогвартс выглядел особенно чужим. Тени от факелов дрожали на стенах, лестницы скрипели, будто нашёптывали друг другу самые разнообразные секреты, а воздух был густым, тягучим, напитанным чужими сновидениями. Рейна всё еще стояла у двери, практически беззвучно, не считая отчаянные вздохи, и буравила взглядом дверную ручку. Она давно привыкла к тишине, но сегодня её собственное дыхание казалось оглушительно громким. Стук сердца в ушах. Гул мыслей в голове.       Она не понимала, почему не может просто заставить себя лечь обратно в постель, сделать вид, что ничего не было и доживать век дальше. Что не было этого вечера, этой теплоты, этого Джорджа, смеющегося рядом, так близко, что его дыхание касалось щеки.       Это всё неправильно. Новая пустота оказалась куда хуже привычной.       Ведьма пыталась вытолкнуть из себя то, что почувствовала прошлым вечером, но оно возвращалось с пугающей ясностью, как вспышка света перед глазами, а по телу разливалось что-то мягкое, будоражащее…       Тепло.       Не просто прикосновение — именно тепло. Она помнила, как медленно оттаивало что-то внутри, когда он прижал её к себе, в попытке поддержать, как расслаблялись плечи, как исчезало желание быть где-то ещё. Как легко и естественно было стоять рядом с ним, когда они наблюдали за Малфоем и Паркинсон. Как её смех сливался с его, и как непривычно забавным это казалось.       Не передать всеми словами в мире, как тогда Вандербум хорошо себя чувствовала. И не должна была чувствовать.       Привязанность делает человека уязвимым. Рейна об этом знала и пару раз успела испытать на себе — слишком многие исчезали из жизни, оставляя за собой только пустоту, раздробленность и отчаянье. Почему же теперь эта пустота усилилась, а не утихла? Почему теперь, когда Джорджа нет рядом, внутри образовалась зияющая дыра?       Неправильно. Это неправильно.       А что такое правильно? Точно не Рейна и Джордж. Или, может, всё это только в её голове?       Вандербум должна отдалиться. Оградиться. Вернуть всё обратно. Но вот беда — она не хочет.       Рейна отрывисто вздохнула, прикрыв глаза, поражённая собственной мыслью.       Она не хочет.       Ведьма глубоко выдохнула, осознавая поражение собственными мыслями, но не принимая его. Ну уж нет. Обязательно выберется и из этой задницы тоже, как только поймет, в каком направлении ей надо двигаться дальше. Пальцы всё ещё лежали на дверной ручке, ожидая, когда же их хозяйка соизволит пошевелиться.       Вздохнув ещё раз, Рейна сжала пальцы. Мысли всё ещё крутились вокруг вчерашнего вечера, Святочного бала, вокруг Джорджа, вокруг себя самой, неотесанной дурочки, вгрызающейся зубами в кормящую руку. Но, может, и к лучшему, что ведьма решила прийти сюда — может, Не-Грюм скажет что-то, что поможет Вандербум вернуться с небес на землю и прийти в себя. Да даже от новой порции чая с ядом, она, если честно, не откажется.       Нажала на ручку, толкнула дверь вперёд и сделала шаг внутрь.       Темнота.       Густая, плотная, почти осязаемая, словно пропитавшая воздух. Факелы не горели. В комнате пахло чем-то прелым и едким, словно отваром из старых трав, пролежавших в сыром подвале, но при этом в отвар кто-то ещё решил добавить чью-то мочу и щепотку пыльцы, чтобы нос всегда инстинктивно чесался.       Рейна едва успела разглядеть неясный силуэт в глубине кабинета, как что-то пронеслось в воздухе — быстро, бесшумно. И она бы не удивилась, если бы это было оглушающее заклинание или какая-то магическая тварь, напавшая исподтишка. Но двигался силуэт, не похожий на ковыляющего профессора, и двигался за спину, с хлопком закрывая дверь. А потом что-то тяжелое с треском ударило её по голове. Вандербум даже не успела выругаться или ещё больше выпасть в осадок с происходящего.       Остался только пол, тьма и пустота.

***

      Сознание возвращалось медленно, пробираясь сквозь вязкую темноту, точно поперёк липкой, густой патоки.       Первое, что пришло в себя — тело.       Холод, пронзающий до костей, болезненно цепляющийся за кожу, словно сотни ледяных иголок. Он пробрался под одежду, замедлил дыхание, сковал движения. Ноги и руки не были связаны, но что-то сжимало её, удерживая на месте.       Верёвка.       Рейна чуть двинулась, почти не подавая признаков жизни, проверяя, насколько крепко её держат. Грубая, шершавая, она впивалась в свитер, передавливая дыхание, но не мешая двигаться окончательно, пока напряженная спина опиралась на древесный столб. Ведьма не была закована в цепи. Не обездвижена. Это уже что-то.       Второе — звук.       Глухой, приглушённый шум ветра, раскачивающего кроны деревьев. Лес. Несомненно.       Скрип стволов, скользящие завывания между голыми ветками. Где-то вдалеке потрескивает корка льда, растрескиваясь под давлением. Шаги. Резкие, осторожные, размеренные. Чужие.       Третье — запах.       Снег. Сырость. Застывшая хвоя. Протухший пепел. Где-то недалеко что-то тлело, оставляя в воздухе еле заметный дымный привкус.       Вандербум моргнула, медленно, осторожно, стараясь не выдать себя. Веки были тяжёлыми, а в голове глухо стучало, будто внутри черепа качались куски льда.       А проморгавшись, не ошиблась — лес. Лес, которого не знала. Не помнила. Практически была уверена, что никогда в жизни не видела. Прищурилась, аккуратно оглядываясь по сторонам — болото.       Не слишком густое, но достаточно мрачное. Деревья стояли редкими группами, с чернеющими пятнами теней между ними. Снег лёг толстым слоем, но кое-где был сбит, будто кто-то бродил здесь совсем недавно.       Где она?       Рейна напрягла пальцы, готовясь выплюнуть первый же яд в лицо Грюма, но, подняв свинцовый взгляд, увидела не его.       Перед ней стоял мужчина лет до тридцати. Высокий, худощавый, но в его худобе не было ни капли слабости. Скорее, натянутая струна, напряжённая и готовая сорваться. Ледяной и недовольный взгляд скользил дальше: грубые, резкие черты лица. Волосы тёмные, но чуть растрёпанные, спадающие на лоб. Щёки ввалились, подчёркивая острые скулы. Губы тронула полуулыбка — холодная, чужая.       Глаза.       Неестественно глубокие, светящиеся странным блеском. Они будто высматривали в ней что-то, пронизывали насквозь.       Рейна молчала. Каждой клеткой чувствовала опасность, но не поддавалась порыву реагировать сразу. Нужно было время. Время, чтобы понять, уловить детали, разобраться в том, что сейчас с ней будут делать и как бежать.       Кто ты?       Что-то в нём было до странного знакомым, хоть черты и казались ей чужими. Грубое лицо, резкие линии, хищная полуулыбка. Но выдавало не это.       Глаза.       Слишком яркие, слишком живые, слишком проницательные. Выпученные на грани безумия. Как будто неизвестный уже успел разложить Вандербум по частям, изучить, вскрыть все слои и теперь наблюдал за ней с презрительным удовольствием, заставляя чувствовать себя загнанной в угол.       Рейна напряглась, моргнула, отгоняя пелену. Голову стягивало болью, тело сводило от холода, но это можно было проигнорировать.       Она медленно отвела взгляд, поднимая его к небу. Солнце уже клонилось к горизонту. Значит, прошло много времени. Не утро. И даже не обед. Смеркается.       В груди неприятно заныло. Может быть, кто-то уже заметил, что в школе её нет. Но есть ли другим до этого дело?       Стопроцентное нет. Наверное, это единственный минус никого поближе к себе не подпускать — потом всегда приходиться выкарабкиваться самой из любой возможной передряги, злиться на миллисекунду на себя за то, что из-за раздутого самомнения и принципов приходится на карачках ползать, лишь бы слинять.       Рейна неторопливо, незаметно двинула рукой, проверяя, не ослабла ли верёвка. Бесполезно. Прочная. Её привязали крепко, но не стали связывать конечности. Значит, она не представляет для него угрозы. Или он хочет, чтобы она так думала. Или, если он знает, что ведьма наша способна творить чудеса и без палочки-выручалочки, то просто издевается.       Девушка снова посмотрела на мужчину, наблюдая, как тот двинулся прямиком к ней. Шаг. Другой. Медленно, неторопливо, с ленивой уверенностью хищника, который знает, что добыча не сбежит.       Рейна не шелохнулась, продолжая молча наблюдать.       Он остановился почти впритык. Склонил голову чуть на бок, улыбаясь:       — Привет, гадина.       Большего и не потребовалось для того, чтобы Вандербум зашипела как почуявшая угрозу кошка. Она гневно нахмурилась, сжав зубы.       — Ты.       Не-Грюм смерил её долгим взглядом, лениво, оценивающе, точно решая, стоит ли ведьма хоть капли его внимания и не отвечая на сдавленное «Ты», медленно двинулся в сторону, обходя дерево, к которому та была привязана.       Рейна проследила за ним взглядом, но не стала вертеть головой. Она знала, что это выглядело бы слишком беспомощно. Мужчина молчал. Но тишина продлилась недолго.       Секунду спустя пальцы в кожаных перчатках схватились за верёвку, резко дёрнув. Рейна вздрогнула, когда её ещё сильнее вжало в ствол дерева. Грубая кора врезалась в спину, холод пробирал насквозь, дыхание сбилось от внезапного давления.       — Не думаю, что ты представляешь, какая честь тебе выпала, — наконец заговорил Не-Грюм, проверяя узлы, точно не замечая её реакции. Голос был низким, неторопливым, до неприятной боли в ушах вязким. Нет, вя-я-я-язким. — Великий Тёмный Лорд уже знает о тебе.       Рейна прикусила язык, сдерживая порыв сказать что-то язвительное.       Не-Грюм, между тем, продолжал:       — О, он был очень удивлён, когда узнал, что где-то рядом с этим мерзким Избранным ошивается подобное существо.       Рейна не повела и бровью, но сердце неприятно сжалось.       Они знают. Они знают о ней. Знают, кто она. Но что именно знают? Столько же, сколько успел раскопать этот паршивый шизик? Тогда дело пахнет жаренным. А точнее: зажаренной Рейной на этом самом месте, с этим сраным деревом.       Грязь от дерева въедалась в ткань одежды, спина ныла от давления, а он всё затягивал верёвку. Казалось, если он потянет сильнее, её просто впечатает в ствол или располовинит.       Но она не издаст ни звука. Ни одной проклятой ноты боли. Даже если зубы, как сейчас, начнут болеть от того, как сильно она их сжимает.       Не-Грюм усмехнулся, точно прочитав её мысли.       — Тёмному Лорду очень не хочется иметь такую хтоническую тварь у себя на пути, — его голос стал ниже, мягче, но не теплее. В нём слышалась угроза, сквозь издевательскую насмешку. — Он знает о тебе, но, о, он так великодушен, наш великий Лорд!       Казалось, что сказанная фраза вовсе и не несёт в себе нужную серьезность, а скорее сквозит сарказмом и недовольством. Не-Грюм сделал шаг ближе. Затем ещё один. А потом… Резким движением затянул верёвку до предела. Боль пронзила тело, ребра сжались, дыхание сбилось, стало обрывистым. Вандербум замычала, опустив голову, пытаясь дотянутся пальцами к веревке, чтобы освободиться.       И прежде чем Рейна смогла сглотнуть, его рука резко схватила её за лицо. Пальцы вонзились в скулы, заставляя смотреть прямо тому в глаза.       — Мы посмотрим, как ты справишься, — тихо произнёс он, склонив голову чуть ближе. — А потом решим, что с тобой делать.       Вандербум хотела обреченно и вымученно вздохнуть, но не могла. Пальцы не дотягивались, руки, как и все тело, он держал крепко.       Фыркнув, та лишь прошипела:       — Рот… открой…       — Что?       — Рот открой… На нёба посмотреть хочу, не… черные ли… А то чего… ты… бешеный такой?..       Не-Грюм замер на секунду, а потом расхохотался. Громко, резко, почти на грани истерической. Смех рваный, прерывистый, словно искры, высекаемые из камня. Глаза вспыхнули каким-то неестественным блеском.       — Ты хоть знаешь, как это глупо, гадина? — он словно смаковал само слово. — Даже связанная, даже в полной жопе, ты всё равно продолжаешь делать вид, что держишь всё под контролем.       Смех стих так же внезапно, как начался. Его пальцы резко сжались сильнее, впиваясь в скулы. Боль вспыхнула яркой вспышкой, отдаваясь в черепе. Не-Грюм рассматривал её лицо, выпучив бездушные глаза.       Рейна зашипела, морщась. Она терпела. Но всякое терпение имело свои пределы.       Резко наклонившись вперёд, Вандербум с силой вонзила зубы в его руку. Не-Грюм дёрнулся, коротко выругавшись. Зубы вспороли кожу сквозь перчатку, царапая. Ответ не заставил себя ждать — звонкий удар. Лёгкая вспышка перед глазами. Щека загорелась от пощёчины, голова дёрнулась в сторону.       — Сука… — прохрипел он, встряхнув руку.       А потом, прежде чем она успела поднять голову, его пальцы резко обхватили её горло. Надавливая, но не перекрывая дыхание полностью — только держа в железной хватке.       — С самого начала ты была лишь проблемой, — прошипел мужчина, склонившись ближе.       Его дыхание, тёплое и раздражающе близкое, касалось кожи и щекотало нос. Мерзко, липко, неприятно.       — Но потом… Хозяин подумал, что ты можешь пригодиться.       Рейна чувствовала, как адреналин хлещет по венам, как тело требует драки, ответа, но она всё ещё была скована верёвками, без возможности даже дышать нормально.       Если она сейчас попробует… Если соберет по крупицам остатки древнего дара, то сможет освободиться, разорвать в клочья, вспороть живот, вытащить гнилые внутренности и зажарить их на ритуальном костре, делая предсмертное подношение Матери. Но она не захочет, не будет молить Богиню о помощи — слово Вандербум негласный закон. Если она отвернулась от Матери, то даже не представляет, что должно произойти, чтобы попросить у неё помощи. А остатки дара нужно сохранить.       Без этого выкарабкается. Ну, наверное.       — Он знает всё, — голос Не-Грюма стал тягучим, ядовитым. — И он по-настоящему великодушен. Он позволяет тебе выбрать правильную сторону.       Тот наклонился ещё ближе, холодные губы почти коснулись её уха.       — Если ты, конечно, выживешь.       — Я могу… трансгессировать отсюда… и…       — О, попробуй, — Не-Грюм засмеялся прямо в ухо, поворачиваясь к ней. — Я наложил на тебя антитрансгрессионное заклятие. Будет приятно наблюдать за невозможностью сдвинуться с места.       — А я-то думала, что у психов нет проблем с фантазией.       Не-Грюм склонил голову, точно разглядывая её. А потом ударил прямо в живот. Воздух с силой вырвался из лёгких, Рейна согнулась, насколько позволяли верёвки, кашляя. Боль полоснула по телу, резкая, тупая.       Не давая времени на передышку, Не-Грюм наклонился ближе. И ещё ближе. Потянул за волосы, заставляя выпрямиться. Злоба перерастала в ненависть. Проморгавшись, Вандербум осознала, что вот сейчас мужчина стоит впритык. Она чувствует его запах, слышит биение сердца, улавливает каждое вздымание груди. Ведьма смотрит темному магу в глаза и нехотя осознает, видимо, отупевши от удара, что он еще и ничего такой, если отмыть и высушить.       Но смазливая мордашка не имеет никакого отношения к ситуации.       — «Выживешь»? — с болью втягивая холодный морозный воздух, Рейна, всё же, решила уточнить.       Потянув за волосы, заставляя поднять голову ещё выше и выпрямить шею, Не-Грюм усмехнулся.       — Посмотрим, как ты выберешься из этого Богом забытого места без палочки и своего волшебного кармашка, — это заставило Вандербум замереть, протиснув руку к карману. И его там не оказалось. — Доберешься обратно, так и быть, трогать тебя больше не буду, пока Хозяин не решит, как с тобой поступить дальше.       — Я вам, что, кусок мяса какой? Или тряпка, которую из угла в угол бросать можно? Да ты… — но тирада Рейны прервалась ещё одним резким рывком за волосы.       — Да, — практически спокойно ответил Не-Грюм. — Ты мясо, ты тряпка, материал, хтоническое порождение чего-то некогда великого и оскорбляющее это великое своим существованием.       Выдохнув, ведьма прикрыла глаза.       Цирцея, одна из первых могущественных ведьм, одаренных даром Темной Матери, превращала неугодных ей в свиней, нашла способ даровать своему смертному возлюбленному божественную форму. Её изгнали, но она не прекращала совершенствовать свое мастерство, помогла Пасифее извергнуть на свет Минотавра, в чьем доме позднее, под Критом, построили первое и единственное убежище для Хранителей древней магии.       Медея, другая Хранительница, после Цирцеи, но имевшая то же направление в силе, а так же одна из сильнейших ведьм, состоящих в Ковене. Легендарная основательница медицины, убившая собственного брата и укравшая золотое руно. Великая мстительница, разрывавшая соперников на клочья.       Рейна, мясо, тряпка, материал, хтоническое порождение… бла-бла-бла. Объединяет их троих, (и ещё троих не названых), из всех тысяч Хранителей одно единственное — сила, а точнее её направление. И Вандербум чувствует себя оскорбленной самой Судьбой.       — Да, — практически спокойно повторил он, ухмыляясь, — Ты жива, потому что мой Хозяин тебе это позволяет.       Жить, потому что кто-то позволил?       Рейна знала: её существование не было чьим-то разрешением. Её существование было Хаосом. Как и Цирцеи, как и Медеи. Если остальные получали в подарок от Триединой Богини божественный огонь, безграничные ветра, способность создавать из ничего, то только шестерых Матерь обрекла на вечные страдания, одарив частичкой Хаоса.       Оскорблением порядка.       Плевком в лицо тем, кто пытался подчинить таких, как она.       И если вестники Судьбы решили, что именно сейчас Хаос, даже в отринувшей душе, потухнет — то мойры глубоко ошибались.       Вандербум открыла глаза, медленно переводя взгляд на мужчину перед собой.       — Забавно, — хрипло протянула хтоническая тварь, втягивая морозный воздух в лёгкие. — А я слышала, что быть шавкой — унизительно, а не почётно.       Щелчок языка. Рывок за волосы. Боль. Резкая, огненная, пульсирующая от основания черепа до самой груди.       Но Рейна только усмехнулась, ощущая, как её злоба поднимается волной, разливается под кожей, медленно заполняет каждый уголок её существа.       — Ох, гадина, — он наклонился, так, что его дыхание коснулось её губ. — Ты просто прекрасна в своём невежестве.       Рейна даже не моргнула. Снова рывок за волосы, грубый, жёсткий. Снова боль. Хаос любит боль, как и незнание, как и страх. Теория Хаоса правильна во всём, кроме того, что Хаос совсем не хаотичен, а полностью контролируем. Пальцы медленно дотянулись к верёвке, грубой, шершавой, давящей на кожу. Ведьма неторопливо начала концентрироваться на тепле. Потихоньку. Медленно. Незаметно.       Вандербум, заглянув Не-Грюму в насмешливые зрачки, фыркнула:       — Я понятия не имею, почему твой великодушный Хозяин решил, что я хоть на секунду буду ему подчиняться.       — Правда? — ухмыльнулся Не-Грюм, склонив голову.       Говорил, словно его слова были несокрушимой истиной, впаянной в само мироздание. Как если бы его голос был началом и концом для тех, кто стоял перед ним. Как если бы Рейна Вандербум — брошенная, связанная, лишённая силы, — была ничем.       — Ты, жалкая гниль, что вырвалась из-под земли, ты смеешь ставить под сомнение волю Тёмного Лорда?       Рейна не отвечала.       Хаос — это не беспорядок, каким его привыкли видеть, нет. Это не безумное крушение всего живого, не истеричное пламя, что сжигает без разбора.       Настоящий Хаос — это порядок, который никто не способен понять.       И когда-то, давным-давно, когда Вандербум была одной из шести, когда разум ещё принадлежал ей полностью, когда власть, текущая в венах, была её и только её, — тогда она искренне верила, что понимает.       Но никто из них, никто из этих смертных, из этих кричащих, смеющихся, презирающих Рейну, не знает, что значит жить с этим. Почему-то их завораживала сила до того момента, пока они не понимали, чем она за неё платит. Почему-то они хотели могущества, пока не видели, как оно безбожно дырявит рассудок. Почему-то им казалось, что сила делает её свободной, пока они не осознавали, что это клетка, из которой нельзя сбежать.       Именно поэтому Хаос стал проклятием. Именно поэтому среди Хранителей о нём шёпотом говорят, как о самой грязной, омерзительной, отвратительной силе. Именно поэтому, Рейна, когда Ковен ещё прислушивался к ней и хотел помочь, не рассказала о том, какую силу даровала ей Геката. Потому что стоит только ступить на этот путь — дороги назад не будет. А выбор? А выбора нет.       Матерь сама делает этот выбор. Она решает судьбу Хранителей. И только Она.       Но для Вандербум никакой Темной Матери больше нет и она сама по себе, со своим маленьким Хаосом наедине внутри.       Ведьма чувствовала, как её злоба вплетается в нечто большее. Как гнев — чёрный, вязкий, гнездящийся в душе, разрастается, проникая в самые мельчайшие узелки её тела.       Верёвка нагрелась.       — Я видел таких, как ты, — шепнул Не-Грюм, лениво, почти с добротой. — И знаешь, что с ними стало?       Треск веревки. Тонкий, почти неразличимый.       — Что же? — голос её был пуст.       — Они смирились. Поэтому, тебе лучше не сопротивляться.       Рейна усмехнулась. Глаза её потемнели от хаотичного, бурлящего, кровавого, чёрного, затмевающего, всепоглощающего гнева. Ещё мгновение. Ещё один рывок. И она будет свободна.       — Знаешь… — начала та тихо, на одном вздохе.       Не-Грюм замер, чуть склонив голову, явно смакуя её проигрыш.       Ещё доля секунды.       — Ты прав.       Он замер, когда Рейна улыбнулась.       Верёвка лопнула.       — Я действительно не собираюсь сопротивляться.       Рейна бросилась вперёд, срываясь с места, как выпущенная из лука стрела. Её плечо врезалось в его грудь с такой силой, что Не-Грюм отшатнулся. Заметила, как его зрачки расширяются от внезапности, как в глазах мелькает шок, как пальцы его медленно поднимаются, запаздывая на жалкую секунду.       Но ей не нужна была секунда — ей хватило бы мгновения.       Рука врезалась в челюсть. Мужчина дёрнулся назад, но та не дала ему уйти. Дикая, первобытная ярость неслась в её крови, заполняя каждую клетку. Хаос нельзя контролировать. Хаос нельзя загнать в клетку.       Ведьма вцепилась в одежду, дёрнула, обрушив тело вниз. Земля встретила их обоих с глухим звуком, но Рейна не заметила боли. Она уже не чувствовала ничего, кроме жажды размозжить ему черепушку, пульсирующей в голове. Тело двигалось само, ненависть пронзала каждое движение, придавая сил. Она вскинулась вперёд, всаживая локоть ему в рёбра.       Рывок.       Они катятся по земле, валяются в снегу, хрипят, выдыхая облачка пара в морозный воздух. Мужские пальцы хватают ту за шею, но она бьёт его в скулу. Голова мужчины дёргается в сторону. Вандербум на него наваливается, придавливая телом к холодной почве.       Рука шарит по земле, цепляясь за что-то твёрдое — пальцы сжимают холодный камень. Булыжник, весь скользкий от снега.       В глазах самозванца ещё теплится осознание, но оно бессильно. Рейна видит один лишь страх, а потом… Что-то ещё. Блеск, почти безумный, восхищенный.       — Смириться? — её голос сорвался на хриплый смешок.       Он хочет что-то сказать, но Рейна не даёт. Булыжник с глухим хрустом опускается на его висок.       Тело дёргается.       Она поднимает руку снова.       И снова.       И снова.       Кровь рисует просто фантастический узор на белоснежном покрывале разрытого между ними снега.       Дыхание хриплое, рваное, как у загнанного зверя, горячее, паром вырывается из её приоткрытых губ. Сердце в груди молотом бьётся о рёбра, в висках гудит беспросветный ритм, требующий продолжения, жаждущий ещё крови.       Снег вокруг них, до этого девственно белый, теперь испещрён бурыми пятнами, словно кто-то неаккуратно пролил густую малиновую краску. Грязная, отвратительная лужа, что растекается под их телами, сочится из растрескавшейся плоти его головы. Булыжник в её руке весь в липкой красноте, пальцы сжимают его так крепко, что костяшки ноют от напряжения.       Он всё ещё жив?       Голова Не-Грюма запрокинута в снег, волосы спутались, разбросавшись в беспорядке. Кровь по виску змеиными дорожками стекает в ледяную взъерошенную массу. Рана ужасная, но он не потерял сознание.       Он смотрит.       Глаза его — тёмные, странные. Не такие, какие должны быть у человека, чьё лицо только что размозжили камнем. Не такие, какими должны быть глаза умирающей жертвы. В них нет ужаса. Только безумное, извращённое восхищение.       Рейна делает вдох, резкий, пронзительный. Кончики пальцев на холодном булыжнике предательски дрожат. И, прежде чем сама осознаёт это, бросает его — не в мужчину, но рядом, всего в сантиметре от окровавленного лица.       Камень падает на снег с глухим стуком.       Вандербум тяжело садится сверху, наваливается на него, приковывая своим весом к земле, застывает, впиваясь взглядом.       — Когда я властвовала, тот, кому ты служишь, ещё не родился, — голос её тихий, густой, почти ласковый, но порядка уставший.       Мир вокруг них становится ненастоящим. Или, может быть, это с ней что-то не так? В глазах темнеет. Тело ломит от боли, но вместе с болью приходит осознание.       Она чувствует, как что-то спадает.       Тенёта магии, тщетно державшая Рейну в рамках, осыпается, как перегоревшая ткань. Её личина — кропотливо выстроенная маска, созданная для того, чтобы скрыть настоящую Рейну Вандербум, — трескается.       Она не видит, но знает, что её кожа больше не та. Тёплая, живая. Она расползается. Тонкая паутина бледных, мёртвых линий проступает на её щеке, невидимая миру прежде, но теперь — явленная. Как клеймо. Как напоминание. Как-то, что нельзя стереть.       Глаза пульсируют. Она не хочет видеть, но чувствует, как зрачки расширяются, выжигаются, заливаются кровавым светом. Как когда-то давно. Не-Грюм смотрит. И самозванка видит, что самозванец понимает. Что это — она. Её истинное лицо. И он… восхищается этим.       Рейну захлёстывает волна тошнотворного отвращения.       Она ожидала чего угодно. Страха. Паники. Попытки сопротивляться. Безумный взгляд словно опаляет кожу. Словно он не просто смотрит, а разглядывает. Не-Грюм совсем не похож на того, кто только что хотел её на корм волкам в лесу пустить и отмалчиваться в сторонке, наблюдая, подходит ли она Хозяину. Мужчина изучает её. Жадно. Алчно. Как будто перед ним не человек, а явление сверхъестественное.       А, ну, да. Она же, в его понимании, не живой человек, а тварь хтоническая.       Злоба снова закручивается внутри ведьмы, как ядовитая змея. Медленно, плавно Рейна наклоняется вперёд. Движение — едва заметное, но он замирает, ловя этот аллюр, чувствуя угрозу.       Вандербум чувствует, как напрягается его тело, как его руки, до этого слабые, теперь чуть подрагивают, в желании прикоснуться, но не смеют. Как будто Не-Грюм не знает, что она его добьет, если только захочет.       Рейна улыбается, шепчет эти слова прямо ему в губы:       — Знаешь, почему «слизеринская чума»?       И тут же гримаса самозванца застывает в ужасе. Он знает, почему.       Вандербум смотрит на него сверху вниз, изучая, наблюдая, почти испытывая. Она видит, как страх скользит по его лицу, как мышцы застывают под кожей, как он, наконец, понимает.       Челюсти Не-Грюма сжаты, а в этом взгляде — всё то же самое, всё та же жадность, жажда, алчность, которая теперь делает его не просто ненадежным, а мерзким. Рейна чувствует, как мужское дыхание меняется.       До этого оно было сбивчивым, рваным, но теперь замерло, словно самозванец затаился. Его тело напряжено, как туго натянутая струна. Её вопрос — змея, скользящая по коже, вползающая прямо в уши, сворачивающаяся кольцами в черепе. Он знает, почему.       Ведьма медленно поднимает ладонь. Пальцы её покрыты засохшей кровью, под ногтями чёрные разводы. Хаос трепещет в них, расползается тёплой, опасной дрожью. Но от нехватки силы, пальцы её всё равно окрашиваются в белый.       Ладонь ложится на тёплую, вздымающуюся под рваными вдохами плоть — движение плавное, осторожное, почти интимное. Рейна чувствует, как Не-Грюм вздрагивает. Она чувствует, как под её пальцами бьётся сердце. Как оно работает.       Так мерзко быть к нему так близко, чувствовать, как грудь поднимается и опускается, ловить биение вены у него на шее, ощущать, как напрягается его живот под её весом.       Ждёт.       Медленно, без спешки, проникая в чужую жизнь, Рейна цепляется за что-то внутри. За что-то настоящее. За самую суть, за само сердце, за тот эфемерный, невидимый, неслышимый поток силы, который течёт в каждом маге.       И начинает вытягивать.       Это не похоже на колдовство, но и не похоже на проклятие. Это проще. Тонкие пальцы сжимают пустоту, но в ней — жизнь. Она чувствует его энергию — горячую, вибрирующую, живую, — и, как дементор, высасывает её, медленно, по капле, позволяя себе насладиться моментом.       Не-Грюм морщится. Он чувствует это. Он терпит. Губы его дрожат, но тот не вскрикивает. Его дыхание становится рваным, но не обрывается в мольбе остановиться.       Её это забавляет.       Рейна наклоняет голову, уголки губ ползут вверх в медленной, хищной ухмылке:       — Мы бы могли стать хорошими друзьями, ты не находишь?       Не-Грюм выдыхает сквозь стиснутые зубы, не отвечая. Но девушка чувствует, как тот соглашается.       Хтоническая тварь вытягивает ещё больше, тянет, медленно, без спешки, словно пробуя его чувства, эмоции, боль, силу на вкус, позволяя им стекать в ладонь, образовывая нечто невесомое, призрачное. Его тело корчится, но не сдаётся.       Она продолжает тянуть.       Боль разливается в блестящих глазах, челюсть напрягается сильнее. Он чувствует, как что-то уходит, и понимает, что это не магия.       Слизеринская чума крадёт его жизнь.       Не всю.       Но достаточно.       Эфемерная, хрупкая сфера формируется в её ладони, полупрозрачная, зыбкая, связанная с его грудью тончайшей ниточкой. Рейна смотрит на неё, перекатывает в пальцах, словно это не частица его души, а что-то забавное, что та только что нашла в снегу.       — Такая тонкая ниточка.       Она чуть сжимает пальцы, и Не-Грюм дёргается, как под током. Вандербум наклоняется ещё ниже, чувствуя, как его дыхание становится ещё более прерывистым.       — Её очень легко порвать.       Он не отводит взгляда и Вандербум чувствует, как сердце бьётся в её пальцах. Она могла бы просто потянуть. Разорвать.       — Если я вытащу это из тебя, — её голос становится тёмным, шелковым, медовым. — То ты необратимо начнёшь умирать. Месяц. Два. Три. Четыре.       Ведьма крутит сферу в руке, любуясь её переливами.       — Смотря, сколько украду.       Его зрачки расширяются, но страх в них не тот, что должен быть. Рейне становится мерзко. Она цедит прямо тому в приоткрытый рот:       — Я заберу всё, а ты иссохнешь и сдохнешь прямо здесь.       Она видит, как его лицо теряет краски, как его губы становятся чуть бледнее, но даже сейчас, даже так, Не-Грюм всё ещё смотрит на неё с восхищением. Словно он только что увидел настоящее чудо.       Нестерпимо отвратительно.       Рейна отстраняется, резко, будто её вывернуло от брезгливости.       Вандербум вонзает нить обратно. Без предупреждения. Без осторожности. Быстро. Грубо. В его груди раздаётся глухой звук — он кричит, резко выгибается, едва не сбрасывая ту с себя.       Почти ласка, обернувшаяся ударом.       Рейна поднимает руку, ледяные пальцы зарываются в его карманы, шарят, ищут, и, наконец, находят.       Магический карман. Ведьма сжимает его, и её пальцы дрожат — от усталости, от злости, от чего-то ещё, чего она не хочет осознавать.       Она поднимается. Ноги дрожат, земля под ней кажется зыбкой, голова гудит, и всё же та встаёт. Не-Грюм лежит, не шевелясь. Дышит, но не двигается. Рейна, переваливаясь, движется прочь, недовольно фыркая себе под нос: побыла, блядь, с кем-то понимающим, знающим больше, чем положено.       Уж лучше бы в постели крутилась от мыслей о Джордже. Лучше бы приняла эту теплоту, позволила ей испепелить её заживо, чем разрешила себе выпустить накопленный Хаос наружу и обнажить подлинную личину. И после этого Вандербум ещё позволяет себе говорить, что её принципы и взгляды непоколебимы! Лгунья!       Отряхнувшись от снега, выходя к протоптанной узкой тропе, ведущей сквозь болото и лес, Рейна оборачивается взглянуть, как там чувствует себя Не-Грюм.       А того и след простыл. Вандербум ещё мгновение смотрит на пустое место, где только что лежал Не-Грюм.       Бледная лужа крови застывает на снегу, мороз моментально схватывает её тонкой коркой льда, будто сквозь землю вытягивается что-то чужое, забирая все следы присутствия. Раз — и не было.       Рейна раздражённо цокает языком, смахивает с себя снежную крошку и резко оборачивается обратно к тропе:       — Вот же сучий ты сын, а.       Голос её низкий, севший, в нём нет злости, только глухое раздражение. Какого хрена он так быстро оклемался? Какого чёрта исчез, оставив её стоять посреди заснеженного леса, обессиленную, с гудящей головой и ладонью, всё ещё дрожащей от напряжения и только что его чуть не убившей? Совесть надо иметь — хоть бы дорогу показал, куда идти.       Рейна качает головой и идёт дальше, переставляя ноги осторожно, словно может провалиться под снег, или её унесёт в сторону дуновением, или она просто свалится, замерзнет насмерть и всё, приплыли.       Она уходит прочь, вглубь узкой тропы, ведущей к лесу, и чем дальше уходит, тем больше понимает, как же сильно эта противная смазливая мордашка, скорее всего, даже не нарочно, задела самое хрупко внутри Рейны. Не сам факт того, что она чуть не убила. Это вообще её не волнует. Не его гримасы боли. Не стон, который вырвался у него, когда она вырвала из него частицу «души».       Бесило и задевало то, что он… восхищался.       Восхищался.       Ублюдок, самозванец, свихнувшийся пожиратель, смотрел на неё так, словно она была чем-то достойным безумного удивления. Как будто существование Вандербум в этом мире — легендарное событие. Как будто ей не надо прятаться, делать вид, что она что-то обычное, пытаться втиснуться в эту пустую оболочку, которую на себя натянула.       Лес шепчет.       Не так, как ночью, когда звук идёт из деревьев, царапает кору изнутри, нет, этот шёпот другой — хрусткий, сухой, рваный, ветки переговариваются друг с другом сквозь зимний ветер, треща, ломаясь и угрожающе поскрипывая.       Лес трещит.       Не скрипит — именно трещит. Ветки ломаются где-то на краю сознания, снег проседает под ногами с сухим хрустом, а в воздухе стоит та самая хищная тишина, что бывает только зимой. Такая, в которой даже собственное дыхание звучит слишком громко.       Рейна идёт по узкой, утоптанной тропе, а мысли не отстают, плетутся за ней хвостом. Она не думала бы об этом, если бы он смотрел на неё так, как обычно смотрят — со страхом, с недоумением, с подозрением, с неприязнью. Так даже хорошо. Так понятно. Так привычно.       Но этот взгляд…       Тьфу.       Рейна встряхивает плечами, сжимает в руке магический карман и, пока идёт, вытаскивает из него всё, что попадается под пальцы. Это занятие лучше, чем размышления о своём хрупком эго.       Главное не упасть, главное не упасть, главное…       Первым попадается термос — узкий, гладкий, металлический, всё ещё тёплый. Она встряхивает его. Внутри что-то плещется. Ну хоть что-то в этой жизни радует. Следующее — овсяные печенья. Два. Выглядят, будто только что пережили Тёмные века. Высохшие, с потрескавшейся поверхностью, твёрдые как камень. В какой-то момент Вандербум даже подозрительно стучит одним по термосу, так, для проверки твердости. Ещё глубже в кармане шуршит мешочек с деньгами. Звенит приятно.       В кармане попадается пергамент. Её волшебная палочка — сосна, тринадцать дюймов, волос из хвоста несчастного фестрала. Упаковка углей для рисования. Книга. Чайная заварка. Эклер. Перо с чернильницей. Папка с работами Джорджа Уизли… Рейна смотрит на неё с секунды две, вспоминая, что так и не вернула на место, а постоянно таскала с собой.       Холод пробирается сквозь рукава, через манжеты, забирается под рёбра.       Всё ещё колупаясь в магическом кармане, Вандербум приходит к выводу: там есть всё, кроме теплой мантии. Да и вообще любой мантии! Рейна раздражённо бурчит согревающее заклинание, сотрясается, когда волна тепла проходит по телу. Ну вот, другое дело.       И тут видит дым краем глаза. Поднимает свинцовый взгляд, глядя в затянутое одной огромной зимней тучей, небо. Он сначала неуловимый, растворённый в воздухе. Потом становится плотнее, гуще, ощутимее и Рейна ускоряет шаг, положив отрезанный магический карман, как ни странно, в другой карман.       Деревья редеют, стволы расходятся в стороны, и вдруг перед ней открывается небольшая деревушка. Втиснутая в заснеженный пейзаж, декорация в театральной постановке. Домов шесть, может, семь. Все деревянные, с покатыми крышами, утопленными в снегу, но не тёмные, а наоборот, какие-то уютные, будто сотканные из добротной древесины, заборов и упорного желания выжить среди болота и глуши.       Во дворах кто-то есть. Вот мужчина, склонившийся над санями, укрытыми рогожей. Вот дети, играющие в снегу, орущие друг на друга так, будто выясняют, кто первый начнёт новую магическую войну. Вот пожилая женщина, вытирающая руки о фартук, внимательно наблюдающая за чужачкой у края леса.       Рейна осторожно шагает вперёд, прокладывая путь по занесённой снегом дороге. Под ногами скрипит наст, в воздухе кружатся лёгкие хлопья, оседая на плечах и волосах, но та даже не стряхивает их.       Деревня живёт своей тихой, размеренной жизнью. Снег здесь не выглядит пугающе пустым или безмолвным, как в глуши леса. Он покрыт следами, продавлен до земли там, где ходят чаще всего, расчерчен следами лап и копыт. От домов тянутся дымные шлейфы, воздух пропитан запахом горящего дерева, чего-то хлебного, тягучего, терпкого, с пряным оттенком — может, местные варят глинтвейн? Или зелье какое?       Вандербум скользит взглядом по дворам, по крыльцам, по людям. Женщина у калитки встряхивает ковёр, смахивая снег. Мужчина с санями что-то бормочет под нос, возится со скрученными вязанками. Дети продолжают галдеть, воздвигая нечто подозрительное из снега — то ли крепость, то ли алтарь для жертвоприношений.       Делает ещё несколько шагов, плавно, неторопливо, не привлекая внимания.       Где-то слева, на вбитых в стену крюках, висит мантий несколько, одна поверх другой, аккуратно, без явной охраны. И Рейна, не раздумывая, скользит в эту сторону, ловко снимая верхнюю. Тёмно-серая, с вышитыми по подолу узорами, тяжёлая и, хвала Мерлину, тёплая.       Ведьма быстро накидывает её на плечи, запахивает полы, глубже прячет лицо под капюшоном. Холод отползает от кожи, оставляя лишь остаточные мурашки, а пальцы перестают ныть от мороза и не согревающего «согревающего» заклинания.       Вандербум даже ощущает что-то похожее на благодарность. Поэтому на ближайший подоконник, едва заметным движением, бросает пару галеонов. Простое «извините», без слов и лишней мороки.       Сворачивает в бок, выходит на площадь. Колодец стоит в центре, дерево, скреплённое железными полосами, потемневшее от времени. Ветер играет с верёвкой ведра, заставляя её слегка подрагивать.       Рейна подходит, берёт рукоять, осторожно разматывает. Ведро уходит вниз, в темноту, а потом глухо плюхается в воду. Она выдёргивает его обратно, легко, механически, будто делает это уже в сотый раз и смотрит вниз. Отражение не расплывается, гладь прозрачная, ровная, как зеркало.       Та же бледность, заострённые скулы, капли талого снега на ресницах. Паутинистый шрам на всю щеку, обрамляющий лицо. Темные, но отчетливо красные радужки.       Достойна восхищения? Вандербум раздражённо передёргивает плечами, отворачиваясь и оглядываясь в поисках подмоги.       Взгляд цепляется за старуху, облаченную в чёрное, та сидит на пороге одного из домов, неторопливо разминая в пальцах что-то серое и комковатое. Волкоподобная собака, сидящая рядом, отдаёт какой-то чуждой дворняжке грацией. Густая шерсть, вытянутая морда, массивные лапы. Зверь дёргает ухом, краем глаза следя за хозяйкой, пока ведьма выдыхает ещё раз.       Рейна приближается к женщине медленно, шаги глушатся рыхлым снегом. В воздухе висит запах хвои, дыма и чего-то мясного — должно быть, кто-то неподалёку готовит ужин. Старуха не поднимает головы, продолжая неспешно разламывать что-то в пальцах. Сухие, жилистые, в трещинах, под ногтями чёрные полосы — или от работы, или от времени. Серые комки рассыпаются в ладонях, и ведьма понимает, что это просто хлеб.       Собака дёргает ухом, внимательно следя за приближением. Зверь вблизи выглядит ещё массивнее — широкая грудь, мощные лапы, густая шерсть, по которой стекали бы капли воды, если бы он попал под дождь. Рейна выдыхает.       — Извините… Здравствуйте, — Вандербум подходит чуть ближе, выдавливая улыбку. — Не подскажете, что это за место?       Старуха поворачивает голову неторопливо и рассматривает Вандербум с лёгким прищуром. Лицо изборождено морщинами, на щеке длинный, неглубокий шрам — след от когтей.       — Северные болота Форда, — отвечает та спокойно. Голос у неё оказался скрипучий, хриплый.       Рейна едва заметно кивает:       — А деревня?       Старуха задумчиво щурится, как будто взвешивает, стоит ли вообще ей отвечать, а потом коротко бросает:       — Вармхольм.       — И сколько отсюда до Хогсмида? — спрашивает ведьма, надеясь, что старушка хоть в курсе, что такое Хогсмид.       — Если пешком, то часа два-три, не меньше, — та пожимает плечами, отряхивая руки от хлебных крошек.       Рейна вздыхает, оборачиваясь на деревню. Дома, хоть и небольшие, выглядят крепкими, крыши под тяжестью снега слегка провисли, но нигде не видно следов запустения, а из окон мягко светится тёплый свет.       Может, ну его? Останется здесь, обучится анимагии, притворится дворняжкой и жить будет припеваючи?       — Спасибо, — выдыхает Вандербум на автомате. Растирает замёрзшие пальцы сквозь рукава, разгоняя не только кровь, но и усталость. — А в какую сторону, не подскажите?       Старуха вытягивает длинный морщинистый палец, указывая острым ногтем в дальний конец деревни, где дорога уходит в лес, сливаясь с белизной горизонта.       — Вот там перекрёсток, — говорит она, улыбаясь. — Такой же, как и ты. И тебе прямо.       Медленно поворачивая голову, Рейна гляди на старуху в упор, прищурившись:       — «Такой же, как и я»?       — Раздробленный, тройной, — объясняет Старуха, поглаживая собаку по голове и хрипота внезапно пропадает. — Бедняжка… Прожила так долго, а застряла на самом начале. Все знают, что Хранители должны пройти весь триединый цикл, подобно Богине, прожить «Девой, Матерью и Старухой», или «Юношей, Мужчиной и Стариком», как кому угодно. А ты… Старуха, с головой и телом Девы, и без единого намека на Матерь внутри.       Голова идёт кругом.       Слова застревают в черепе липкими водорослями, путаными нитями, которые не вытянуть без усилия. Звенящая тишина между ними затягивается, но старуха не отводит взгляда, а ждет чего-то, и Рейна медленно, очень медленно, улыбается ей в ответ — уголки губ дёргаются натянуто, неестественно.       Делает шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Ни один мускул на лице старухи не дрогает — женщина всё продолжает добродушно улыбаться.       — Спасибо за помощь, — бросает Рейна через плечо и разворачивается. Один шаг. Второй. Третий.       Снег под ногами хрустит сухо, в морозном воздухе звучит слишком громко, а потом оказывается, что ведьма почти бежит. Идёт быстро, чуть наклонив голову, чертыхаясь себе под нос, сжимая зубы, разгоняя мысли, которые мечутся в голове, как мотыльки, попавшие в стеклянную банку. Потом в мыслях резко становиться пусто.       Девушка проводит рукой по шраму. Ощущает его под пальцами — тонкие полоски, чужие. Вандербум проходит сквозь деревню быстро. Домов всего шесть, семь, но по ощущениям, так целых двадцать или свинцовый взгляд просто цепляется за все маленькие детали, на которых обычно никто не заостряет внимание.       Вот дети бросают в друг друга комья снега, красные от мороза, носы облупленные, губы потрескались. Взрослые — кто чинит, кто несёт в дом поленья, кто смахивает с крыльца снег, переговариваясь.       До конца деревни — рукой подать.       Воздух кажется плотным, как холодное стекло, и так же хрустит, когда она его вдыхает. Грудь сжимает от мороза, каждая тень кажется длиннее, чем должна быть, но Рейна идёт, почти не моргая. И только когда впереди остаётся последний ориентир — старый колодец, перекосившийся, — ведьма наконец позволяет себе замедлиться. Перевести дыхание. Кидает на Вармхольм последний взгляд, уже разворачивается, чтобы уйти, и тут же резко подпрыгивает на месте от неожиданности.       — Странные вы, Хранители.       Перед ней стоит та же старушка. Улыбается так, словно заранее знала, как это будет — что Рейна испуганно вздрогнет, схватится за магический карман и палочку в нём, но так и не вытащит её, а только зло выдохнет, сжимая кулаки.       — Извините? — сквозь зубы цедит Вандербум, хмурясь.       — Ведьмы в Ковене готовы детьми пожертвовать, лишь бы увидеть или почувствовать присутствие Богини, а такие, как ты, даже в её сторону не смотрят.       — Когда подаренная сила оказывается проклятием, очень сложно хорошо относиться к дарителю, — отвечает Рейна, закатывая глаза. — Откуда вы…?       Старуха ухмыляется:       — Не говори, что ты меня не узнала, — протягивает она, глядя исподлобья.       Голос у неё странный — теперь то старчески скрипит, то перестает, звучит абсолютно обычно и, возможно, отдаленно знакомо, отчего Рейна невольно напрягается.       Старуха шагает в сторону, чуть склонив голову и скользнув взглядом по улице, шепчет:       — Как бы там ни было, а Ковен и Перса не должны узнать имя нового Хранителя, если ты не хочешь, чтобы он повторил твою судьбу.       О, как интересно выходит. Теперь-то Вандербум готова поверить в то, что Хаос сожрал её мозг бесповоротно и полностью, теперь всякая белиберда слышится. Очень тяжело осознавать то, что случайная бабуля в деревушке неподалеку, абсолютно случайно оказывается знает и о Триединой Богине, и о Хранителях, и о Ковене, и о Персе Айгис.       — Хранительницы, — поправляет Вандербум холодно.       Старуха только махает рукой:       — Хранителя.       Слова неизвестной ведьмы повисают в морозном воздухе, оседая чем-то липким и противным, словно снежная крупа, тающая за шиворотом.       Рейна молчит.       Старуха смотрит на неё испытующе, будто нарочно оставляет время на осознание, давая возможность в полной мере ощутить тяжесть сказанного. Вандербум моргает медленно, проводя языком по пересохшим губам. В горле першит.       Снег продолжает падать. Белый, невесомый, сгущается вокруг, делая пространство всё теснее.       — Не знаю, кем была его мать, — говорит старуха, покачав головой, — но поверь, она точно знала, кого рожала.       Женщина делает лёгкий шаг в сторону, смахивает с плеча хлопья снега. Говорит спокойно, ровно:       — Перса уже четырнадцать лет никаких записей найти не может. Стерли подчистую.       Рейна чувствует, как в груди что-то сжимается. То, что говорит эта женщина — нити, которые начинают тянуть за спрятанное внутри, за то, к чему не хочется прикасаться. Но, видимо, уже поздно. Тонкая, едва заметная дрожь пробегает по пальцам.       — Да кто ты такая? — фыркает Вандербум, резко ступая на один шаг ближе, в попытке припугнуть, будто та намеревается вцепиться в старуху, встряхнуть её, заставить объясниться.       Но Старуха даже не отшатывается. Только улыбается — спокойно, без страха:       — Аккуратнее. Только камнями не бей, как того мальчишку.       Вандербум замирает. Снег продолжает сыпаться с неба, падая на ресницы, но теперь кажется колючим, царапающим кожу. Старуха стоит перед ней, склонив голову, с хитрой, почти заговорщической улыбкой.       — Правда-правда меня не помнишь? — вздыхает старушка. — Что, настолько изменилась?       Рейна не отвечает.       Она смотрит на неё долго, всматриваясь в лицо, в эти морщины, в эти тёмные глаза, пытаясь пробиться сквозь их отражения, будто за ними скрывается что-то ещё. Осматривается. Вновь смотрит на случайную незнакомку.       Знает про Ковен и Персу больше, чем интересующиеся мимо проходящие. Знает саму Рейну, видимо, лично. Волкоподобная собака. На этом моменте Вандербум могла подумать, что перед ней сама Геката, но Матерь не настолько приземленная личность, чтобы по земле шастать да животных кормить. Хотя кто знает, что на старости лет, (у богов вообще есть такое понятие?), в голову взбредет.       — Я могу задать наводящий вопрос? — поджимает губы Рейна, вздыхая.       — Смотря какой, — отвечает старушка, пожимая плечами.       — Ты знаешь полное имя Персы?       Старуха улыбается, чтобы это не значило. Вот только тон её теперь почему-то на порядок ниже и печальнее:       — Она всем говорит, что Персеида, — произносит она, не торопясь. — Интересно, её родичи культисты удивились бы?       — Имя.       Та в ответ хмыкает обрывисто, склоняя голову уж слишком не по старчески набок и говорит без смешка, но с оттенком той самой всепонимающей горечи:       — Персефона.       Рейна переводит взгляд, осматриваясь. Ветви деревьев покрыты инеем, будто серебряные кости, и ветер играет в их переплетении, словно пробуя извлечь музыку. Но музыка выходит неправильной. Как и всё, что сейчас происходит.       Неужели?..       Вандербум переводит взгляд обратно, смотрит на старуху ещё секунду-другую, будто пытается увидеть в ней кого-то ещё. Пытается сложить воедино лицо, взгляд, манеру говорить.       И вдруг осторожно, почти не веря в собственные слова, произносит:       — Чекколи? Николетта?       — Ну, помнишь же, — довольно кивая, говорит Николетта, и в голосе её слышится тёплая, почти радостная насмешка.       Но Вандербум не смеётся. Ведьма смотрит на бывшую напарницу, подругу и коллегу, и холод пробирается глубже под кожу, теперь уже не от зимнего воздуха.       — Ты же умерла… — медленно произносит Рейна.       Чекколи только пожимает плечами.       — Да, — легко соглашается та. — Бывает.       Бывает.       Рейна моргает. Два раза. Медленно. Потом резко трёт переносицу, словно пытаясь разогнать головокружение.       — То есть, ты не умерла? — вздыхает Вандербум, почесывая затылок. — Состарилась и переехала в глубинку? Зачем?       Но Чекколи отрицательно машет головой:       — Умерла.       И это звучит настолько просто, настолько естественно, что у Рейны закрадывается крайне тревожное чувство. Пытается переварить происходящее, но мозг упорно отказывается складывать эту картину в логичную цепочку.       Хлопает ресницами, пытается собраться. А потом, выдыхая чуть дрожащим голосом, почти себе под нос тихо шипит:       — Я точно ударилась головой…       Чекколи смотрит на неё и улыбается — как-то по-доброму, даже уж слишком.       — Нет, — встревает та в поток мыслей вслух. — Ты переутомилась от резкого использования силы и упала в обморок.       Ведьма очень многозначительно молчит, вскидывая бровь.       А Николетта тихо, спокойно добавляет:       — И теперь, когда твоё сознание это осознает, у меня есть всего немного времени, чтобы рассказать, что я узнала.       Сначала Рейна фыркает, думая, что Чекколи просто шутит неудачно, как и сто лет назад, но затем приходит небольшое осознание. Этот бесконечный, вязкий холод в костях, эту странную, слишком случайную встречу, нелепость происходящего. И тогда мысль об умершей Чекколи в её сознании начинает звучать намного правдивее, чем всё остальное.       Пространство дрожит. Вандербум видит, как линии домов теряют чёткость, становятся акварельными картинками, по которым провели мокрой кистью. Ветви деревьев сливаются в одно расплывчатое пятно.       Пытаясь сфокусироваться, ведьма замечает, что и Чекколи меняется, становясь такой, какой она её и запомнила сто с лишним лет назад: кожа перестаёт быть испещрённой морщинами, осанка выпрямляется, а волосы теперь не седые, а густые, длинные, каштановые, блестящие. Чёрные глаза смотрят спокойно, уверенно.       Рейна, моргая, успевает пробормотать:       — А почему ты выглядела как старуха?       Но Чекколи только улыбается.       — Слушай внимательно, — говорит.       И тут всё начинает рушиться ещё сильнее. Слова приходят обрывками. Как вспышки в темноте, как частицы фразы, которые уносит порывом ветра.       — Это парень… — голос Чекколи дрожит, пространство рвётся по швам. — Ему четырнадцать лет…       Мир ускользает. Пульс гремит в ушах.       — Рейна, Рейна! — крик издалека, почти вырываемый из сознания. — Он… тысяча девятьсот восьмидесятый год! … марта!       Резкий вдох.       Рейна! Рейна!       Грудь сдавливает. Воздух холодный, колючий.       — И он учится в…       Кто-то очень сильно бьет её по лицу.       Темнота. Вандербум ещё не понимает, где находится, не чувствует собственного тела, кроме странного онемения в конечностях и боли в щеках. В горле першит. Где-то глубоко, на уровне интуиции, ведьма знает: разум ещё не полностью выбрался из пустоты, но мысли начинают проясняться.       Сознание выныривает из мрака рывком. Мир сначала бесформенный, вязкий, с хриплым эхом в голове, с болью, что растекается от щёк к вискам. Порывы холода пронзают кожу, словно тысячи ледяных игл впиваются в кончики пальцев, возвращая в реальность.       Где-то далеко, почти за границей восприятия, звучит голос. Глухой, раздражённый, но с той особенной ноткой тревоги, которую невозможно подделать.       — Дышишь? — насмешливый, даже чуть самодовольный тон. — Это уже радует.       Кто-то снова трясёт её за плечи, а потом — ещё один удар по щеке, не слишком сильный, но достаточно ощутимый.       Рейна вздыхает резко, болезненно, закашливается. Лёгкие наполняются резким, морозным воздухом, голова гудит, а где-то в груди пульсирует отголосок ужаса.       — Вот же упёртая, — чужой голос звучит ближе, отчетливее. — Думала, если замёрзнешь насмерть, то проблемы решатся сами собой? Голос женский, чёткий, уверенный.       Сквозь мутный, переливающийся рябью взгляд, Вандербум видит размытый силуэт. Потом — чётче. Тёмные, миндалевидные глаза, вперившиеся в неё с явной смесью раздражения и облегчения. Розовые волосы, уложенные беспорядочно, но короткая челка всё равно, каким-то неведомым образом, как всегда, аккуратно оформляет лицо.       Никки.       Рейна откашливается:       — …Могла бы просто пнуть.       Никки усмехается.       — Я не настолько жестокая, — пожимает плечами. — Хотя, если бы ты не очнулась…       Она легко хлопает её по щеке в последний раз.       Рейна снова дёргается.       — Хороший слух и нюх на неприятности, знаешь ли, — продолжает Никки, запрокидывая голову и хрустнув шеей. — Ходят слухи в Хогсмиде, что Вандербум с самого утра не видно, куда-то делась и не возвращалась. Ну, а я что? Услышала, заинтересовалась, начала искать. Надо же чей-то зад спасать.       Рейна наконец-то приходит в себя, ощущает тело: тяжесть в конечностях, лёгкость в голове, будто она до сих пор не полностью выбралась из пустоты. Пытается шевельнуться, но спина немедленно отзывается тупой болью.       Как долго Вандербум тут пролежала?       — Чёрт… — сипло выдыхает та, продолжая вглядываться в снег, настолько белый, что режет глаз.       — Да уж, чёрт, — поддакивает Никки. — Открывай рот.       Рейна не сразу осознаёт, что это обращение к ней. Медленно поднимая голову, видит, как Никки возится с чем-то на своём ремне.       Склянки. Маленькие, аккуратно закреплённые ремешками, покачивающиеся в такт движениям, висят на поясе, переливаются множеством цветов и стучат об друг дружку.       Никки находит нужную, щёлкает крышкой и поворачивается обратно:       — Пей.       Вандербум недоверчиво глядит в ответ и Никки, по всем канонам воспитанницы Рейны, закатывает глаза:       — Ты только что валялась в снегу чёрт знает сколько времени. Вряд ли это было полезно для твоего организма.       Рейна хочет возразить, но понимает, что спорить бессмысленно. Открывает рот, позволяя Рэгдолл вылить в неё две настойки практически сразу, одну за другой. Глотает. Горькая настойка ударяет в горло огненной вспышкой, и Вандербум подавляет желание закашляться, чувствуя, как жидкость разливается по телу, пробуждая в нём давно утраченное тепло. Грудь сдавливает, словно после долгого погружения в ледяную воду её резко вытащили наружу, на свет и воздух. Сознание проясняется, звуки становятся чётче, но вместе с этим приходит и усталость — вязкая, тяжёлая, будто пропитанная всем тем, что она испытала за последние несколько часов.       Рядом Никки скрещивает руки на груди, наблюдая за ней с выражением абсолютного неодобрения. Её тёмные глаза сверкают в полумраке, и даже в этой угрюмой тишине Рейна почти слышит, как внутри подруги закипает негодование.       — Ну, вот и славно, — Никки делает нарочито медленный вздох, как будто пытаясь сдержать поток эмоций. — Теперь рассказывай, какого чёрта с тобой произошло.       Рейна прикрывает глаза, проводя дрожащими пальцами по лицу, подушечками ощущая рубцы и впалые линии. Веки тяжелы, мысли путаются, а где-то внутри всё ещё пульсирует остаточный холод.       — Повздорили с Профессором Грюмом, — наконец выдавливает Вандербум, и сама чувствует, как внутри что-то болезненно скручивается. — Ну, почти.       Никки мгновенно хмурится:       — Почти?       — Этот мужчина притворяется им, используя оборотное, — тяжко объясняет ведьма, вздыхая. Внутри всё ноет от боли. — Давай я тебе попозже расскажу. Там на пару часов минимум.       — Это он с тебя маскировку снял? — Никки скалится, губы дёргаются в выражении отвращения.       Рейна отводит взгляд, вглядываясь в снежные узоры на земле.       — Я использовала силу, — выдыхает она, ощущая, как Никки напрягается рядом.       Тонкий, почти незаметный звук: ногти царапают ткань перчатки.       — Но я ничего у него не забрала, — добавляет Вандербум, прежде чем та успевает перебить.       Никки резко поднимает голову.       — Не забрала? — голос опасно ровный.       Рейна чувствует, как её взгляд буквально пронзает насквозь.       — Ты что, совсем больная?!       Вандербум вяло усмехается, но быстро осекается, потому что смех выходит болезненным:       — Что было, то было.       — Да плевать, что было! — Никки яростно вскидывает руки, запрокидывая голову назад, словно пытается удержать поток эмоций. — Ты хоть понимаешь, насколько это тупо?!       Рейна не отвечает — она прекрасно понимает. Но Никки уже не собирается останавливаться:       — Ты используешь дар, от которого у тебя потом в глазах темнеет и я тебя пять часов ищу, но вместо того, чтобы забрать чуть-чуть себе и продлить жизнь на пару месяцев, ты вдруг решила что? Благотворительностью позаниматься?!       Рэгдолл обхватывает голову руками, а затем резко вскидывает их вверх:       — Я заколдую тебя и будешь блевать каждый раз, когда крыша поедет! О, зная твои замашки, это каждые полчаса.       Вандербум не выдерживает. Сдавленный, сорванный смешок вырывается из её горла, несмотря на то, что грудь всё ещё болит от холода и усталости. Никки кидает на неё полный раздражения взгляд:       — Чё ты ржёшь? Я-то могу.       Та кашляет, прикрывая рот рукой, но уголки губ всё равно застывают в слабой усмешке:       — Я даже не сомневаюсь.       — Вот и не сомневайся, — фыркнула та.       Рэгдолл вздыхает, проводит рукой по лицу, чуть остужая собственный пыл. Потом наклоняется, ловким движением подбирает что-то из снега. Рейна замечает, что это её вещи: разбросанные, вперемешку с белыми хлопьями. Магический карман, который выпал во время всей этой суматохи.       Рейна приподнимается, мышцы ноют от затёкшего состояния, но Никки поддерживает её, прежде чем та успевает покачнуться.       — Держи, — та протягивает ей вещи, после чего цепко берёт под руку. — Пошли.       Рейна ощущает тяжесть собственного тела, как будто оно принадлежит не ей. Каждое движение отзывается глухой болью в мышцах, словно застывших во льду. Ноги едва держат, но Никки — тёплая, уверенная, упрямая — не даёт ей пошатнуться. Её пальцы сжимаются на руке Вандербум цепко, без лишних слов, без объяснений, без дурацких вопросов, которые в такие моменты только раздражают.       Выдыхает, откидывая голову назад, глядя на небо. Оно тёмное, глубокое, как чёрное стекло, сквозь которое просачивается свет звёзд. Лёгкий морозный ветер касается кожи, но после того, что она испытала, этот холод кажется даже приятным, почти живительным.       — Ты вообще осознаёшь, сколько тебе осталось? — голос Никки прерывает её мысли.       — Осознаю, — отвечает Рейна, слегка поёживаясь.       Голос ведьмин всё ещё осипший, но, кажется, тот медленно возвращается к привычному звучанию. Она сгибает пальцы, ощущая шероховатость ткани перчаток, тёплый вес магического кармана в ладонях. Привычные вещи, почти успокаивающие.       — Тогда почему ведёшь себя, как ёбанная самоубийца? — Рэгдолл резко дёргает её за руку, заставляя Вандербум сделать шаг вперёд. — Ладно, я понимаю, не убивать, но не забрать хотя бы чуть-чуть?       Рейна закатывает глаза:       — Мы уже это обсуждали.       — Да? — Никки фыркает. — Ну тогда, прости уж, но я не удовлетворена таким разговором.       Рэгдолл тянет ведьму за собой, их шаги вязнут в снегу, тихие хрусты под ногами — единственный звук в пустом лесу. Рейна сглатывает, чувствуя, как остатки горечи настойки всё ещё жгут горло.       — Никки…       — Нет, ну правда, — Никки машет рукой в воздухе, её голос наполнен резкой, колкой интонацией, но не злостью — скорее раздражённым беспокойством. — Так ведь все делают, да? Используют, а, ой, извиняюсь, не используют свой дар, пытаясь спастись, а потом валяются в снегу на грани жизни и смерти.       Рейна хмурится, в уголках губ застывает слабый, усталый оскал — совсем не улыбка, скорее жест бессилия, горького осознания, что ничего уже не изменить.       Они идут сквозь лес, редкие деревья раскидывают над ними узловатые, уродливые ветви, словно крючковатые пальцы древних великанов, застывших в мгле. Луна пробивается сквозь кроны, разливая серебряный свет на снег, делая его похожим на хрупкое стекло. Тени танцуют в полумраке, извиваясь, словно живые. Холод режет лицо, ветер цепляется за одежду, проникая сквозь любые ткани, обнажая до костей.       Вандербум дышит тяжело, грудная клетка до сих пор сжата тисками последствий, тело ослабло, каждый шаг даётся с усилием. Она чувствует, как Никки удерживает её под локоть, сжимая крепко, но не больно — уверенно, так, будто готова поймать в любой момент, если та вновь начнёт падать.       — Знаешь, я вообще-то не собиралась валяться в снегу, — наконец, отвечает та, голос сиплый, осевший.       — Ага. А я, знаешь, тоже не собиралась вытаскивать тебя оттуда, — Никки закатывает глаза, розовые губы дрожат от холода.       Они идут дальше, оставляя за собой глубокие следы в снегу. Лес медленно редеет, где-то впереди, но всё ещё даже не близко, виднеются очертания тёмных крыш, в окнах которых мерцают огни — Хогсмид.       — Ладно, хрен с тобой, — наконец, вздыхает Рэгдолл, словно признавая, что сейчас из Рейны всё равно не вытянуть больше, чем она уже сказала. — Давай сначала дойдём до деревни, приведём тебя в порядок, а потом будем разбираться, что делать дальше.       Она замолкает, а затем добавляет с той самой полунасмешливой, беспечно-раздражённой интонацией:       — А как вернёмся в школу, я под дверь этому уроду насру.       Рейна спотыкается, едва не захлёбываясь коротким, сдавленным смешком.       — Никки, блять.       — Что? — совершенно невинно отвечает та, её губы искривляются в самодовольной ухмылке. — Разве он этого не заслужил?       Вандербум качает головой, чувствуя, как внутри что-то едва ощутимо теплеет. Тяжесть не исчезает, слабость никуда не уходит, но внезапно всё это становится… проще. Легче.       Как бы Никки ни ругалась, как бы ни бесилась, как бы ни подкалывала её — она здесь, и не пушистая, не мяукающая. Нашла её. Притащила обратно. Заставила выпить настойки, держит под руку, ведёт сквозь лес, не позволяет рухнуть.       И, наверное, это единственное, что сейчас действительно имеет значение.       Жизнь Вандербум — аморальность. Красивая, грубая, безвкусная, стервозная, грациозная, бессмысленная. Пилюля для потерянных, свет в конце туннеля. Её жизнь — постоянное непринятие своей природы, сокрытие «себя» под маской «для других», уже исчерпавшее все запасы. Тяжелый аромат неприкасаемости и дождя на плечах, ощущение чужих взглядов на коже, болезненная ухмылка. Осуждение от других, надежда на принятие от «них». Её аморальность заключается в бунте против себя же, её надежда на покаяние — карта «Башня» в Таро.       Вандербум живёт вопреки.       Вопреки здравому смыслу, вопреки собственной природе, вопреки миру, который, кажется, рождает её каждый раз заново, только чтобы снова швырнуть в грязь. Её существование — аморальность. Грубая, безвкусная, безапелляционная. Красивая в своей жестокости, изысканная в своей беспощадности.       Она идёт, и снег хрустит под ногами, белый, как пустые страницы, которые никогда не заполнятся честностью. Её маска из плоти и костей давно вросла в лицо, но сейчас — сейчас, когда Никки рядом, когда ветер рвёт её плащ, когда ночь шепчет что-то невнятное на ухо, — она чувствует себя без кожи. Оголённый нерв среди зимнего леса.       И всё же — теплее.       Никки рядом. Сильная, раздражённая, взбешённая, как всегда, но рядом. А значит, всё ещё можно дышать.       Но дышать не значит не тонуть.       А Чекколи?       Что это вообще было? Сон? Видение? Или её собственное сознание, разыгравшее злую шутку в агонии?       «Новый Хранитель»…       Эти слова — как заноза под ногтем, они не выходят из головы, хотя Рейна знает: ей всё равно. Не её забота, не её проблема. Она не ищет смыслов, не спасает никого, кроме себя. Она не была и не будет ничьим защитником. Как показала практика, сейчас Вандербум едва может защитить себя. Рейна моргает, свинцовый взгляд расфокусирован, мысли вязнут в снежной мгле. Вдалеке уже виден свет Хогсмида, но она остаётся там — в тёмных уголках своего сознания, где снегопад из воспоминаний смешивается с голосами, которых больше нет.       Она не будет никого оберегать. У неё своих проблем хватает. И теперь их только прибавилось.       А ещё…       Джордж.       Тепло его ладоней, тёплая насмешка в глазах, приятный беспорядок, который он приносит с собой.       Рейна абсолютно уверена в том, что он узнает правду — и испугается. Конечно, испугается. Разве можно не испугаться того, что она собой представляет? Слишком они разные. Он — солнечный ураган, она — шторм в пустоте. Он — смех, даже когда вокруг рушится мир, она — молчание перед бурей.       Да и всё же, как только учебный год закончится — они больше никогда не увидятся. И не важно, это случится потому, что Вандербум отыщет сферу и наконец заляжет на любимое дно, или потому, что умрет.       Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.       Домики впереди размываются от слабости в глазах, и вдруг она осознаёт, что Никки разговаривает с ней.       — Что?..       — Я говорю, ещё немного, и мы там, — Никки прищуривается. — Ты чего?       Рейна моргает:       — Ничего.       Ничего.       Но тогда почему внутри всё продолжает рушиться?       И почему так хочется, чтобы после всего этого сегодняшнего месива, её просто хоть кто-то обнял?