Глава 16, в которой всё начинается и заканчивается интригующими записями, найденными в Выручай-комнате, или в которой коленка оказывается в зоне риска.

Time in a Bottle — Jim Croce

1972

      Единственная комната в мире, способная дышать, выручать, создавать любое пространство, которое только пожелает учащийся.       Сейчас в ней не было хаоса заброшенных вещей, бесконечных коридоров, случайных артефактов, комнатушки для мётел, укромного уголка. Эта Выручай-комната — старая, устоявшаяся, почти неподвижная — запечатанный пузырь без кислорода, в который никто не заглядывал десятилетиями. Пыльные книжные полки тянулись вдоль стен, тяжёлые переплёты погружались в полумрак. Рабочий стол в центре — массивный, тёмный, скрытый под ворохом книг, листов, пергаментов, небрежных набросков, будто Хозяйка этого места покинула его всего мгновение назад и вот-вот собиралась вернуться, но, видимо, что-то пошло не так.       Мужчина, чья фигура скользнула в эту тишину, двигался осторожно. Неуклонно, но без спешки, боясь потревожить многолетнюю, можно уже сказать, столетнюю пыль на полочках. Он останавливается у стола: пальцы осторожно касаются бумаг, скользят по шероховатой поверхности старого пергамента. Скользит ровным, как водная гладь, взглядом по всему, от еле видимых сплетений паутины в уголках, до мелких раскрошившихся кусочков угля. Наброски людей, линий и штрихов. Странные символы, беглые эскизы существа с неестественными пропорциями, огромной антропоморфной головы и козлиными рогами. Портрет кудрявого парнишки — ровный силуэт, острые черты лица и абсолютно нахальные, хищные глазища.       Неизвестный ещё долю секунды крутит рисунок в руках, а потом внезапно переворачивает, словно не додумался до этого раньше — взглянуть с другой стороны. Еле-еле проступает надпись, выцветшем карандашом нанесённая — «Морриган Р.».       Он вздыхает, опуская клочок пергамента на стол и оглядывается — взгляд скользит по полкам, по манекену в углу, на сломанную метлу. Ещё несколько шагов — и его внимание опять приковывает стол.       Пробегает ладонью по столешнице, задерживается у края, почти инстинктивно. Затем приглушённо стучит костяшками пальцев — раз, другой. Звук меняется, он глухой, чуть плотнее на одном участке. Прямые, длинные пальцы цепляются за край, осторожно прощупывают механизм, Хвала Мерлину, мебель тут такая же одряблевшая. Щелчок — и небольшой, едва заметный потайной отсек открывается.       Самими кончиками пальцев, аккуратно, боясь, что находка развалится по частям, тот достает небольшую записную книжечку. Фиолетовая обложка, потёртая, со временем утратившая насыщенность цвета. Пальцы проводят по ней, ощущая шероховатость, едва заметные неровности в углах, застывшие капельки воска, чернильные кляксы.       Лёгкий вздох в пустынной комнате оглушает. Даже слегка будоражит, вызывая стаю мурашек, бегающую вдоль предплечий туда-сюда. Он присаживается на корточки, аккуратно раскрывая, перелистывая пожелтевшие страницы. Вдруг, внезапно, ещё не начав вчитываться в буквы, тот останавливается — что-то выпадает на пол. Гость незваный приглядывается, осторожно поддевая находку не слишком длинным ногтем — лютик. Засушенный бутон лютика. А может, и не лютика, но цветка, уж очень похожего на лютик своей формой и лепестками. Неизвестный поднимает его настолько неспешно, вкладывает между страниц и проверяет, чтобы не выпал повторно, и открывает книжечку с самого начала, с первой страницы.

30 октября.

      Мне хочется уйти, исчезнуть, никогда не рождаться, улететь туда, где я на самом деле буду на своём месте, в своей тарелке, со своими людьми. Не понимаю, почему я? Почему я? Почему я? Я не понимаю, искренне не понимаю, никто ничего мне не объясняет, лишь запрещает спрашивать и рассказывать другим. Всё это произошло так резко, так внезапно, но почему-то все, кроме меня, об этом знали и ждали. Чувствую себя… не знаю, отвратительно. Мне нравится мой дар, мне нравится то, что я могу иметь силу, неподвластную остальным, а значит, использовать её… ну… во благо? Почему нет? Серьезно, эти паршивые гриффиндорки, распускающие про меня слухи, не правы. Я очень даже и хотела бы помогать остальным, раз у меня есть такая сила. Но эти вечные походы, тренировки с Фигом, и Ковен… Они классные, правда, хоть и все поголовно уже в бреду, если честно. Всё о Богине и о Богине… Пугает это, конечно, знатно. Не думала, что Боги на самом деле существуют, так и Перса ещё говорит, что я смогу с ней увидеться. С Богиней. Увидеться. Лицом к лицу. Почему я? Я спросила у неё, почему никто из Ковена не хочет лично поговорить с Богиней и обсудить моё появление, но она отмолчалась. Мрачная женщина.       Хмыкает, перелистывая страницу. Следующая же запись переносит на несколько месяцев вперед.

9 января.

      Скрывать становится всё сложнее и сложнее. Себастьян точно что-то подозревает. Очень сильно и я не хочу ему лгать, честно. Мне его так искренне жаль, и Анну, если бы я действительно могла, я бы нашла выход, я бы сняла с неё проклятие и он был бы счастлив. Я так давно не видела его по настоящему счастливым. Но я сыта по горло этими людьми, учителями, однокурсниками, Ковеном, всеми живущими. Мама заболела и ей я тоже безумно хочу помочь, но Перса запретила рассказывать даже родителям, мол, твой отец великий лекарь и зельевар, тебе нечего у него под ногами путаться. Много она знает, гарпия проклятая. Её подруга, правая рука, девушка по имени Николетта, пытается мне помочь найти к ней подход и самой достучаться, но в последний раз они серьезно так повздорили. Всё еще не понимаю, почему сама Верховная Жрица так со мной строга. Разговоры о помощи другим грубо пресекаются и теперь я знаю тупейший ответ на свой вопрос: ты Хранительница, а не Дарительница. Ты хранишь дар от других, оберегаешь его, несешь в этот мир для благой цели, а не для того, чтобы лечить, помогать, создавать и прочее. Якобы, после последних деяний предыдущих Хранителей, нам нужно держать всё в тайне и продолжать бесконечный цикл, потому что так тетка Богиня чего-то там решила. Ещё Перса сказала, что до того, как я пройду настоящую подготовку, будет неизвестно, какая на самом деле сила мне дарована. Могут быть предпосылки, но они мизерные. Поэтому сиди молча, тренируйся и благодари Богиню, за такую возможность родиться в свете тройной луны. Какой-то мужчина, всё еще не запомнила, как его зовут, но он тоже член Ковена, сказал, что Перса мне завидует. Завидует? Как можно завидовать случайности, я тоже не особо понимаю. Все они дураки неотесанные — в этом я уверена на сто процентов.       Он тихо посмеивается последним строчкам, перечитывая и хмыкая себе под нос. Всё ещё не понимает, что читает. Перелистывает ещё более аккуратно, замечая, что некоторые страницы едва держатся, и то, на соплях, словно их хотели вырвать, но передумали. Следующая запись не такая поздняя, она не прыгает во времени на пару месяцев, а всего на две недели.

23 января.

      Я никогда не была одинокой. Никогда не думала, что одиночество может стоять в одном ряду с моим именем. Всегда, словно на огромной магловской карусели, которую они выставляют на фестивалях каждый год, по кругу и с кучей: мама, папа, тёти, дяди, потом родились двойняшки Солина и Скай, потом ещё и Аурея появилась, в школе тоже, с самого первого курса я была с Себастьяном и Анной, Оминисом, в прошлом году присоединился Морриган, а теперь ещё и его новая подружка. Сейчас, когда я не могу никому рассказать о себе по-настоящему, я это чувствую и мне… так плохо. Без честности, без поддержки рядом я чувствую себя неполноценной, словно разорвали на тысячу частей.       Существование — вот, чего я боюсь. Не жить жизнь, а загнать себя в рамки, коробку метр на метр и ничего не делать. Существовать. Быть одинокой. Быть пылью. Стать ничтожеством. Не хочу этого, не хочу, не хочу, не хочу. Перса сказала недавно, что таковой будет моя судьба, это правильный путь для Хранителя. Сидеть молча, общаться только внутри Ковена и с самыми близкими, никому ничего не рассказывать.       Оказывается, они знали обо мне, о том, что я стану Хранительницей, в день моего рождения. Самого первого. Мне ещё и минуты не было, планеты и звезды только начинали вершить мою судьбу, складываясь в натальную карту, а оказывается, они узнали ещё тогда. Засветилась в небе тройная луна и прошлая Верховная, мать Персы, тут же нашла меня. Николетта сказала, что она работала акушеркой в Больнице Святого Мунго, где я и родилась. И проработала бы ещё много лет, пока бы не засветилась луна. Они выискивали меня. Это напрягает. Походит больше на какой-то культ слепой веры, а не на Ковен при великой Богине. Может, те мужчины в Трех метлах, обзывая Персу и Николетту культистками и сумасшедшими, всё же были правы? Я ничего не понимаю.       Теперь, кажется, он понемногу начинает осознавать, что за дневничок попал к нему в руки. Сколько в этих словах, написанных спокойным, ровным подчерком, неопределенности, незнания, страха. Неизвестный может даже представить девушку, корпящую тут над столом с книжкой и пером в руках после долгого дня, недели, месяца, выливающую все свои мысли на бумагу. Люди не хранят дневники для себя. Они хранят их для других как секрет, о котором не хочется рассказывать, но при этом хочется, чтобы о нем знали все. Единственный надежный сейф — собственная память, в которую никто не может залезть без твоего ведома.       Перелистывает — пустая страничка, лишь отпечаток лютика между листков и маленькая подпись внизу:       Ветреница, она же Анемона, семейство Лютиковых.       Выискивает сквозь ветхих страниц сухоцвет и кладет на место, точно по отпечатку на желтом пергаменте, словно в рамочку помещает.       Перелистывает страницы дальше, но пока на них нет новых записей — хозяйка использовала дневник как холст, то тут, то там делая всевозможные зарисовки чего-то не совсем понятного. Но теперь он не будет пролистывать дальше, к самому интересному, а попытается понять каждую закорючку, осознать, почему и зачем это было оставлено здесь заостренным, наверняка, углем.       Рогатое существо смотрит на гостя незваного с одной стороны разворота. С другой — женщина с тремя головами, по резной и острой короне на каждой. Хозяйка блокнота на удивление очень хорошо рисует, но над этими эскизами та, видимо, корпела долго. Следующие идут в небольшом, хаотичном порядке — тут то цветок, то соединения созвездий, то алхимические руны, собранные в круг. Похожие символы на огрызках папирусов он видел и на столе. Художник, ведь, рисует не то, что видит, а что чувствует, да? Что чувствовала она, рисуя полностью закрашенный черными чернилами, лист?       Наброски заканчиваются одной фигурой — человеческий силуэт, весь закрашенный тенью, лишь два белых круга на месте глаз не тронул угольный карандаш. Со следующей страницы вновь начинаются записи и читающий с корточек пересаживается полностью на пол, поджимая под себя ноги, тихо вздыхая.

24 февраля.

      Ничего не происходило. Почти. Лежу. Живу. Клеймо на спине ужасно болит. Перса говорит, что это хороший знак. Мерлинова борода, откуда она вообще это знает? Ей на вид лет двадцать, не больше, а такая ведающая… Напрягает немного. Ведет себя так, словно это она должна была стать Хранительницей, но родилась в неудачный момент, ха-ха! Глянула на спину, где высеклось клеймо, хотя, я бы назвала это больше узором — тройная луна между лопаток…       Прикрыв дневник, он трёт глаза, цыкая себе под нос. Поджимает губы, устало вздыхая, колеблется и не знает, хочет ли теперь читать находку дальше, ведь теперь точно знает, кому она принадлежит. Или… нет? Или это всего-то совпадение, случайность, путаница? Неизвестный вздыхает ещё раз, вновь нарушая тишину забвенной комнаты и приоткрывает дневник вновь:       …Всё это время я чувствовала такое отчаянное одиночество, что хотела было покончить с собой, так, мысль пролетела. А удержала меня уже следующая, что моя смерть, наверное, не опечалит никого, никого на свете и в смерти я окажусь ещё более одинокой. Нет, конечно, спустя секунду до меня дошло, что ещё и как опечалит… Ну, я надеюсь. Меня сейчас вывернет от самой себя. Больше не могу. Меня готовят к чему-то и учат пользоваться имеющейся силой, и теперь, хотя бы пояснили, для чего. Оказывается, как только Хранителю исполняется шестнадцать лет, его сила начинает расти, раскрываться вплоть до совершеннолетия и поэтому, её нужно осязать, понять, принять. Для этого, очень-очень-очень много тысячелетий назад, на месте подземелья, где располагался лабиринт Минотавра, построили специальное убежище и пристанище для нас, где нас же и обучают и помогают в полной мере осознать, какую судьбу и силу подготовила для нас Богиня.       Спросила у Персы, бывала ли она там и так я узнала, что войти туда могут только Хранители и те, кого они захотят там видеть. Есть, наверное, ещё какая-то лазейка, но ту пока не обнаружили. Заставило задуматься меня о том, почему у Ковена и Жрицы нет прямого доступа к этому месту… А, да. Только у Хранителя есть возможность связываться с Богиней, зовут, её, кстати, Гекатой. То есть, никто из Ковена, никогда с ней не пересекался, не видел, не слышал и даже не чувствовал.       На секунду ему кажется, что он видит её перед собой — не здесь, а там, где-то в прошлом. Над дневником, с тихой сосредоточенностью, обдумывающей каждое слово. В солнцезащитных, круглых очках на носу. Хотя, нет, думается ему, что Хозяйка дневника в этой-то комнате позволяла себе их снимать, закрепляя на макушке или откладывая в сторону. О чём она думала, когда писала это? Боялась ли она? Или, наоборот, чувствовала облегчение? Он вздыхает и проводит рукой по лицу, задерживая дыхание.       Перелистывает. На удивление, следующая запись намного короче, чем предыдущие.

15 марта.

      Я рассказала Себастьяну. Всю трусит целый день, не могу собраться с мыслями и решить, что делать. Мало того, мне ещё и снится всякая чушь. Но реакция Сэллоу… Ужасна, я не должна была ему говорить. Я всё ещё не знаю, что я на самом деле могу, но его глаза лишь только больше разгорелись идеей вылечить Анну. Я то не против!!! Совсем! НО Я НЕ ЗНАЮ КАК.       Страницы шелестят в тишине, ломкие, будто застывшие в самой середине чужого времени. Он перебирает их осторожно, кончиками пальцев, задерживая внимательный взгляд на каждом корявом слове. Поспешные, сбивчивые строчки — в них дрожь, напряжение, паника, которую писавшая, кажется, даже не осознаёт до конца. Чувство жалости нарастает. Она хотела довериться. Хотела найти в нём поддержку, а получила… что? Давление? Ожидания? Он не знает, кто эта Анна и кто такой Себастьян, но интуиция подсказывает: разговор был совсем не таким, каким та его представляла.       Рука медленно опускается на пол, рисуя по пыли витиеватые узоры. Гость незваный не торопится перелистывать дальше. Он медленно наклоняет голову, разглядывая буквы, то сбитые, то подчеркнутые с такой силой, будто острый наконечник пера вот-вот прорвёт бумагу.       «НО Я НЕ ЗНАЮ КАК.»       Именно это его задевает больше всего. Она правда хотела помочь, но никто, похоже, даже не задумался, насколько Хозяйка дневника сама была потеряна. Только она, эта комнатушка и фиолетовая обложка дневника, а за спиной мир. Мир, какой он есть, без единой надежды и проблеска на возможность быть услышанной. Собравшись с духом, он перелистывает на следующую страницу: вновь встречает его спокойный, ровный почерк.

6 апреля.

      Я знаю, что я могу. Убивать я могу. Высасывать из живых существ жизненные силы, из волшебников — магию, из людей — жизнь. Всё вместе. Это произошло случайно, но Профессор Фиг и Перса уладили эту непредвиденную ситуацию. Со мной что-то случилось, случилось в голове, сомнений больше нет. Эта штука выявилась как болезнь, а не так, как выявляется нечто бесспорное, очевидное. Она проникла в меня исподтишка, капля по капле: мне было как-то не по себе, как-то неуютно — вот и все. А угнездившись во мне, она затаилась, присмирела, и мне удалось убедить себя, что ничего у меня нет, что тревога ложная. И вот, внезапно, труп. Увидела свечение в груди, потянулась к нему, почувствовала какую-то нить, словно торчащую из ткани и потянула. Труп.       Труп. Труп. Труп.       Он перечитывает запись несколько раз. Раз за разом. Не моргая. Пальцы застывают на уголке страницы, но тот не перелистывает дальше. Только смотрит, вчитывается, вдавливает в сознание каждое слово. Где-то в глубине поднимается глухое, неприятное чувство, заставляющее желудок сжаться. Мужчина не знает, что ужасает его больше — сам факт случившегося или то, как она это описала. Он переводит взгляд на последние строчки. Труп. Труп. Труп. Они давят, пульсируют в голове, повторяются как затаившийся в подсознании голос. Будто писавшая пыталась убедить себя в реальности произошедшего, но не могла.       Рука машинально задевает край обложки, но он не закрывает дневник. Внутри всё холодеет. Как, на самом деле, давно это было? И во что вылилось? Что если… Незнакомец резко выдыхает, отбрасывая тревожную мысль.

13 апреля.

      Я не понимаю. Я не понимаю, почему Перса говорит, что всё хорошо. Я не понимаю, почему она смотрит на меня так, будто я — какой-то трофей или, нет, мышь полевая и подопытная, на которую можно глазеть и перекраивать под себя. Не чувствую себя собой, а они, все тринадцать разумов великих, сидят и гадают, какую силу этим могла даровать мне Геката. Мне страшно, мне так страшно. Тело забывает. Но пальцы помнят. Они помнят то ощущение — мягкое, лёгкое, еле заметное, когда ты касаешься самой сути жизни. Когда нить, тонкая, почти невидимая, поддаётся, а ты… Перса смотрит на меня с одобрением, впервые за долгие месяцы, но мне всё равно. Я чувствую, как меня разрывает на части, и я не знаю, что делать. Себастьян не оставляет попыток уговорить меня, но я знаю, почему-то, что если попытаюсь таким способом забрать у Анны хотя бы боль, она неотвратимо умрет. Я пытаюсь ему объяснить, но он меня не слышит.       Никто меня не слышит.       Он перечитывает запись дважды. В первый раз — пытаясь ухватить суть, во второй — вглядываясь в каждое слово, вдавливая пальцы в страницы, но тут же разжимая, боясь повредить старинный пергамент.       «Мне страшно, мне так страшно.»       Эта фраза, повторённая уже не единожды, зацепляется за мысли и не даёт их отпустить. До этого записи заставляли чувствовать тревогу, жалость, но здесь — что-то другое. Перса. Себастьян. Тринадцать разумов, что бы эта строчка по-настоящему не значила. Анна? Все что-то от неё хотят. Все смотрят, оценивают, подталкивают. Её собственные страхи растворяются среди чужих ожиданий.       Он пытается представить, каково это — сидеть среди этих людей, ощущать их взгляды, слышать их голоса, но не находить ни одной руки, которая бы просто сжала твою в молчаливой поддержке.       Неизвестный злится. Уже и сам не понимает, почему. Потому что ей было так одиноко, а она так этого боялась? Потому что никто не пытался понять её, а только пытался воспользоваться? Или потому что теперь, читая это, он чувствует, что слышит её?       И понимает, что уже поздно.       Продолжать чтение становится морально сложнее. Гость незваный опирается спиной о стоящий рядом стул, поджимая одно колено.

27 апреля.

      Я думала, что кошмары — это нечто выдуманное, что сознание просто обрабатывает дневные обрывки мыслей и создает из них хаос, так объясняла мама, ещё в детстве. Но теперь… Теперь я знаю, что они существуют. И что они не заканчиваются, даже когда просыпаешься. В зеркале отражается не моё лицо. Оно слишком вытянутое, слишком чужое, слишком живое. Оно смотрит на меня и шевелит губами, а я не слышу звука, но знаю, что оно говорит. Перса улыбается, когда видит, как я смотрю в зеркало. Мне кажется, что она знает, что я вижу, но ничего не говорит.       Я нашла птицу. Маленькую, раненую, едва дышащую. Взяла её в ладони, закрыла, как будто могла защитить. Хотела помочь. А когда открыла ладони, в них не было ничего, кроме серого пепла. Я смотрела на этот пепел, не чувствуя ничего. Абсолютно ничего. Даже страха. Только спустя какое-то время меня вырвало. Больше не могу есть. Еда… она не на вкус, не на запах, она просто есть, и всё. Как глотать воздух. Как заглатывать пустоту. Но когда я случайно задумываюсь о людях — о людях вокруг, о толпе, о живых — мне хочется… Остановиться. Вдохнуть. И вдруг становится легче.       Последняя фраза кажется особенно страшной. Потому что впервые за всё время она звучит спокойно. Он проводит ладонью по лицу, отбрасывая волосы назад, будто пытаясь сбросить нарастающее чувство волнения. Эта запись сквозит пустотой, насколько он, конечно, действительно может понять, что же она такое, эта пустота.       Перечитывает. Пальцы медленно проводят по пожелтевшему краю страницы. Плечи напрягаются. Какой-то миг он просто смотрит в одну точку, не в силах заставить себя перевернуть страницу. Глотает сухо. Откидывается назад, ударяясь макушкой об краешек деревянного выступа. В глазах странное жжение, будто бумага перед ним начала источать зловонное нечто, выжигающее гланды. Всё, что она впитывала в себя столько месяцев — страх, сомнения, отчаяние — в этой записи исчезает. Остаётся только пустота.

29 мая.

      Я больше не молчу. Я не знаю, когда именно всё изменилось. Я больше не хочу слушать. Перса говорит, что я становлюсь чем-то большим. Что я должна быть благодарна. Что я создана для этого. Но я знаю, что это ложь. Я не буду тем, кем они хотят меня видеть. Что-то внутри меня растёт, расплетается, пульсирует тонкими нитями, которые я пока не могу в полной мере осязать. Перса смотрит с насмешкой, едва заметно приподнимая уголки губ. В её взгляде холодное, едва ли не снисходительное терпение, как у человека, который слишком долго ждал, вот только чего? Иногда, кажется, что это она должна была занять моё место, раз эта мегера такая подготовленная оказалась. Она думает, что я глупа. Что говорю о невозможном. Но я знаю, что она ошибается. Перса никогда меня не поймет, потому что никогда не узнает, какого это, ощущать, слышать и интуитивно знать, что надо делать. Я чувствую это в земле под ногами, в шёпоте ветра, в ритме собственного дыхания. Я чувствую, как что-то внутри меня хочет вырваться наружу — не разрушением, а чем-то иным. Я больше не хочу молчать.       Что-то действительно изменилось. Он чувствует это в ритме строк. В том, как пишущая больше не ищет оправданий. Как в первый раз за весь дневник она не задаёт себе вопросов, не сомневается. Что-то внутри сжимается. Неизвестный чувствует, как в груди зарождается странное, непонятное чувство. Гордость? Нет, не так. Это нечто другое, что-то ближе к облегчению и тревоге одновременно.       Он прикусывает щёку изнутри, чуть сильнее, чем следовало бы. Глаза скользят по строчкам снова и снова, останавливаются на словах о Персе. Он уже ненавидит это имя. Что-то внутри раздражённо пульсирует, словно требуя выйти наружу. Наверное, победный клич.

3 июня.

      Я слышу её. Я слышу Гекату. Сначала был шёпот — тихий, ласковый, еле уловимый, как ветер. Потом он стал чётче. Теперь он везде. В тенях, в пустоте, даже в словах других людей. Я слышу её даже в том, как скрипит перо по бумаге, как капает вода в умывальнике. Перса сказала, что это прекрасно. Мне кажется, что это конец.       В этом и есть разница между ними. Перса видит в этом силу. Она радуется. Она хочет, чтобы это продолжалось. А Хозяйка дневника понимает, что теряет себя.       Медленно проводит рукой по страницам, как будто от этого можно будет почувствовать что-то ещё. Бумага всегда впитывает больше, чем просто слова, чернила, уголь или капли пота со слезами. Как долго это продолжалось? Как долго она шла к этому моменту, когда реальность начала распадаться, и голос в голове стал громче, чем мир вокруг? Где проходит граница?       Он вжимается спиной в ножки стула, и тот скрепит, не прикрепленный намертво к полу, царапает ковер, а тот не обращает внимания, всё ещё не отводя взгляда от дневника. Чем больше он читает, тем больше хочет знать. Но и тем тяжелее становится дышать.

15 июня.

      Себастьян зол. Он сжимает кулаки, говорит, но я почти не слышу его слов. Они распадаются в воздухе, как пыль, превращаются в далёкое эхо. Он злится, потому что не понимает. Или потому, что понимает, но не может этого принять. Я стою и смотрю на него. В груди пусто, как будто что-то внутри уже сгорело и осталось только лёгкое пепельное эхо. Я чувствую, что этот спор ничего не изменит. Он всё равно не услышит. Они все не услышат.       Он опирается локтем о колено, другой рукой поддерживая дневник, и медленно моргает, словно пытаясь переварить прочитанное. Себастьян. Кем он был для неё? Другом? Любимым? Что же, наверняка определенно тем, кому можно было бы довериться в случае чего. Но… Рука с дневником опускается на колено, он смотрит в одну точку, не видя перед собой ничего, кроме истерзанного временем манекена. Вот оно — разочарование. Не в себе, не в судьбе — в другом человеке.

1 июля.

      Перса боится меня. Она думает, что я не замечаю, но я вижу, как её пальцы сжимаются чуть сильнее, чем обычно, как она медлит с ответами. Как её взгляд задерживается на мне дольше, чем следовало бы. Раньше в её глазах было только одобрение, снисходительная усмешка, оценка. Теперь там страх. Я не знаю, чего она боится больше — того, что я не подчинюсь, или того, что я могу быть сильнее, чем она думала.       Он дольше обычного задерживает взгляд на этих словах, особо не перечитывая, ибо смысл улавливается быстрее обычного, а потом медленно переворачивает страницу дальше, наблюдая прогрессирующую тьму. Или безумие. Или страх.

21 июля.

      Я слышу её голос. Тихий, зовущий, раскалывающий сознание на тысячи зеркальных осколков, в которых я вижу саму себя — старую, новую, истинную. Она не молчала. Просто ждала. Я чувствую, что стою на краю. Одна нога в пустоте, в звёздном свете, в хаосе, что живёт во мне и рвётся наружу. Вторая — в земле, в этом мире, который не хочет меня отпускать. Матерь зовёт. Я знаю, что если поддамся, то уже не вернусь. Но разве я когда-то хотела возвращаться? Я была рождена для большего. Перса не понимает. Ковен не понимает. Они цепляются за правила, за старые слова, за силу, которую боятся. Я не боюсь. Я закончу то, что они начали, но не смогли завершить. Я найду себя. Я стану собой.       Я слышу её. Не так, как раньше — не в шёпоте свечей, не в шелесте трав, не в холоде ночного ветра. Теперь её голос звучит во мне, в самом сердце моего разума, в каждом вдохе и каждом ударе пульса. Он пульсирует, разливается по венам, ломает кости, сотрясает сознание. Перса думала, что я стану её творением. Она верила, что сможет меня удержать, что я буду её сосудом, её оружием, её волей. Она ошибалась. Она ничего не поняла. Они все ничего не поняли. Я не боюсь больше. Я вижу. Я чувствую. Я знаю. Но с каждым днём моё сознание трескается. Я ловлю себя на том, что теряю время, застываю, не зная, сколько прошло часов, минут, секунд. В глазах мерцает огонь, даже когда я закрываю их. Я понимаю, что если останусь, я разрушу всё. Когда придёт время, я поеду на Крит. В убежище Хранителей. Закончу обучение. Узнаю, что значит быть собой. Но пока мне нужно оставаться здесь. Пока — ещё немного — я не могу уйти.       Слова обрушиваются на гостя в комнате, как волна, захлёстывают, вытягивают воздух из лёгких. Это уже не записи, не дневник, не чужие размышления на пожелтевшей бумаге. Это исповедь. Последняя грань, последняя надежда, видимо, не сломаться полностью. Она наверняка это перечитывала… Перечитывала ведь? Чернильные буквы не давали ей забыться, бросить, может, даже, помогали отслеживать истину.       Он не знает, какого это — слышать богиню, как чувствовать её голос внутри. В каждом вдохе, в каждом ударе пульса. Даже полностью представить не может, лишь пытается.       Это — трещины. Он читает про лёд, который ломается, про сознание, что раскалывается на зеркальные осколки. Открывая эту книжечку в пошарпанной фиолетовой обложке, он ожидал чего угодно — тайн, боли, страха, ответов, подсказок, интересных историй. Но не этого.       Хмыкает себе под нос, переворачивая страницу, как оказывается, в последний раз. Ибо больше там ничего не написано, кроме самой последней.

30 августа

      Он умер. Я смотрю на его тело и до сих пор вижу перед глазами. Кожа бледная, чуть сероватая. Губы приоткрыты, как будто он хотел сказать что-то в последнюю секунду. Я не плачу. Перса стоит в стороне, её лицо ровное, как гладь воды перед бурей. Ковен молчит. Я чувствую, как что-то внутри меня ломается. Фиг не был идеален. Он не всегда понимал меня, не всегда соглашался со мной. Но он встал на мою сторону. Он выбрал меня, когда никто больше не хотел видеть. И теперь его нет. Перса хотела власти, но никогда не обладала силой. Ковен только забирал, думая, что разрушение — это всё, на что мы способны. Себастьян… Себастьян предал меня первым, когда отказался слышать. Я больше не верю им. Ни одному из них. Хогвартс — это просто стены, коридоры, книги, которые больше не говорят со мной. Ковен — лишь тени, цепляющиеся за то, чего никогда не смогут понять. Себастьян — пустой звук, исчезающий в воздухе.       Мне больше нечего здесь делать.       Тишина.       Глухая, тяжелая, как воздух перед грозой.       Как это — смотреть на человека, который был единственным, кто не отвернулся, и осознавать, что он больше не поднимется? Он пытается представить. Может быть, сердце тогда сжимается в холодный ком. Или, наоборот, становится пустым, лёгким, как перо, но не в свободном полёте — а в падении, в ожидании удара.       Длинные пальцы сжимаются сильнее. Значит, так всё и закончилось? Не гневом. Не бурей эмоций. Не последней попыткой что-то исправить. А пустотой. Или, с пустоты всё и началось? Слизеринская чума родилась в ней, окрепла и отправилась в путь. А если с пустоты всё началось, и то, что он читал, лишь отправная точка, то чем на самом деле всё закончилось? Что было дальше? Что стало с Ковеном, Персой? А Себастьяном, Анной, остальными друзьями? С её родными? Что стало с ней?       Пустота.       Не мгновенная, не обрушивающаяся в один момент, а проникающая медленно, капля за каплей, пока не разъест всё внутри. Как влага, пробирающаяся сквозь камень. Как ржавчина, превращающая металл в прах.       Он думает об этом, глядя на дневник. Должно быть, пустота начиналась с молчания — когда кто-то решил не отвечать. Когда кто-то сделал вид, что не услышал. Когда кто-то отвёл взгляд.       Но в этой истории никто не отворачивался молча. Они говорили. О, они говорили слишком много. Кричали. Насмешливо поджимали губы. Советовали, уговаривали, угрожали. А она слушала. Сначала пыталась услышать, потом — понять, потом — объяснить. А когда стало ясно, что никто её не слышит, замолчала сама. Но на совсем ли? Или, полностью разочаровавшись, молча решила взять всё в свои хрупкие руки?       Но теперь, в конце, только тишина.       Он закрывает дневник. Звук кожаной обложки, ударившейся о страницы, кажется оглушительным. Долгий вдох. Медленный выдох. Глаза поднимаются от дневника и тот начинает описывать круги по Выручай-комнате. Она вдруг кажется совершенно незнакомой. Как будто кто-то взял её и сместил на пол градуса в сторону — едва уловимый сдвиг, но достаточно ощутимый, чтобы стало не по себе. Мебель стоит на своих местах, но в ней появилось что-то неестественное. Полумрак отбрасывает длинные, рваные тени, и ему кажется, что они двигаются, шевелятся, дышат.       Он смотрит на стол. Чернильница, в которой давно засохли последние намеки на жидкость. Пустая, холодная поверхность, исцарапанная кромка. Он касается её пальцами и ощущает шероховатость, но ощущается та странно. Как и всё, теперь окружавшее.       Как и она в гриффиндорской, больше не слизеринской, гостиной. Как и она за столом на завтраке-обеде-ужине в Большом зале, сидящая поодаль. На уроках, за столом ассистента, в коридорах.       Не знал её в зеленом, но попытался узнать в красном. И приоткрыв небольшую завесу тайны Слизеринской чумы, он ещё тогда, взглянув на эскиз Мыса Мэнор всё понял, а сейчас со стопроцентной вероятностью подтвердил всё свои догадки. Нет, он подтвердил их ещё часом ранее, когда зашел именно в эту комнату. Нужно было ведь представить тайное убежище, где пряталась её прапрапрабабушка, но, вот незадача, дверь всё не появлялась и не появлялась. А потом, когда он откинул мысль о старушке и подумал о «внучке», пересекая коридор трижды — комната отворилась, пропуская в свои опустевшие владения.       Как до безумия просто и глупо, да?       Нет там никакой прапрапрапра и никогда не было. Нет там никакой «старшей» и «младшей», есть только одна единственная — Рейна Вандербум. Печать под семью замками, игла в яйце, меч Экскалибур, запечатанный в камне, Хранительница древней магии.       Его не пугают обстоятельства, не пугают факты или незнание. Если потребуется, он не расскажет об этом никому, будет хранить тайну, как хранит её она. Джорджу Уизли лишь интересно, кто умрет, если та не отыщет ту странную сферу. И дневник, он, пожалуй, заберет с собой.

***

      Большой зал лениво потягивался в мягком свете заколдованного потолка. Небо за окнами всё ещё оставалось серым, густым, как пушистый снег, что завалил внутренний двор. Где-то с улицы влетел неосторожный гриффиндорец, отряхиваясь и стряхивая с себя ледяную крошку. Несколько пуффендуйцев за его спиной дружно расхохотались, пока тот отплевывался и пытался согреться.       Студенты за столами выглядели так, словно до сих пор не проснулись. Даже самые болтливые вели себя куда тише обычного: зевали, тёрли глаза, машинально размешивали ложками остывающий чай. Святочный Бал уже как неделю был позади, но отголоски рождественского вечера всё ещё витали в воздухе. Тут и там шёпотом обсуждали кто с кем танцевал, кто с кем исчез в темноте зала, кто вернулся с опозданием, а кто, наоборот, так и не появился вовсе.       Рейна сидела за гриффиндорским столом, склонившись над тарелкой с овсяной кашей.       Ведьма лениво ковыряла её ложкой, не испытывая ни малейшего желания есть. Вялый пар поднимался над тарелкой, смешиваясь с тёплым воздухом зала. Гул голосов напоминал океан — бесконечный, монотонный, не требующий внимания.       — Вандербум!       Громкий голос разорвал уютную, пусть и сонную тишину на затворках разума, заставив её вздрогнуть. В следующую секунду два одинаково рыжих вихря стремительно опустились по обе стороны от неё.       — Где ты была? — выпалил Джордж.       — И почему так бессовестно игнорировала всю неделю? — добавил Фред, ухмыляясь.       Рейна скосила на них взгляд, едва сдерживая желание закатить глаза:       — Виделась с подругой в Хогсмиде — она была проездом.       Именно это она сказала переживавшей и ахнувшей Эленоре, когда Вандербум спустя неделю отсутствия всё же соизволила появиться в комнате, полностью здоровая, не покалеченная, и в приподнятом настроении, ну, то есть, с каменным лицом и без раздраженной мимической морщинки на лбу. На мгновение близнецы Уизли замерли. Затем синхронно переглянулись.       — Ого, — хмыкнул Фред, подсовывая к себе яичницу. — Так у тебя есть друзья?       Рейна фыркнула, зачерпнув ложкой свою несчастную овсянку.       — Представь себе, — бросила та, даже не удостоив близнецов свинцового взгляда.       Джордж молча разглядывал её, от кончика носа до ресниц, от жующей челюсти до запутанных на макушке прядей черных волос. Но вскоре и сам потянулся за едой, накладывая себе яичницу, пару тостов и горсть подрумяненного бекона. Фред, как всегда, был быстрее — уже жевал с аппетитом, переговариваясь с братом короткими фразами.       Вандербум же чувствовала себя странно.       Близнецы Уизли точно уж не собирались отсаживаться. Обсели с двух сторон, намеренно, без единого шанса на побег. Казалось, рыжие затейники отгораживали её от остального мира, не давая вновь уйти в привычное одиночество. Рейна почти чувствовала тепло их тел — Джордж сидел особенно близко, так что его плечо время от времени касалось её плеча. Не сильно, не назойливо. Достаточно, чтобы та это постоянно замечала.       Сердце в груди отозвалось лёгким, едва уловимым теплом.       Рейна раздражённо вздохнула. Собиралась ведь отдалиться. Снова. Решила, что так будет лучше. Что не стоит привязываться. Что не стоит в который раз находить себя в Джордже, чувствовать его присутствие, видеть, как его губы растягиваются в знакомой ухмылке, и — Мерлин, как же её иногда раздражало собственное смятение и неопределенность.       Она упрямо склонилась над овсянкой, делая вид, что ничего не происходит, что в голове пусто, а не целый эмоциональный ураган.       Близнецы тем временем переговаривались между собой, не особо обращая внимание на её угрюмое молчание.       — Надо проверить те хлопушки, — задумчиво пробормотал Фред, пожевывая бекон.       — И подкорректировать запах. Всё ещё отдаёт серой.       — Как насчёт добавить немного фиалкового масла?       — Мы же хотим напугать людей, нет?       — А что, если сделать запах сменяющимся? Сначала приятный, а потом отвратительный?       — Как идея!       Рейна слушала их фоном, лениво перемешивая кашу, пока внезапно тишина не накрыла её с двух сторон.       — А ты что делать будешь?       Она моргнула, скосив взгляд на Джорджа. Тот наклонился чуть ближе, с явным любопытством глядя на отстраненную ведьму. Фред тоже замер, ожидая ответа.       — Каникулы на то и каникулы, чтобы ничего не делать, — Вандербум пожала плечами.       — Логично, — Фред ухмыльнулся.       Но Джордж, кажется, не собирался отставать:       — А как же поиски?       Фред резко выпрямился:       — Какие ещё поиски?       Рейна приподняла бровь, бросив на младшего близнеца Уизли более, чем многозначительный взгляд. У неё не было настроения ссориться, но это ведьму разозлило — поделилась таким секретом, пусть и не полным, посвятила в настоящую причину её нахождения здесь, а он! Хотя, с другой стороны, Джорджа понять было можно — он без своего верного лучшего друга с пеленок никуда, у них нет секретов, тайн, возможно, имеется даже безграничная ментальная связь.       Фред замер, подозрительно щурясь, переводя взгляд с Джорджа на Рейну. Атмосфера за столом резко изменилась.       Вандербум молчала, буравя Джорджа недовольным взглядом. Джордж отвечал ей тем же, чуть прищурившись, но не отступая.       Фред медленно моргнул. О, так вот оно как. У этих двоих уже есть какие-то свои секреты. Его братец умудрился влезть в историю, в которую даже его, Фреда Уизли, не посвятили? Любопытно. Интересно. Раздражающе. Вот говнюк мелкий.       — О, Ли! — внезапно воскликнул Фред, будто только что заметил друга.       Ли Джордан действительно сидел чуть дальше, лениво переговариваясь с гриффиндорцами и жуя кусок тоста. Он даже не успел удивиться, как Фред подхватил свою тарелку и переместился к нему, бросив через плечо Джорджу выразительный взгляд, который в переводе с близнечного означал: Потом мне всё расскажешь.       А вот Рейна продолжала сверлить Джорджа взглядом, в котором читались сразу несколько эмоций: злость, раздражение, даже что-то похожее на небольшое предательство.       — Если мы расскажем Фреду, поиски пойдут быстрее. Будет интереснее, — объяснил Уизли, отрезая кусочек бекона.       — Может, весь Хогвартс ещё подключить? — Вандербум скрипнула зубами. — О, так мы точно найдём её за считанные дни.       Джордж приподнял бровь, легко улыбнувшись:       — Я не это имел в виду.       — Конечно. Но почему ты решил, что мы будем искать её вместе? — выражение лица Рейны прочитать было практически невозможно.       Пара секунд тишины.       — Мне почему-то показалось, что ты была не против, — тот поджал подбородок рукой, склонив голову на бок. — Дождик, я хочу тебе помочь и буду, даже если ты проклянешь меня на досуге. И за Фреда я ручаюсь, как младший близнец, которому передалась семейная уравновешенность.       — Но нельзя же рассказывать всем подряд, — фыркнула Рейна, поморщив нос.       — А Фред и не «все подряд», — пожал плечами Уизли, откидываясь назад и небрежно крутя в пальцах вилку.       — Хочется верить. И хватит уже, — фыркнула Вандербум, отпивая остывшего чая. — Меня так называть.       Вандербум готова была плеснуть ядом или серой тому в лицо, повернувшись, не ожидая, что, то самое лицо окажется действительно достаточно недалеко для того, чтобы в него плюнуть. Её плечо вновь соприкоснулось с его. Карие глаза Джорджа были так близко, что она могла различить каждую золотистую искру, прячущуюся в темноте его радужки. Плавный переход цвета, едва заметный, но теперь очевидный.       — Ещё чего, — хмыкнул Джордж, расплывшись в хитрой ухмылке. — Ну это ты уже размечталась.       Ведьма закатила глаза и медленно выдохнула, не столько в ответ Джорджу, сколько себе, чтобы удержаться от искушения схватить его за ворот рубашки и встряхнуть хорошенько. Она уже тысячу раз пожалела, что тем вечером рассказала ему хоть что-то.       Пересечь эту черту было равносильно прыжку в пустоту. Но всё равно — Джордж был там. Слушал. Не задавал глупых вопросов. Спокойно шёл следом. Слышал. О, слышать и слушать совершенно разные вещи, а близнец Уизли удосуживался выполнять и то и то, даже усилий не прилагая.       Может, эта идея не так уж и плоха, как кажется?       Сматываться из Хогвартса надо было как можно скорее, ох, прям позарез, и пусть даже мысли о том, чтобы довериться Джорджу с Фредом, вызывали у Вандербум аллергическую реакцию, выбирать не приходилось.       — Ну так что, посвятите меня в подробности или вы ещё не договорились?       Голос Фреда разрезал воздух так же внезапно, как и его появление. Уизли, не теряя ни секунды, хлопнул брата по плечу и шлёпнулся обратно на лавку, лениво закидывая ногу на ногу. Во взгляде скользила лёгкая насмешка, оценивающая обоих.       Рейна чуть дёрнулась, сжав пальцы на чашке, но постаралась скрыть это за неторопливым глотком. Чай уже окончательно остыл, на дне кружки плавали жалкие остатки заварки. За окнами Большого зала медленно светлело, утро окончательно вступало в свои права, пробираясь внутрь золотистыми бликами на длинных столах. Воздух дрожал от гомона проснувшихся студентов, сдержанного лязга столовых приборов и треска дров в камине, но для неё всё это казалось едва уловимым шумом где-то на заднем плане.       Джордж не спеша откинулся назад, потягиваясь, и лениво хмыкнул:       — Да тут попробуй договориться.       Вандербум прищурилась и, не говоря ни слова, изящно двинула ногой под столом, носком ботинка заряжая младшему Уизли точно в голень. Джордж дёрнулся, но даже не поморщился.       Фред понимающе кивнул, подперев щёку рукой:       — Не знаю, что ты там ищешь, — обратился тот к Рейне, выглядывая из-за плеча брата. — Но нас будет двое, это уже лучше.       Рейна скривилась так, словно только что отхлебнула прокисшее молоко.       — В каком смысле ты думаешь, Вандербум? — хихикнул Фред, слегка приподняв брови. — Ужас-то какой, как не стыдно.       Секунду ей хотелось впечатать голову старшего Уизли в деревянную поверхность стола, но, к её досаде, его смех был слишком заразительным. Он сидел слишком далеко, да и, откровенно говоря, заслуживал всего лишь лёгкого подзатыльника. Но раз уж дотянуться до него не получалось, наказание пришлось понести его брату.       Очередной пинок под столом.       Джордж качнулся вперёд, но успел подпереть локтем край стола, только уголки губ чуть дёрнулись в сдержанной усмешке.       — Да что ж ты такая воинственная, а? — протянул ей тихо, оборачиваясь к Фреду, заговорив привычным тоном. — Вот видишь, всё с ней ясно. Мы, значит, такие добрые, открытые, хотим помочь, а она — ноль доверия.       — Да, случай непростой, — Фред ухмыльнулся, но тут же его отвлекла Анджелина, переключая внимание на себя.       — Безнадёжный, — исправил Джордж, уклоняясь от очередного удара, но с откровенным удовольствием наблюдая за тем, как Рейна всё больше хмурится.       Ведьма молча фыркнула, снова замахиваясь ногой, но Джордж был быстрее.       На этот раз он поймал её щиколотку раньше, чем ведьма успела его достать, пальцы скользнули чуть выше, по голени, охватывая под коленом. Тепло ладони пронзило кожу сквозь ткань колгот, а в следующую секунду он слегка, почти незаметно сжал её ногу, не позволяя вырваться.       Хорошо, что выходная юбка была длинной и плотной, а то случайно мимо проходящий мог подумать совершенно что-то не то. Плохо, что если Фред Уизли сейчас вновь обернется на них, то точно ненавязчиво поинтересуется, что это они тут вытворяют. Да и самой Вандербум, честно говоря, интересно, что рука Джорджа забыла у неё под юбкой и почему ладонь, сжимающая ногу под коленом, защищающая от удара, одним прикосновением заставила завернуться низ живота в тугой узел.       В голове прямо-таки щёлкнуло. Что-то резкое, внезапное, будто гулкий удар об арку в коридоре, в который не успела свернуть и резко врезалась в стену. Мышцы инстинктивно напряглись, ладони сжались в кулаки, а дыхание — короткое, прерывистое — запуталось где-то в горле, когда её ногу опутало чужое тепло.       Только бы не подпрыгнуть как кошка, перепутавшая огурец со змеей, и не скатиться позорно с лавки от того, что какой-то парнишка за коленку её потрогал.       Очень хотелось отвесить самой себе смачного, приводящего в чувства леща, но всем, чем сейчас могла похвастаться Вандербум, это поистине ошарашенным взглядом в сторону Джорджа Уизли, пока виновник и вовсе отвернулся, наблюдая за разговором брата и Джонсон, но пальцев, гаденыш, не разжимал.       Рейна будто почувствовала их ещё сильнее и теперь уже не могла понять, то ли это её собственное воображение всё преувеличивает, то ли он действительно слегка провёл большим пальцем по ткани, добавляя ещё одну ненужную деталь к и без того возмутительной картине. Опустив взгляд вниз, та едва заметно пошевелила ногой, надеясь, что Уизли воспримет намёк.       Уизли не воспринял. Ну или сделал вид, что не воспринял.       Глаза его оставались прикованы к брату, губы тронула ленивая ухмылка, а во всём облике было что-то такое расслабленное. Буддийский монах, познавший дзен, достигнувший нирваны, и осознавший ещё в начале пути, что страдание есть и жизнь — страдание. В которой рука под юбкой — обыденная вещь в этом богомерзком мире.       Рейна прочистила горло, стараясь, чтобы это звучало как можно более небрежно, но горловой ком, застрявший где-то между раздражением и потрясением, вышел предательски громким «кхы».       Джордж, конечно, обернулся, вскинув бровь. Так невинно, так чисто, что его можно было бы сейчас припечатать на какую-нибудь магловскую икону — покровителя святош без единых задних мыслей. Метнув в того убийственный взгляд, губы поджались в тонкую линию. Лавина холодного презрения должна была немедленно сжечь его дотла, но рыжеволосый шебутной чертенок был всё таким же спокойным.       Вандербум даже не сразу смогла подобрать слова, чтобы выразить всё, что она думает о его существовании. Вместо этого она, сжав зубы, медленно, очень медленно перевела взор вниз — взглядом, коротким и резким, указывая на место преступления. Затем снова подняла его на Уизли, добавляя едва заметное движение ногой, пытаясь высвободиться.       Пальцы на её ноге лишь сжались чуть крепче.       — Это что сейчас было? — её голос был тихим, но обманчиво спокойным.       — Самозащита, — так же невозмутимо пожал плечами Джордж.       — Самозащита?       — Ну да, — тот кивнул. — От агрессивной ведьмы, пинающей меня под столом.       — Есть за что, — фыркнула Вандербум.       — Ну-ну, вот и думай так дальше, — в ответ Уизли лишь хмыкнул.       У Рейны даже глаз дёрнулся.       Фред, к счастью, всё ещё был поглощён разговором с Анджелиной, и это, наверное, единственное, что сейчас не спасло Джорджа от покушения на его жизнь, но спасало Вандербум от скоропостижной истерики в окружении этих двоих.       — Я сейчас тебе такое устрою, что ни одна самозащита не поможет, — уняв нервный тик в глазу, ведьма прищурилась.       — Ой-ой, — Джордж улыбнулся ещё шире. — Ты теперь ещё и угрожаешь, ужас какой…       Рейна чувствовала, как её терпение натягивается, словно струна, готовая лопнуть, но в то же время… В то же время внутри бушевало какое-то странное, неприятно приятное ощущение.       Азарт? Но не такой, какой по нелепой случайности мог происходить между ней и тем же Не-Грюмом — там были баталии не на жизнь, а насмерть, и, причем очень даже буквальные. Джорджу же не хотелось размозжить черепушку булыжником, а лишь запустить толстенным учебником, дать подзатыльника, не со злости, как таковой, а лишь с искреннего непонимания.       Но Фред снова хлопнул брата по плечу, переключая внимание на себя, и Джордж наконец разжал пальцы, пощекотав напоследок под коленной чашечкой.       Рейна не сдвинулась с места ещё пару секунд, будто проверяя, не повторится ли подвох, но, убедившись, что вторжения больше не будет, со всей выдержкой, на которую была способна, поправила юбку и села ровнее, на всякий случай отодвинувшись подальше.       — Ну, так что? Всё обсудили? — Фред оглядел их обоих с лёгким прищуром, будто догадываясь, что тут что-то не так, но не понимая, что именно.       Ведьма-пыль всё же сдалась.       — Я ищу одну вещь, — недовольно вздохнула Вандербум, чувствуя, как голос на миг предательски дрогнул, прежде чем вновь обрёл привычную твёрдость. — Древний артефакт. Моя «известная» прапрабабушка оставила его в школе сто лет назад.       Фред присвистнул.       — Древний артефакт, значит? — протянул он, ухмыльнувшись. — А что за штуковина-то? Светится? Летает? Людей в жаб превращает?       Не меняясь в лице, Вандербум чуть склонила голову набок, точно кошка, оценивающая, не стоит ли ей прихлопнуть надоедливую муху. Джордж молчал, только внимательно смотрел на неё из-под чуть опущенных ресниц, собирая по кусочкам её реакцию, взвешивая каждое движение, каждый взгляд.       Странно, что в дневнике не было ни одной строчки о подобной штуке.       — И зачем тебе этот артефакт? — не унимался Фред, скрестив руки на груди.       Рейна вдохнула через нос, выдыхая через плотно сжатые губы, словно пытаясь собрать остатки терпения в охапку:       — Это не имеет значения. И если хоть кто-то узнает, — тихо проговорила Рейна, стрельнув чуть угрожающим взглядом. — Я вам такое…       Близнецы синхронно вскинули ладони в воздух, тем самым перебив и изобразив воплощение невинности.       — Вандербум, ну как ты можешь! — воскликнул Фред с притворной обидой.       — Мы же паиньки, — подхватил Джордж, на этот раз уже с откровенной усмешкой.       Вандербум закатила глаза так выразительно, что, казалось, если приложить ухо к её черепу, можно было бы услышать скрип шарниров.       Фред, однако, не собирался оставлять её в покое.       — Ну, так с чего начнём?       — Пока ни с чего, — отрезала Рейна, уже жалея, что вообще заговорила.       — Подожди-ка, подожди, — Фред покачал головой. — То есть выходит, это не так уж и важно?       — Да, может, тебе и не надо его искать? — Джордж, казалось, добавил это скорее для того, чтобы проверить, как она отреагирует.       — Или ты так, просто, от скуки решила? — продолжал Фред, наблюдая.       Рейна с силой провела ладонями по лицу. Совесть, что ли, в этих двоих материализовалась? Тяжело выдохнула, ощущая, как назревает головная боль. Разговор с этими двумя превращался в какое-то разветвлённое испытание: стоило ответить на один вопрос, как появлялись ещё два, а потом ещё четыре, шесть, восемь.       Фред тем временем уже вовсю размышлял, склонившись вперёд и водя пальцем по гладкой поверхности стола.       — Та-а-а-ак… — протянул он, задумчиво щурясь. — Где твоя, как там её… слизеринская поганка могла оставить свою побрякушку?       Интересно, кто её быстрее сведет с ума и положит в могилку? Истекающее время, бешеная энергетика всюду сующих свой нос близнецов Уизли или идолопоклонник Не-Грюм, у которого в запасе ещё четыре круциатуса?       Рейна фыркнула, коротко и непроизвольно:       — Если б я знала, уже давно бы достала.       — Не знаешь, значит… — протянул Фред, явно уже готовый развивать мысль дальше.       Джордж не вмешивался, насколько мог. Раз Вандербум по какой-то причине, вполне понятной, решила не звенеть ключами от тайн, то и он, пока что, вмешиваться не будет. То, что не рассказывается и не показывается на всеобщее обозрение, всегда намного привлекательнее любой чистой правды. И смотреть на Вандербум стало куда увлекательнее, но, по ещё одной понятной причине, страннее.       Фред задумчиво постучал пальцем по подбородку, а потом щёлкнул пальцами.       — А если мы воспользуемся картой?       — Какой картой? — тут же переспросила ведьма.       Фред вопросительно посмотрел на Джорджа, мол, хочешь — рассказывай ты. Джордж, чуть приподняв бровь, всё же заговорил, вынырнув из размышлений:       — Карта мародёров, — начал тот. — Давно ещё стащили её из коморки Филча. Карта школы, показывающая весь замок и его ближайшие окрестности, а также местоположение любого человека в Хогвартсе, где бы тот ни находился.       Вандербум удивленно вскинула брови, призадумавшись, насколько такая интересная и уж точно незаконная штучка может быть ей полезной. По сути, она ей не пригодилась бы, если не нужно было бы за кем-нибудь следить, а Рейне… Нужно ли Рейне лезть в практически-не-её-дело и приглядывать за лже-Профессором?       Ведьма поджала в раздумьях губы, переводя взгляд с одного на другого:       — И эта… карта у вас?       — Ну, не совсем, — признал Фред, не теряя улыбки. — Мы подарили её Гарри в прошлом году.       — Поттеру? — Рейна скептически выгнула бровь.       — Потте…       — Как ты меня назвал, обезьяна перекаченная?!       Пронзительный крик, мгновенно пробежавший и перекрикнувший шум Большого зала, заставил Рейну замереть. Даже не видя происходящего, она безошибочно узнала некогда мелодичный, хитро-выебанно-аристократический голосок, сорвавшийся на крик.       Эребус.       Вандербум не сразу обернулась, позволив вобрать в себя оставшееся мимолетное мгновение спокойствия, но, судя по тому, как затих гриффиндорский стол, дело принимало нешуточный оборот. Фред с Джорджем тоже замолкли, вытянув шеи, чтобы разглядеть, что там происходит.       — Гражданская война? — лениво протянул Фред, смахнув со стола крошки.       — Или международный конфликт? — добавил Джордж.       Тяжело вздохнув, ведьма, наконец, повернулась.       Между столом Когтеврана, где расположилась делегация Шармбатона, и столом Слизерина, куда уселись гости из Дурмстранга, разгоралась настоящая перепалка.       В центре всего этого стоял Эребус, возмущённый, бледную кожу тронул жар на щеках, а миндалевидные кошачьи глазки ещё чуть-чуть, и засверкали бы, как у снежного барса. Напротив него — какой-то долговязый парень из Дурмстранга, которого удерживали за плечи двое товарищей, а рядом с Рэгдоллом девушки из Шармбатона удерживали его самого, пытаясь не дать ситуации выйти из-под контроля.       — Как ты услышал, так и назвал, — сквозь зубы процедил долговязый, задрав подбородок.       Эребуса буквально передёрнуло.       — Ах ты ж…!       Кудрявый дёрнулся вперёд, но удерживающие его девушки из Шармбатона только сильнее сжали, удерживая на месте. Они что-то быстро зашептали ему на ухо, на певучем французском, но тот был слишком зол, чтобы слушать. С противоположной стороны долговязый в бордовой мантии и довольно прищурился, ухмыляясь.       — Ну же, чего замер? — лениво бросил тот, чуть наклоняя голову. — Так хотел кинуться в драку — почему не идёшь? Или тебя девчонки держат, чтобы ты себе рубашечку не помял?       Где-то сбоку одна из шармбатонок, видимо, не выдержав, громко возмутилась:       — Ты сам себя слышишь, болван?       — Ой-ой, страшно-то как, — язвительно фыркнул дружок долговязого. — Вы только и умеете, что обижено хлопать глазками, засунув себе язык в…       — Мы, по крайней мере, умеем держаться с достоинством. В отличие от вас, пещерные выродки!       — Что?!       — Что слышал, c’est un fils de pute!       Гул голосов становился только громче, перемешался с грубыми болгарскими ругательствами под ручку с «сукиным сыном» на беглом французском. Эребус, кипя от ярости, рывком вырвался из хватки девиц, но стоило ему сделать хоть шаг, как кто-то с неожиданной лёгкостью ухватил его за шиворот.       — Достаточно, — спокойно прозвучал голос Рейны.       Рэгдолл взвился, дёрнулся, пытаясь сбросить руку, но хватка у Вандербум была цепкая.       — Отпусти, — зло бросил он, пытаясь развернуться.       — Не сегодня, — отозвалась Рейна, уводя его прочь.       За их спинами всё продолжали бушевать эмоции, мешающие думать:       — А ты себя вообще видел?!       — Очень хорошо видел, а ты?       — Если ты такой смелый, давай, повтори, что сказал!       — Ой, да успокойтесь уже!       — Какое ещё «успокойтесь»?!       — Да вы же просто дикари!       — А вы, багетоголовые, думаете, что умные такие?!       — А ты вообще знаешь, что такое багет?!       Эребус пытался продолжать огрызаться, но Рейна двигалась уверенно и спокойно, как будто вытаскивала провинившегося младшего брата из очередной передряги.       — Ты вообще слышала, как он меня назвал?! — кипел Эребус, едва не спотыкаясь на ходу. — Педиком! Я ему…       — Ничего ты ему не сделаешь, — отрезала Вандербум, даже не поворачивая головы.       — Ага, сейчас! Ты только скажи слово, и я.!       — Забудь.       — Но, Рейна!       — Успокойся, — процедила та. — Ты как себя ведешь?       — Вот только не надо в мать превращаться, а? — фыркнул в ответ Рэгдолл.       Подведя его к гриффиндорскому столу, она, не дав тому и слова вставить, резко усадила между Фредом и Джорджем. Эребус тяжело дышал, сдерживая всё ещё кипящую внутри злость. Он дёрнулся было встать, но почувствовал на плече руку Рейны — лёгкое, но однозначное напоминание о том, что лучше бы ему остаться на месте.       — Ещё чуть-чуть, и загорится, — хихикнул Фред, толкнув брата в бок.       — Может, снежка за шиворот насыпать тебе, герой? — подключился Джордж.       — Может, лучше вы оба заткнётесь? — процедил Эребус, раздражённо откидываясь назад.       Вздохнул, прикрывая глаза, считая про себя до десяти и выдохнул, остудившись:       — Извините.       Он протянул руку к чашке Рейны, взял, поднёс к губам и с заметной долей разочарования понял, что там почти ничего не осталось. Всё же сделал глоток, передёрнулся, но допил до конца.       — Ой, и не смотри на меня так, — проворчал Рэгдолл, замечая свинцовый взгляд. — Тот вёл себя как гомофобный придурок, что с него взять?       — Может, у него просто такие предпочтения? С криками и пристрастием, — протянул Джордж с ехидцей, ухмыляясь. — Ну… или у тебя.       Эребус вскинул брови и медленно перевёл взгляд на Джорджа, а потом, так же медленно, губы растянулись в почти хищной улыбке.       — О-о-ой, о предпочтениях мы заговорили, — протянул Рэгдолл с такой ядовитой сладостью, предвещающей одну лишь бурю. — Может, тогда объяснишь, почему пять минут назад твоя рука была под юбкой у моей тёти?       Тишина. Замер весь гриффиндорский стол.       Рейна застыла, а взгляд медленно переместился с Эребуса на Джорджа, который ещё чуть-чуть и превратился бы в каменную статую, не в силах выдать ни слова.       Фред, сделав очередной глоток сока, громко захлебнулся, закашлялся и, потрясая кулаком в воздухе, сквозь кашель выкрикнул:       — ГДЕ?!       Напряжение вокруг было почти осязаемым — вся та безмолвная, но крайне выразительная тишина, когда абсолютно все, кто находился поблизости, не просто слушали, а вылупились на них, распахнув глаза от шока. Вандербум чувствовала, как её губы предательски дёрнулись в готовности растянуться в нервной усмешке, а в горле застрял истерический ком.       Вокруг троицы начали шевелиться головы. Гриффиндорцы, до этого спокойно доедавшие завтрак, теперь обменивались потрясёнными взглядами, шептались, а кто-то из младших курсов сжалился над Фредом и похлопал его по спине, помогая отдышаться.       И один единственный человек за столом чувствовал себя абсолютно великолепно.       Эребус довольно ухмылялся, откинувшись назад и сцепив пальцы в замок. Он выглядел чересчур довольным собой — кот, утащивший со стола кусок колбасы или самый обыкновенный представитель семейства Рэгдоллов, устроивший настоящий хаос.       Фред, сидящий напротив, всё ещё смотрел на Джорджа с выражением настолько ошарашенным, что казалось, будто его кто-то сковородой по затылку огрел, но младший близнец Уизли молчал, как партизан. Его взгляд был устремлён исключительно на Рейну — ведьма склонилась над столом, прикрыв лицо рукой. Она медленно разжала пальцы, провела ладонью по щеке, сгоняя с лица краску, и наконец посмотрела прямо на Джорджа.       Вдох. Секундное раздумье. Выдох. Стратегическое отступление.       — Разбирайся с этим сам, — бросила напоследок Вандербум, прежде, чем встать со школьной лавки и быстрым шагом удалиться из Большого зала прочь.

***

      В раздражении захлопнув дверь спальни, ведьма тяжело выдохнула и, наклонившись, упёрлась руками в прохладное деревянное покрытие комода. Было смешно. Смешно и неимоверно глупо. Но вместо смеха, который так и просился наружу, Рейна лишь покачала головой, отбросила всю ситуацию куда подальше и направилась к своему шкафу.       Стягивая с себя школьную мантию и натягивая тёплый шерстяной свитер, поверх которого та накинула зимний плащ, Вандербум думала, можно ли расценивать данную ситуацию как один из многочисленных позоров в её жизни или же, занести в список непредвиденных ситуаций, которые никак нельзя было охарактеризовать. Вздохнула, почувствовав, как защемило в боку. Каникулы — это, конечно, хорошо, но даже без занятий дел хватало. Хотя прямо сейчас она желала только одного — побыть в тишине.       Пока застёгивала пряжки на рукавах, мелькнула мысль, что с утра та не видела Эленору. Обычно Мунбрук встречалась хотя бы мельком — то за столом, внезапно оказываясь сидя поблизости, то в коридоре, то за тут, в комнате, около окна и с книжкой, но сегодня с самого утра… Рейна уже раз сто пожалела, что попросила Не-Грюма завалить её домашней работой и отвлечь, хватило бы вполне и Рэгдоллов, а теперь самозванец знает, что шестикурсница с гриффиндора что-то подозревает и теперь уже в животе узел завязывается от внезапного страха. Идиотка. Дура.       Хтоническая тварь.       Вандербум нахмурилась, но тут же отогнала эту мысль на потом. Сейчас ей просто хочется покинуть этот дурдом и подышать зимним воздухом, не валяясь лицом в снегу, желательно.       Коридоры Хогвартса встретили её полупустыми галереями, едва освещёнными солнцем, пробивающимся сквозь узорчатые оконные проёмы. Студенты, пользуясь каникулами, кто-то разбрелись по комнатам, кто-то вышел на улицу. У лестниц время от времени мелькали их силуэты, но атмосфера в целом была ленивой и спокойной. Ведьма спускалась по лестницам, едва касаясь перил, а шаги глухо отдавались в каменной тишине. Внутренний двор Хогвартса встретил её лёгким морозным ветром и серебристым инеем на каменных плитах.       Январь.       Серое, снежное небо, опускающееся над замком, едва виднеющийся в тумане Запретный лес, студенты, прогуливающиеся в зимних мантиях, их тихий смех, растворяющийся в холодном воздухе. Рейна глубоко вдохнула — зимний дух был таким чистым, что даже чуть жёг лёгкие.       Она неторопливо направилась вниз по склону, обходя замок, туда, где за каменной оградой уже раскидывалась белая равнина, ведущая к Чёрному озеру. Рейна спустилась вниз и почти сразу же заметила её.       Эленора сидела на крупном, сглаженном временем валуне у самого края Чёрного озера. Её светлые волосы были чуть тронуты влажным воздухом, а плечи ссутулились, словно под тяжестью невидимого груза. Такой пейзаж выходил совсем уж меланхоличным, даже для Мунбрук.       На коленях у той лежал сложенный листок пергамента. Рейна замедлила шаг, мысль о том, стоит ли подойти, проскользнула в голове, но, впрочем, как и обычно, быстро угасла.       Почти бесшумно ступая по снегу, Вандербум фыркнула, заявив о своем присутствии, и опустилась рядом, плотно запахивая плащ. Как только она села, Эленора дёрнулась и, словно очнувшись, быстро сунула письмо в карман мантии.       — Почему тебя не было за завтраком? — поинтересовалась ведьма, чуть склонив голову набок.       Эленора вздохнула, глядя на тёмную воду озера.       — Это мои первые каникулы в школе, — призналась она с лёгкой, тёплой улыбкой. — Я наслаждаюсь, пока могу. Вот… решила с утра прогуляться к озеру и засиделась.       Она сжала пальцы в перчатках, глядя куда-то в горизонт. Рейна некоторое время молчала, просто наблюдая, как лёгкий ветер шевелит волнистые пряди волос Мунбрук, играя с завитками, как только ему вздумается.       — За завтраком был полный кошмар, — наконец, заговорила Вандербум. — Один парень из Дурмстранга задел честь Эребуса, и тот такой переполох устроил…       Рейна закатила глаза, выдыхая облачко пара, когда Эленора тихо хихикнула.       — Правда? — вечно меланхоличные голубые глаза чуть прищурились, губы тронула лёгкая усмешка. — Эребус?..       — Ага, — хмыкнув, Вандербум решила умолчать о том, что Рэгдолл устроил после. — И это было даже хуже, чем ты можешь представить.       Эленора спрятала улыбку в шарф, но в глазах плясали искорки смеха. Рейна, чуть склонив голову, сузив глаза, и, небрежно облокотившись на руку, поинтересовалась:       — Он тебе нравится?       Эленора замерла. Щёки тут же вспыхнули розовым, совсем не морозным, румянцем, и она тут же отвела взгляд в сторону.       — Я… — запнулась она, сжимая пальцы. — Не знаю? Он кажется приятным, но… Правда не знаю, какой он настоящий, пусть и…       — Он хороший, — легко оборвала ту Вандербум, вытянув ноги. — Да, скандалист и вечная королева драмы, но он такой нечасто. И такие моменты, когда знаешь, как он ведет себя обычно, начинаешь ценить больше всего.       — Мне казалось, что Эребус… всегда такой? — удивилась Мунбрук, оборачиваясь. — Разве нет?       — У них в семье огромная конкуренция и уж слишком высокие требования, — пояснила Рейна, закусив корочку на обветренной губе. — А ещё его мать лишила его права быть наследником в прошлом году. То, как он себя сейчас ведет, способ удержатся на плаву в реальности, где его значимость снизилась до нуля.       Эленора нахмурилась, обдумывая сказанное.       — Знаешь… — медленно начала Мунбрук. — В этом мы, наверное, похожи.       Она провела пальцем по узору на перчатке, разглядывая, как иней на кончиках варежек едва уловимо искрится на солнце.       — Мой отец тоже довольно строг.       Голос её стал чуть тише, но больше та ничего не добавила. А Рейна и не спрашивала.       Некоторое время обе сидели молча, пока лёгкий ветер не взъерошил их волосы, несущий с озера тонкий запах зимней воды, холодный, словно сам воздух здесь был другим — неподвижным, слегка затхлым.       — А тебе… нравится Джордж? — вдруг спросила Эленора, повернув голову к Вандербум.       Реакция была мгновенной — ведьма подпрыгнула на месте, почему-то резко вспоминая именно про пальцы на колене, скатываясь с камня, а глаза её вспыхнули возмущённым протестом, плечи резко напряглись, словно кто-то её только что ткнул волшебной палочкой в бок, грозясь произнести заветное: «Авада Кедавра».       — Чего? — переспросила Рейна.       Эленора едва не прыснула со смеху, но продолжала невозмутимо смотреть на вечно спокойную, как удав, соседку, сейчас вспыхнувшую, как рождественский огонек на ёлке.       — Ну-у-у, — протянула она, слегка пожав плечами. — Просто мне показалось, что…       — Нет, — твёрдо сказала Вандербум, фыркнув и скрестив руки.       Эленора чуть склонила голову, улыбка на губах стала мягче, но та промолчала, давая соседке время на обдумывание. А Вандербум только и хочется крикнуть: «Чур, не играю». Ей совершенно ясно, что мысли её, порой, заходят слишком далеко. Наверное, с одиночеством нельзя играть «по-маленькому», иначе начинаешь воспринимать каждый такой вопрос, как удар под дых.       Рейна ещё какое-то время сидела в скрюченной позе, напряжённо вглядываясь в едва подёрнутую рябью гладь озера.       Сама мысль об этом была столь же нелепой, как представить, будто бы её заботят все эти флиртующие взгляды, сплетни, игривые прикосновения. Гребанная коленка, долбанные объятия в темном уголке Астрономической башни, её тоже не заботили. Она не жила в этом мире, её место — за его границами, где любовь и фразы «нравится» — ненужные, лишние, посторонние.       Джордж Уизли?       Да, он часто попадался ей на глаза, ещё бы, они на одном факультете учатся. Да, его голос выделялся среди прочих, но только потому, что тот обычно сидел рядом — звонкий, насмешливый, но с этой едва уловимой теплотой, которой не было у иных. Да, он ухитрился вытащить из пучины, перестал быть шумным раздражением на фоне, а стал чем-то живым, оседавшим в голове.       Вандербум вернулась в ненавистные края не для того, что интриги с шестнадцатилетними мальчишками плести. Это даже звучит неправильно. Нельзя позволить мыслям ползти глубже, заполнять собой череп, как какой-то проклятый гнусный червяк. Ещё чуть-чуть — и он начнёт пожирать её изнутри.       — Дела любовные меня уже давно не заботят, — вздохнула Рейна, отвернувшись.       Некоторое время они просто сидели молча. Чёрное озеро простиралось перед ними — гладкое, как отполированное стекло, тёмное и глубокое. Его поверхность вздрагивала от случайных дуновений ветра, от лёгких касаний снега, падающего из серого, мутного неба. Вода дышала — в этом молчаливом колебании было что-то живое, почти разумное, например, огромный кальмар, живущий на дне.       На другом берегу, скрытые за дымкой тумана, высились чёрные деревья Запретного леса, их голые ветви тянулись ввысь, будто исполинские когти.       Да и кому в ответ понравится такая тварь хтоническая, как она? Это даже звучит смешно. Без доверия, безграничного, невозможно построить крепкой связи, а уж тем более отношений, а у Рейны нет такой привилегии, как рассказывать всем подряд всю свою подноготную. Знает, что в ней тут же разочаруются. Убегут, связи оборвут. Отвернутся, знать не желая, пожалев сто раз, что с такой сдружились.       Пахло сырой древесиной. В моменте стало так тихо, что даже собственные мысли казались слишком громкими. Рейна смотрела на воду, пытаясь раствориться в этой тишине, позволить себе стать частью этой неподвижности. Гладкая, почти зеркальная поверхность Чёрного озера внимала их молчанию. Оно и само хранило слишком много историй. Старше, чем сам Хогвартс, глубже, чем любые людские страхи, оно всегда здесь — бесстрастное, бесконечное, безразличное.       Как и она.       Когда ты один — ты принадлежишь только себе. Нет слабых мест, которые кто-то мог бы использовать. Никто не может причинить тебе боль, если никто не знает, где именно нажать, чтобы моментально обезвредить. Люди — ненадёжные создания. Они обещают быть рядом, но, когда наступает момент, когда нужно не только брать, но и отдавать, они отступают. А Рейна — самое ненадежное из них.       Вандербум лжет. Каждый день. Скрывает, умалчивает, не говорит лишнего. Рейна чуть пошевелила пальцами, вытянув ноги, позволяя сапогу скользнуть по тонкому слою снега. Кстати, про вранье.       Ведьма сама разорвала тишину, прервав череду размышлений:       — Если бы ты захотела спрятать в школе очень важный для тебя артефакт, где бы ты его спрятала?       — В смысле? — Эленора немного удивлённо моргнула, поворачивая голову.       — В смысле, — Рейна пожала плечами, лениво потянувшись. — Есть какая-то вещь, которую ты ни за что не хочешь потерять. Куда бы ты её спрятала?       — Ну… — Мунбрук задумалась, склонив голову. — В библиотеке? Хотя, это первое место, где будут искать…       — Мгм.       — Тогда в какой-нибудь потайной нише в подземельях?       — Скучно.       — В Чёрном озере?       Вандербум усмехнулась, скептически выгнув бровь:       — Отличный вариант, особенно если хочешь никогда не увидеть эту вещь снова. Нет, нужно что-то такое… простое, наверное, сделанное наспех.       Эленора пожала плечами, чуть надув губы, и на мгновение замолчала. А потом добавила, словно невзначай:       — Но я бы точно записала, куда спрятала.       Рейна перевела на неё взгляд:       — Что?       — Если бы я, допустим, вела дневник, я бы точно там всё расписывала, — объяснила Мунбрук. — Варианты, детали, возможные пути… Я всегда записываю всё важное. А вдруг забудешь?       Рейна тихо фыркнула, уже собираясь отмахнуться, но замерла.       Дневник.       Что-то резко и сильно кольнуло внутри. Фиолетовая обложка, помятые листы, на которых она чиркала рунические круги для защиты. Мгновение спустя Рейна резко поднялась на ноги.       — Что-то случилось? — Эленора удивлённо посмотрела на неё.       — Вспомнила об одном деле, — почти рассеянно отозвалась Вандербум, отряхивая зимний плащ от прилипших снежных комков к подолу.       — Куда ты…       — Надо сбегать, — коротко бросила та через плечо.       Мунбрук даже не успела толком отреагировать, как Рейна уже быстрым шагом уходила прочь — тёмный плащ метался за спиной, ловя порывы ветра. Эленора осталась сидеть одна, потерянно глядя соседке вслед.       А Рейна уже не слышала ничего, кроме одного:       Дневник, дневник, дневник.       Вандербум задыхалась, каждый шаг, каждое движение казалось ей чуждым, почти не принадлежащим ей самой. Только шаги по старым, иссечённым деревянным доскам отдавались эхом в туманной тишине, нарушая её ощущение полной и абсолютной изоляции.       Спать девяносто пять лет, почти век — не сложно забыть о какой-то книжке, которую она расписывала на досуге, жалуясь, словно школьница потерянная. Ах, да…       Она поднялась на восьмой этаж и, на автомате, трижды пересекла коридор. В каждую секунду ей казалось, что стены вот-вот развернутся, обрушатся, разорвутся. В голове стояла лишь одна мысль: место, где я могу спрятаться, где будет тихо и спокойно, где можно побыть одной, моё место.       Ведьма остановилась у двери. Чёрная дверь, покрытая слоем пыли, которая казалась частью самой стены. Она не сказала ни слова, просто протянула руку, коснулась холодной ручки, и, не раздумывая, распахнула. За дверью было по-прежнему темно. Такой же запах: затхлый, давно забытый, пропитанный вековым одиночеством. Всё в комнате было на своих местах, как и неделю назад. Интересно, Джордж уже нашел применение этой комнате?       Прочь, прочь, прочь.       Шагнув внутрь, сразу же направившись к столу, Вандербум быстрым движением открыла потайной отсек. Пальцы нащупали привычную твердость деревянной перегородки, но… она не почувствовала того, что должна была почувствовать. Не было. Ни дневника, ни тех записей, что оставила здесь. Пусто.       Пальцы неуверенно скользнули в отсек ещё раз. Ничего.       — Чёрт.       Рейна пнула стул, и тот с глухим стуком отлетел назад, задевая старый ковёр, всколыхнув пыль. Тогда свинцовый взгляд случайно упал на пол. Без раздумий, ведьма наклонилась, сдернула ковёр в сторону, и пальцы снова начали искать.       Тот момент, когда она нащупала пружинистую доску в полу, был моментом, когда всё в ней резко замерло, застыло. Почувствовав, как сердце чуть ли не останавливается, когда слабый скрип пружины отзывается в пустой комнате, а под доской открывается щель, у Вандербум чуть голову не снесло. Рейна наклонилась, сунув руку внутрь, чтобы приподнять доску, скрывающее пространство. Она замерла, всматриваясь в темноту под полом. Но в том месте, где должен был быть её второй тайник, её дневник, а может, и сама сфера — был только песок и грязь. Пустота.       Ничего? А, нет, всё же что-то было. Свернутый вчетверо кусочек обугленного пергамента, с чего бы ему быть таким? Развернув листок, Вандербум прищурилась, стараясь разобрать незнакомый почерк.       «Мне кажется, я попросил вас не искать. Быть может, заглянете на чашечку чая?».