Глава 19, в которой любое движение — предательство тела.

      …Вандербум чуть наклонила голову, словно хотела вслушаться в шум озера, и взгляд её, ускользая от белёсых бликов и плотно умытых мантиями фигур учеников, скользнул по гладкой водной глади. Она не сразу поняла, почему напряглись мышцы под рёбрами, почему желудок сжался в узел — привычная реакция на опасность, а опасности пока не наблюдалось.       Берег, покрытый камнями и мхом, уходил прочь, вытягивался, теряя глубину, и озеро впереди открывалось безмерным плоским зеркалом. Ничего не тревожило его поверхность. Только тишина и отражение неба, серого, как зола, с редкими прорехами света.       Если бы не торчащее из воды черное лицо, а точнее целых три, смотрящие на ведьму в оцепенении, с раскрытыми от ужаса белыми глазами…       …Моргая, ведьма всё стояла у края, опираясь холодными руками о ещё более ледяные перила, надеясь, что мираж развалится, развеется, скроется под толщей воды. Но существо, ибо человеком это было назвать сложно, смотрело на Вандербум, не моргая, не шевелясь, возможно, даже не дыша. Предположить, что это именно мираж было не трудно — если бы такую морду хоть кто-то ещё заметил в воде, будь-то ученики, судьи или преподаватели, поднялся бы неимоверный крик. В данный момент никто не кричал, не замечал, а все метушились туда-сюда, то выглядывая Крама, то наконец ожидая появления Поттера, когда время испытания подходило к концу.       В желудке закопошились черви. Волна, эта неприятная, теплая, даже горячая, обдала её снизу вверх, от живота до плеч, и веревки с цепями сковали движения, прибили на гвозди к деревянной палубе невидимого, но тонущего корабля. Рейна не могла пошевелиться и той оставалось только смотреть на существо в ответ.       Второй этап Турнира Трех Волшебников вот-вот подойдет к концу, огласят баллы, выберут победителя, а смотрящие спустятся вниз, рассядутся по лодкам и отплывут обратно в замок на обед. Глядя на выпучившую три пары глаз трехглавую, наблюдающую из-под воды, Вандербум, сглотнув тяжелый комок, поняла четко и ясно: ей нельзя спускаться к воде, нельзя садиться в лодку, даже двигаться на сантиметр вперед-назад или вправо-влево.       Без возможности пошевелиться ни на сантиметр, Рейна не чувствовала, как сжимаются пальцы на перилах, не чувствовала ледяной боли в суставах, не ощущала вес тела, напряжение ног, даже присутствия Джорджа позади — всё, кроме того, что было перед ней, обнулялось. Мир сузился до трёх черных лиц и выпученных глаз.       Ведьма не слышала ни голосов, ни шагов, ни волн, ни имени Поттера, выкрикиваемого где-то сзади. Ни радостных возгласов, ни топота ног. Словно её черепную коробку взяли и вместо оглушающего заклинания пробили волшебной палочкой перепонки, так, чтобы наверняка лишить слуха, ибо каждый звук — исчез, стерся подчистую, а может, и вовсе перестал существовать.       Одна из голов вдруг шевельнулась и сердце Вандербум, казалось, сейчас и от страха, и от старости, остановится бесповоротно. Существо медленно, будто озерная вода была вязкой, желейной, раскрыло рот. Из еле видной щели между губами пошёл звук и, казалось, тот будет тихим, приглушенным, еле слышным, как и все окружавшее, но когда набор пищащих и кричащих оказался прямо в ведьминой голове, но та даже не смогла дернуться, отреагировав.        Уб… …уб… й       …ба…и… …ш…       Рейна не пошевелилась. Только брови чуть сошлись к переносице — еле заметное движение, вызванное не эмоцией, а напряжением. Лицо оставалось мраморным, выточенным из внутреннего оцепенения, ни испуга, ни удивления — лишь та самая гранитная сосредоточенность, когда ум слишком чётко осознаёт: любое движение — предательство тела, которое в ужасе не двигается не потому, что не хочет, а потому, что не может.       Губы существа вновь шевельнулись. Шорох языка, будто галька по дну, отдавался в висках.       Уб…уб…й…       Звук, отрывающийся от губ, не был голосом, но не был и шёпотом. Крик, выдавленный через ткани, через слои времени, воды, сна. Не звучание — наваждение, нажатие, вибрация где-то под черепом, будто кто-то надавливал пальцем изнутри. И Рейна не слышала слов — чувствовала их. Внутри зубов, в корнях волос, в суставах.       Тело не подчинялось. Хребет втянулся, как у испуганной кошки, мышцы сжались камнем. И только глаза продолжали смотреть, — смотреть туда, где вода, в сотый раз нарушив законы отражения, вела себя, как живая плоть.       Вода. Никогда прежде эта стихия не казалась ведьме столь противоестественной. Вода — вечно ускользающая, всегда текучая, легко побеждающая любую форму и любую силу. Мягкость, точившая камень и легкость, унёсшая тысячи жизней.       Но мысли оборвались с новым грохотом.       Толпа взорвалась криками, сцепляясь в одно целое, разорванное горло. Имя Поттера, Диггори, всплески, голоса судей, топот ног, вскрики восторга и непонимания — весь этот хаос накрыл Вандербум, как обвал. Реальность вернулась без предупреждения, жёстко и внезапно. Всё сразу. Мир зашевелился.       Пальцы соскользнули с перил. Ноги, в которых вдруг появилось ощущение — ватные, гудящие. Горло сжалось — подступила тошнота — настоящая, острая, с той же плотной волной, что и минуту назад, вот только теперь Рейна не метафорично почувствовала не переваренные кусочки завтрака в своей глотке. Пришлось немедленно прикрыть рот рукой и сжаться, теперь уже по собственной воле, сцепив зубы.       — Эй, — услышала Рейна голос Джорджа, мягкий, обыденный, да и совсем чуждый. Он наклонился ближе, уловив перемену и тихо прыснул прямо на ухо. — Что, неужели укачало?       Ведьма не успела придумать, что ответить, а потому просто кивнула. Маленькое, сухое движение, словно голова оказалась привязанной к плечам тонкой, но упругой нитью, и любой аллюр давался с трудом. Ещё кивок — самой себе. Чтобы убедиться, что может. Чтобы не поддаться панике.       Медленно опустив взгляд вниз, туда, где совсем недавно темнели три мраморные маски, вынырнувшие из глубины, Вандербум глянула в воду и ничего там не увидела. Только зеркальная гладь, только тонкие блики света, только сполохи от плащей учеников и рябь от движения лодок.       Ничего ровно настолько, чтобы засомневаться, что она вообще там что-то смогла углядеть.       Сумасшедшая. Ну, точно — ума лишенная. Хоть и в её жизни больше не было ничего правильного, черного, белого, нужного, верного, но было лишь только необходимое и ещё какое-то, что сложно описать, но что вертелось на кончике языка, как надоедливое прескевю. Что-то, что Вандербум не могла обличить в слова и называла интуицией. Но теперь считала сумасшествием.       Шаг за шагом Рейна медленно отступала от перил, словно только сейчас начинала заново ощущать собственное тело. Колени отзывались слабой дрожью, ступни покалывало, спину ломило, словно та простояла не несколько минут, а пару лет в неподвижной позе. Она с трудом втянула воздух, не замечая, что он ледяной и остро врезается в горло. Мир, тёплый, толкающийся, шумный, врезался в неё спиной и боком, но Вандербум шла вперёд, по струнке, за всеми и прямиком к лодкам, зацепившись большим и указательным пальцами на краешек мантии Джорджа, надеясь, что никто, а тем более он сам, этого не заметит, (ну, пусть надеется и дальше).       И — словно по заказу — сон и вспомнился.       Тот, с серебряными волками. С хриплым дыханием в тумане, с воем, прорывавшимся сквозь внутренности. С кровью во рту, тёплой, липкой, горькой, и запахом мокрой шерсти под носом. А после? После был лес. Прекрасный полет с холма, когда самозванец ударил в спину. Волчонок, найденный у края чащи, испуганный и дрожащий. Когда животинку отнесли к Хагриду, всё и затихло. Ни беды, ни развязки, один лишь осадок неприятный.       Может, это было просто совпадением. Может, Рейна и правда сходит с ума.       Было бы смешно, если бы не было так жутко. Уморительно — предполагать, что какие-то древние силы посылают ей шифровки, а она вместо чтения ломает ногти о собственные кости. Матерь, конечно, могущественна, но что, если сама форма её речи теперь, спустя столько лет и утраченных сил — заведомо изломана? Что, если Она бьётся в Рейне, как мотылёк в банке, а та, как дура, снова и снова отворачивается, потому что уперлась в свой принцип — не знать и не иметь с ней ничего общего?       Ведьма фыркнула, громче, чем хотела. И шагнула в лодку.       Плащ аккуратно зашуршал по дереву, пальцы, обхватывая край, наткнулись на сырость. Лодка чуть качнулась, будто усмехнулась в ответ. Вандербум медленно села, посередине между ждавшими и обсуждающими что-то близнецами, прижав локти к бокам, и обернулась — мельком — на водную гладь.       И одна лишь вода глядела на неё в ответ.

***

      Март вступал в свои права не спеша — утро ещё обдавало стёкла инеем, но в полдень солнце уже оставляло свои робкие, водянистые блики на партах. В классе по Защите от Тёмных Искусств пахло металлом, промокшими чернилами и чем-то терпким — может быть, смесью пороха и страха. Последний, к слову, был спутником постоянным.       Шестикурсники заканчивали записывать — кто-то со рвением, кто-то спустив рукава — последние строки диктуемого материала. Скрип перьев по пергаменту был убаюкивающей мелодией этого часа, перемежаемой чихами, зевками и шарканьем ботинок под партами. Несколько студентов переглядывались, передавали между собой сложенные записки. А профессор Грюм, как и всегда, сидел в своём кресле, наблюдая. Его магический глаз вращался лениво, но настойчиво, и вправду видя больше, чем позволено — только за сегодняшний урок тот отнял записки три, ехидно усмехаясь и грозя, что в следующий раз обязательно прочитает перед всем классом и перед следующей группой тоже.       — Всё, — хрипло протянул Грозный Глаз, махнув рукой. — Свободны. На следующей неделе — снова практическая отработка. Так что повторите всё, что успели выучить этой зимой, если не хотите в первый же день стать объектом для демонстрации.       Стук деревянной ноги, мягкое эхо посоха — и класс начал рассыпаться. Несколько человек обречённо завыли — кто-то театрально, кто-то искренне — но первый же резкий поворот головы Грозного Глаза и металлический поворот магического ока мигом превратил их в паинек.       Эленора дождалась, пока основная часть учеников выйдет, чуть поджав плечи и уронив взгляд. Остаться одной в классе с профессором — задача, требующая определённой решимости. А той сегодня было мало. За соседней партой, не спеша, со свойственной ей дотошностью, Вандербум выводила пером замечания на домашних заданиях младших курсов — ассистентка никуда не торопилась и была бледна, как поганка.       Робко прочистив горло, Мунбрук метнулась взглядом между партами, дверь — не дверь, вернуться — не вернуться. Она даже шагнула было в сторону выхода, как вдруг её внутренности скрутило от щелчка — взгляда. Не обычного, не человеческого — магический глаз Профессора смотрел прямо на неё. И этот взгляд, бесстрастный, холодный, прожигающий сквозь и до, мерзко прилипал к коже.       Тишина. Пауза. Скрип её туфель по полу.       Выйдя в коридор, сжав подмышкой тонкую кожаную папку, та медленно достала книгу из висевшей на плече сумке. И только Эленора собралась выдохнуть, как за спиной загромыхали — нет, не совсем в нормальном понимании шаги, — удары: посох и деревянная нога.       — Мунбрук? — позвал Профессор Грюм, прикрывая дверь кабинета, отделяя спокойно работающую Рейну от них и шума заполненного учениками коридора.       Обернувшись, Эленора потупилась, схватившись за книгу посильнее, дабы унять предательскую дрожь в руках.       — Профессор Грюм, — выговорила та, стараясь выдавить улыбку, пока голос всё равно дрожал. — Я по поводу… книги, которую вы мне давали.       — Пришли вернуть? — насмешка вылилась из уголков рта и уродливых шрамов аккуратно. — Давно пора. Не прошло и трёх месяцев.       — Нет, то есть… да, но, — Мунбрук закусила губу, уводя светлый взгляд голубых глаз в сторону. — Я хотела спросить, где вы её взяли? Ну… Я имею в виду… В какой секции?       Грюм не сразу ответил. Он всё так же опирался на посох, нависая с лёгким перекосом тела — как старое, сломанное дерево, что всё ещё держится на корнях, но скрипит от каждого дуновения. Магический глаз вращался чуть медленнее обычного, как будто и сам был озадачен. Или, напротив, уже всё знал.       — Я одолжил её у мадам Пинс, — произнёс тот, будто между прочим. — Вы ведь понимаете, мисс Мунбрук, — продолжил тоном, напоминающим шелест холодных страниц, — если с книгой что-то случилось… Я буду крайне недоволен.       — Нет-нет-нет, — затараторила Мунбрук, торопясь, сбивчиво, — с ней всё хорошо, просто… она… я… Вы бы не могли… эм…       Волшебница запнулась. Опять. Слова прыгали, спотыкались, и сами себя давили. Тонкие пальцы вцепились в корешок книги, точно в перила над пропастью.       — Ну, что такое, золотко? — прошептал Профессор, склоняясь чуть ближе.       Словно ударило по затылочной части, оглушая. Эленора дернулась — невидимо, но остро. На лицо набежала бледность, будто что-то мертвенное вдохнуло в неё страх. Два шага назад.       — Я бы… — снова вдох, ещё попытка, — я бы хотела посмотреть и второй том… тоже…       Грюм поднял одну бровь. Его нормальный глаз смотрел лениво, но цепко. Магический — безмолвно жужжал, выискивая трещины в хрупком девичьем лице.       — Второй?       — Да, — кивнула Мунбрук. — Это ведь первый… Н-н-на…на корешке написано. Может, вы могли бы… взять у мадам Пинс и второй?       Пауза. Глухая. Тяжёлая.       — Не думаю, что это возможно, мисс Мунбрук.       — А… — девушка сглотнула. — Ну… если вы думаете, что… такая литература не для моего уровня, то я…       — Золотко, — отчеканил Аластор. — Его попросту нет.       И опять. Это мерзкое обращение — не ласковое, не мягкое, а унизительное, липкое, как грязь под ногтями, которую невозможно отмыть до конца. Оно не сказано — вложено в рот, как комок из пережеванной грязи и любезности. Мунбрук замолчала, потупилась, кивнула слабо. Все слова испарились. Остались только извинения, просящие взгляды и тупое чувство унижения.       — Нет…? — переспросила та почти беззвучно.       — В библиотеке, — пояснил Грозный Глаз. — Что-то ещё?       Эленора покачала головой. Шагнула в сторону, ещё раз — и уже собиралась уйти, когда из-за двери кабинета вдруг донеслось: скрежет, грохот — как будто кто-то резко соскользнул со стула и утащил за собой и парту. Звук разнесся по коридору, как раскат грома средь бела дня.       Грюм медленно обернулся. Рукой он подтолкнул дверь — чуть, лишь приоткрыв и взглянув. На мгновение в коридор хлынуло золотистое свечение от свечей и слабый запах перегретого пергамента. Тишина за дверью была странной. Неестественной.       Эленора чуть подалась вперёд. Нога едва заметно шагнула к порогу, пальцы всё ещё были вцеплены в книгу, как в единственный якорь, но тут образовался ещё и второй спасательный круг, удерживающий от истерики и страха — сидящая в кабинете Рейна. А может, уже и лежащая…       — Профессор? — тихо выдохнула Мунбрук. — Там Рейна… всё, а… хорошо?       Неторопливо поворачивая голову обратно на студентку, Грюм всё ещё был молчалив. И этот поворот, без резкости, без напряжения, был в тысячу раз страшнее, чем любое «о Мерлин, что случилось?». Плавный, змеиный разворот, в котором не было ни суеты, ни заботы — только сведенье.       — Идите по своим делам, Мунбрук, — выдохнул Грюм тихо, но так, что колени у девушки подкосились.       — Но…       — Я сказал — идите.       Покачнувшись, как лист, оторванный от веточки под дуновением легкого ветерка, Эленора послушно кивнула и молча удалилась. Тихо, как преступница. Словно сама была виновата.       А дверь за её спиной захлопнулась. Плотно. Беззвучно.       Ноги её, возможно, и понесли прочь, но сама Эленора сопротивлялась собственным действиям. Что-то в ней, едва ощутимое, тонкое, заставило остановиться на полпути. Может, это была совесть. Может, страх, обратившийся не внутрь, а наружу. А может, примитивное чувство — то самое, которое не вычесть из логики, не объяснить словами, но которое кричит в голове с пугающей отчётливостью: «Вернись».       Мунбрук замерла. Вдохнула — через нос, с шумом. Её сердце билось не быстро, но гулко. Раздумий не было. Только ощущение — вязкое, тревожное. Оно капало, как вода с потолка, точно в темечко. Обернувшись к двери, Эленора сложила книгу в сумку и… побежала. Легко, стремительно, почти беззвучно. Оказавшись у двери кабинета, за которой только что оставила профессора и ассистентку, девушка легко коснулась ручки. Она приоткрыла створку — ровно на ширину глаза.       Рейна лежала на полу — с тяжелым прерывистым дыханием, как после долгого бега или приступа боли. Щека её касалась деревянной поверхности пола, плащ сбился набок, вокруг были разбросаны пергаменты, пара свитков, накренившийся стул. А над ней, возвышаясь в полумраке, как старый мрачный, возомнивший себя Богом, стоял Грюм. Опершись на посох, с перекосом в плече и уродливой ухмылкой.       — Я думал, ты уже подохла, гадина, — донёсся мужской, не хриплый голос. Мунбрук могла подумать, что в кабинете находился кто-то ещё, ибо тот совсем не был похож на голос Профессора.       — Закрой свой рот уже, а? — хрипло ответила Рейна.       — Что, весенняя лихорадка? Проводить тебя под ручку к Помфри?       — Не твоего ума дело, — процедила та, закрыв глаза.       Всё внутри Эленоры похолодело, а воздух в лёгких оборвался. То, что она подглядывает — уже неважно, важнее — что она видит. Что слышит. И что звучит это так, точно сказанное — не неудачная шутка, не ругань, не преподавательская строгость, а что-то совсем другое. Как будто между ними что-то есть. И это что-то — гниль.       А потом… глаз. Магический, тот самый. Вращаясь, как дуло пушки, он замирает и направляется прямо на приоткрытую дверь. И Эленора знала — он её увидел. Увидел целиком. Не частично, не тень, а именно её — стоящую, дышащую, подглядывающую, и целиком, сквозь дверь и стену.       И в ту же секунду дверь со звоном захлопнулась — сама, щелчком отрезая наблюдение. Придавила ей край кудрей, выдернув пару волосков. Механизм внутри замка щёлкнул и кабинет снова стал недоступен — звуков не доносилось. Словно за тяжёлой портьерой — тишина.       Что это было? Что она только что увидела? Что услышала?       Рейна — на полу. А Грюм… говорил с ней так, будто… Беспокойство, как сорняк, уже укоренилось. Стало тем, чего не вырвать.       Мунбрук пошла от двери прочь быстрыми, ватными шагами. Ей казалось, то, что та увидела, нет, то, что ей позволили увидеть, было совершенно каким-то неправильным. Даже если и Вандербум стало плохо, даже если через всё своё мудозвонство профессор не стал быстро помогать, было что-то не то. И об этом нужно кому-то рассказать, предупредить.       Но кому? Эребусу? Он ведь единственный родной человек для Рейны, правда ведь? Ему нужно знать? Или близнецам Уизли? Джорджу? Они за последние два месяца так крепко сдружились, что самой Мунбрук даже немного было завидно, но… а стоит ли им рассказывать? А почему именно им? Почему бы ей не побежать к старшим, к своей деканше или, ещё лучше, к Директору. Но им то она что скажет? «Она упала, а он смотрел и ручку не подавал. Думаю, там что-то не то…»? Бред.       Что-то кольнуло девушку в бедро. Резко, как укус. Не больно, но ощутимо. Эленора дёрнулась, засунув руку в карман брюк и нащупав пальцами знакомый край картона, выудила карту — ту самую, найденную в книге.       На рисунке — девочка, сидящая в кресле. Окутанная тенью, мирно читающая книгу. Над ней — ящерица. Огромная, почти сливающаяся с серо-синей стеной. Заметить её можно было только приглядываясь. Хищная, чужая, дикая. Но девочка опасности не замечала. Цвета на рисунке были глухими — грязно-синий, серый, почти мышиный. Ни небесного, ни надежды, одна только тень. И внутри этой тени — взгляд ящерицы, нацеленный прямо в спину.       Серебрянными цифрами и буквами явилась ещё и надпись: Девятка Жезлов.       Эленора сглотнула. Слюна показалась вязкой, липкой, скатилась по горлу медленно, неохотно. Девушка всё ещё смотрела на карту. Просто картон, разрисованный, запечатанный, ламинированный. Но сердце стучало так, будто это был не рисунок, а живое, мигающее предупреждение. Девушка не могла оторвать взгляда голубых меланхоличных глаз — кто-то держал её за подбородок, мягко, но неотвратимо направляя взгляд туда, куда нужно.       Этот кусок картона пугал её с того самого момента, как показал ей Луну. Аркан, что, казалось, отпечатался на внутренней стороне век, указал прямо на неё саму. И всё же она носила карту с собой, как и книгу в старой, потрепанной коже. В этой странной, хрупкой работе художницы Чекколи было что-то невозможное: фантастическое и тревожное одновременно.       И всё-таки — как это трактовать? Мунбрук не знала. Колода, каждая явленная ей карта, жила по своим законам, не подчинялась привычным толкованиям из учебников по Таро, не вписывалась в схемы. Девятка Жезлов — осторожность, защита, подозрение и стойкость. И страх, от которого не сбежать, пока ты даже не подозреваешь, что он существует.       И тут… карта снова дрогнула. И, как тогда, под светом Лунного аркана, на ней проступили слова, выведенные серебристыми узорами на темном фоне:       Ищи. Найди второй том, прошу тебя.       Только ты можешь мне помочь.       Пожалуйста.       Буквы исчезли так же внезапно, как появились, но Мунбрук успела прочесть. И этого было достаточно, чтобы в голове что-то щёлкнуло.       Медленно убрав карту обратно в карман, Эленора нахмурилась. Обняла себя за плечи — не от холода, а от ощущения, что на ней — печать. Чей-то след. Метка от взгляда, что недавно скользнул по телу. Она чувствовала себя грязной. Двинувшись по коридору, мимо портретов, витражей, пыльных рам и забытых корзин, девушка переваривала происходящее с не присущей скрупулёзной точностью. Но очень уж хотелось не думать. Не вспоминать, как лежала Рейна и не предполагать, почему. Не вспоминать, как ухмылялся профессор. Не вспоминать, как голосом, почти отеческим, он выговорил это приторное, леденящее «золотко».       Она найдет. Узнает. Спросит мадам Пинс, пойдёт в Запретную секцию, залезет в архив — вывернет весь Хогвартс наизнанку, если потребуется. Она сделает всё, чтобы найти этот второй том.       Эленора не пошла в гостиную. По крайней мере, не сразу. Тело вело её в сторону библиотеки, пальцы сжимали край сумки, как оберег, как что-то, во что можно вцепиться, когда шаткий фундамент под ногами скрипит от тревоги. Пинс, к счастью, не задала ни одного вопроса, позволив войти без слов — видела по глазам, что сегодня речь пойдёт не о домашнем задании.       Мунбрук просидела в библиотеке весь остаток дня. Бестолково. Напряжённо. Листая страницу за страницей, всё ещё не совсем веря в то, что ищет. Коллекции старых книг, конспекты, каталоги по магической символике, сборники философских изречений, алхимические дневники с распадающимися на пыль полями, «Основы астрального слуха», «Свитки Кархурида» и даже «Волшебный Хаос: теория и практика». Бесполезное барахло. Часы текли, книги копились стопками. Слишком много слов и слишком мало того, что могло бы помочь.       И всё же, между двух бессмысленных фолиантов, как косточка в рыхлом мясе, обнаружился томик, который заставил девушку на секунду замереть: «Гротескная символика Таро Николетты Чекколи».       Она и не догадывалась, что кто-то вообще исследовал эту колоду на академическом уровне, хотя и можно было бы подумать об этом с самого начала, или вообще спросить у самой явной поклонницы — Профессорки Трелони. Однако — никакой информации о втором томе. Ни в записях, ни в подшивках, ни в каталоге. Ни намёка. Ничего. И, конечно, Мунбрук могла бы подойти к мадам Пинс и спросить — но что-то внутри удержало. Не страх, он был бы честнее. Это было… ощущение, что её вопрос может привести к последствиям, о которых та не хочет знать заранее. А вдруг сама мадам Пинс ничего не знает? А вдруг знает слишком много? А вдруг она расскажет… ему?       Мысль об этом заставила её стиснуть зубы. Нет. Не сейчас. Не так. Всё должно быть осторожно.       Когда Эленора возвращалась, звенело по всей школе отбоем. Время истекало, сумка была тяжелой, плечи — квадратными от усталости, а под ногтями зудела несбывшаяся тревога.       Гостиная гриффиндора встретила её смехом — тёплым, громким, почти домашним.       Рейна сидела у дальнего окна. За длинным столом, окружённая свитками, чернилами, мягким светом лампы и — близнецами. Фред что-то яростно объяснял, тыкая пером в воздух, Джордж смеялся, уронив голову на руку, а Рейна — улыбалась. Не своей отстранённой, вежливой полуулыбкой, а настоящей — мягкой, редкой, почти тёплой.       И опять кольнуло. Не в кармане — не карта. Не зов, не щекотка от магического дуновения. Холодно, глубоко, аккуратно, без предупреждения — под грудину, как тонкая, скользкая заноза. Зависть.       Сначала Эленора выглянула робко — как всегда. Подумала, может, не стоит. Может, просто стоит пройти мимо, в спальню, ведь ещё ждут дела не мирового, но значимого, в кудрявой светлой голове, масштаба. Просто признать: у Рейны есть друзья. Просто принять — не тебя выбрали. Но зависть не просит. Зависть не оправдывается. Зависть знает лучше.       Почему они?       Почему именно они? Почему именно Уизли? Почему эти два нескладных, нескромных, невыносимо громких мальчишки, у которых и мысли — как салют, и поступки — как катастрофа, совсем не подходящие Вандербум?       Почему они, а не я?       Фред махал руками. Джордж смеялся. Рейна улыбалась. Как будто им — всё позволено. Как будто им досталась та её версия, тёплая, открытая, разговорчивая и такая желанная. Тот кусочек Рейны, который Эленора так отчаянно искала в себе и для себя — который надеялась однажды увидеть в отражении, в совпадении, в узнаваемом взгляде.       Почему они, почему они, почему они, почему они?!       Ведь всё так просто, правда? Потому что они — ничего не видят. Не знают — что она такое. Им — смешно. Им — уютно. Уизли смотрят на неё — и не знают. А Мунбрук хочет узнать — и не может смотреть.       Сжав пальцы в кулак и не глядя больше в сторону Рейны, Эленора развернулась, молча и резко. Ушла в спальню, словно беглец, сделав вид, что её здесь и не было. Разложила книги — на кровати, на полу, на подоконнике. Перо в чернильницу, газовую лампу поближе, плед на плечи. И — в слова. В символы. В страницы. Чтобы не думать. Чтобы не слышать, как Рейна смеётся. Чтобы не ощущать, как внутри свернулась змея и тихо греется на зависти, как на утреннем солнце.       Глупая. Это ведь всё ради неё, правда? Чтобы понять. Чтобы защитить. Чтобы помочь. Но не ей, а себе найти пристанище.       Но, думая о помощи, Эленора всё чаще ловила себя на том, что хочет победить. Первой найти. Первой догадаться. Перехитрить саму Рейну, чтобы потом — спасти. Чтобы потом увидеть в её взгляде не насмешку, не равнодушие, не защитную броню, а уважение. Признание. Благодарность. Всё то, чего она так давно жаждала — и всё то, что получали, казалось, только они — Фред и Джордж. Ладно… По большему случаю, Джордж.       Эленора открыла новый разворот. Пальцы цеплялись за страницы. Час. Второй. Третий.       Рейна вернулась в спальню. Молча, в темноте, белоснежная кошка следовала за ней, мягко устроившись рядом на кровати, пока Вандербум тихо переодевалась и укладывалась спать. Лицо у ведьмы было отстранённым, но привычно-спокойным. И даже так… даже тогда…       Почему не я?       Почему я вынуждена радоваться только огрызкам фраз, минутным диалогам и недоверчивым взглядам?       Книги медленно расплывались перед глазами. Текст переставал иметь смысл. Голова склонялась всё ниже, всё тише. Лампа вычерчивала на лице тени, пальцы всё ещё лежали на книге. Но сон уже оплетал разум, словно виноградная лоза.       Прошло совсем немного времени — полночь успела перевалить за час, может, два. За окном всё так же, у кромки леса, покачивались ветки орешника, ветер неистово шуршал подоконником, и ничего, казалось, не предвещало беды. Комната дышала теплом, лампа давно погасла, книги тихо лежали под подушкой, где-то на полу валялась раскрытая трактовка Чекколи, а дыхание Эленоры было ровным и беззаботным — во сне, как и в жизни, оно всегда звучало очень тихо.       Сначала дрему прервал толчок — неловкий, незначительный. Сонный мозг отмахнулся от этого, как от комара, ага, в начале марта-то. Потом ещё один толчок — порывистее. Потом рядом раздалось мягкое мяуканье, прямо над ухом, прикрытым взъерошенными кудрями. Ещё одно мяу — громче, звонче, истеричнее.       Это ухо тут же и укусили.       Резко поддавшись вперед, Эленора вырвалась ото сна, наблюдая, как белоснежная Никки стоит у той прямо на груди, истерически завывая, и, казалось, в её желтых глазах плескалась тревога, слишком разумная для животного. Кошка ударила её лапой по щеке. Пробежалась по одеялу, мяукая безумно, отчаянно, как если бы звала на помощь. И когда Эленора попыталась её погладить или хотя бы схватить, успокоив, Никки зашипела и вцепилась зубами в ворот девичьей рубашки, потянув на себя.       — Что с тобой?.. — пролепетала Мунбрук, садясь, в растерянности потирая глаза.       Никки спрыгнула с кровати, заминаясь и подпрыгивая, воя и мяукая на одной высокой, панической ноте. И только тогда Эленора, обернувшись, заметила: на соседней кровати её застало уж слишком неестественное, странное движение.       Вандербум моталась по простыни, пародируя выброшенную на берег рыбу, или, на крайний случай, жертву обряда экзорцизма. Пальцы впивались в ткань, ногти скребли по подушке. Лоб был мокрым, волосы прилипли к вискам, рот чуть приоткрыт, пока губы беззвучно дёргались, хватая рывками воздух. Грудь резко вздымалась и не опускалась.       Беспокойный скрип простыней. Подушка соскальзывает на пол.       В голове ведьмы один лишь вой. Тот, что скребётся, что поднимается из межрёберен, растянутый, тягучий, бесконечно негармоничный, когтистая лапа, водящая по стеклянному куполу, защищающему разум, а может и упертость, Вандербум. Он не прекращается. Просто сливается с гулом в висках. Гул — с грохотом. И так по кругу, пока перед закрытыми глазами, во сне, скачут лишь обрывки и вспышки.       Прежде Рейне, хоть и со статусом Хранительницы, не доводилось разговаривать с Богиней слишком часто. Шепот следовал за ней по пятам, волки выли на ухо, но по-настоящему услышать её голос ей доводилось лишь пару раз. Она и не хотела с ней разговаривать, если честно, ибо о чем может говорить «малявка» с великой Богиней, правда? Но одну фразу, сказанную Гекатой, когда триединая даровала Вандербум настоящую силу, та запомнила четче, чем дату своего рождения: «Бойся своих слов — они сбываются»       Самая великая в мире ложь, сказанная устами Матери.       И вот снова Она. Смеется, посылает своих фамильяров, чтобы те разорвали разум, или остатки того, в клочья, напоминая, что за дар нужно платить, что получив, необходимо отдавать взамен, что время, ах, сыпучий песок в часиках, на исходе. Белёсые зрачки, трещины на чёрной коже, приоткрытые рты мелькают туда-сюда, напоминая и о страхе, что сковал неделями ранее, как маленькую девчонку.       Уб…ей…       …б…ши…       Фраза всплывает из темноты, гниёт, ломается, срывается с языка без возможности быть произнесённой. Рейна слышит её внутри себя, в районе затонувшего сердца, но никак не может разобрать. Руки сжимаются. Горло стягивает цепью. В животе словно что-то ворочается, вырывается, а вой и скрежет о черепную коробку продолжается.       Уб…уб…ей…       Убей…       О, уже прогресс. Осталось ещё чуть-чуть перетерпеть нежданный-негаданный сон и не сдохнуть раньше времени, прежде, чем разгадать божественный ребус.       Но ноги не слушаются, а тело дергается, и сон ломается рывками, разрывается по швам. Кажется, что-то где-то зовёт, звуком, похожим на пронзительное, определенно реальное, не вымышленное, мяуканье. И хочется открыть глаза, и хочется закричать, хочется, чтобы чёрные лики исчезли, чтобы кто-нибудь разбудил, прервал попытки Матери взять верх, как всегда, напугать, а может, в данном случае, и предупредить. Но в сознании — затычка, а веки залиты воском, в животе — судорога. Волчий вой скребется о бронху, пока ведьма просит воздуха.       Ба…и…       …ан…и       Эленора, не думая, соскочила на пол, одной ногой запутываясь в простыне и пулей пересекая расстояние между кроватями в два шага.       — Рейна?.. — окликнула Мунбрук, склоняясь над ведьмой.       Тело на кровати не отозвалось. Эленора опустилась рядом, коснувшись плеча — горячего, обнаженного и липкого. От этого жара хотелось отпрянуть, но вместо этого девушка стиснула пальцы крепче.       — Проснись, — та затрясла за плечи, пытаясь разбудить. — Рейна, Рейна, ау! Пожалуйста… проснись!       Она не знала, что делать. Ни одно руководство не учит, как разбудить ведьму, чьё тело изогнуто дугой от, скорее всего, боли. Мунбрук только посильнее вцепилась в плечи, стараясь удержать, прижать, стабилизировать — и поймала взгляд Никки. Кошка сидела у края кровати, поджав хвост и выпучив желтые глаза, в которых вертикальный зрачок был настолько тонким, что еле заметным. И в этом взгляде была та же тревога, а казалось, ещё и большая, чем у резко проснувшейся Эленоры. Белоснежная вновь заметалась по комнате, мяукая, в попытках то ли что-то найти, то ли придумать.       Прорываясь сквозь колючие ветки терновника, Вандербум бежала, куда глаза глядят, а именно в темноту, ведь больше некуда. Слышала топот десяток, нет, сотен, тысяч лап и когтей о землю, дыхание в спину и крик. Первый перекресток — поворачивает направо. Второй — прямо. Третий — да куда угодно!       Выпусти! Выпусти меня!       Ба…ши.       …н…       Банши.       Слово врезалось в спину, сон содрогнулся, разломался, но не отпустил. Тело, хоть и металось в реальности под руками Мунбрук, здесь, во сне, застыло — Вандербум остановилась. Рваное дыхание перешло в затяжной выдох. Стоя посреди поля — не того, что знала, и не того, что могло бы быть, странного, скошенного, трёхмерного и одновременно плоского, Рейна пыталась сложить дважды два. Пространство отзеркаливалось в разные стороны, рассыпалось под ногами, а волки, рванули из темноты к ней, собираясь разодрать спину, добравшись до позвоночника.       Убей банши.       Теперь всё складывалось. Голоса — чёрные, жуткие, тяжёлые — срослись в один и вдруг хором, разом, в последний раз, вскрикнули:       УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ.       Уг…оза. …роз… У…оза.       Угроза.       УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА.       УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ.       Если бы сейчас у Рейны была возможность переступить через свои принципы, то она бы наверняка воззвала к Богине, и та встретила бы её, думая, что Хранительница покается, преклонится, попросит прощения за век глухоты и гордыни. Но та спросила бы в лоб: «Ты ебанашка? Какая, нахуй, банши?» — и была бы такова.       Что за банши? Почему банши? Кого убить? Какая угроза?       Рой когтей налетел, впиваясь остротой в спину. Один за другим, без остановки, без замаха, с хрустом разрывая сознание. Тело изогнулось, выгнулось, и в это время в темноте спальни, облитая потом, с клочками волос, прилипшими ко лбу, шее, ключицам, ведьма беспомощно дергалась под руками Эленоры.       А в сне — всё иное. Ветер зашёл по кругу, а волки исчезли, сменились пеплом. Осталась только тишина. И в этой тишине, как голос из самого основания, донёсся шёпот. Ни звуком, ни словом, а… существом. Он сам по себе был существом. Густым, низким, обволакивающим. Хтоническим, даже. Вандербум с удовольствием сейчас пригласила бы в свой сон самозванца Пожирателя Смерти, чтобы он понял, что такое на самом деле «хтоническая тварь» и как она звучит, ибо подобный шум, обзываемый голосом, даже и пережить иногда не удается.       Триединая прошептала той в рот:       — Время.       И именно в этот момент — между вздохом и попыткой разжать челюсть, между «проснись» и «останься в кошмаре с Кошмаром» — тело Рейны дёрнулось в последний раз.       Хруст.       — Рейна?! — воскликнула Эленора, в ужасе заглянув ей в лицо. — Рейна, п-п-пожалуйста!       Ведьма уже не выгибалась, не металась, не дышала рвано. Только коротко, хрипло выдохнула и распахнула свинцовые глаза, глядя в потолок. Кошка замерла у изножья кровати и глаза её блестели в полумраке чернотой.       И тут взгляд Мунбрук упал на источник внезапного и странного хруста — на кисть Вандербум, которую та держала, отстранённо, как чужую, опустив вдоль простыни.       Как-то странно она изогнута.       — О Боже, Господи, о Боже! — выдохнула Мунбрук, подрываясь на месте. — Рейна, у тебя… Я позову на помощь, сейчас, подожди.       Застыв, как лампада в алтарной нише, Вандербум только глубоко вздохнула, устало взглянув на свою левую руку. И правда, вау — кисть была вывернута — подарочек от Мамочки, чтобы не расслаблялась, видимо. Или напоминание о том самом времени. Или плата за предупреждение, а может, и плата за непоколебимость в принципах и взглядах, из-за которых, чтобы связаться с собственной Хранительницей, прорваться через тупой и упертый разум, пришлось сломать преграду — отдать, взамен на полученное.       Рейна не успела даже прохрипеть: «Да подожди ты…», как Эленора уже исчезла за дверью, захлопнув её громче, чем следовало бы. Тяжёлый топот пяток по ковру, резкий скрип створки, шаги вглубь коридора — и тишина снова накрыла спальню, словно крышкой гроба.       Никки вновь оказалась рядом — уселась, мяукая с упрямой тревогой. Её округлые янтарные глаза светились в полумраке и смотрели с явной злостью. Рейна слабо нахмурилась:       — Мне ещё твоей истерики не хватало…       Кошка мяукнула в ответ — не громко, но с таким возмущением, что было понятно: мнение калеки тут не имеет веса. Мгновением позже белый комок соскользнул с кровати и шмыгнул за дверь. Оставшись наедине с самой собой, Рейна прикрыла глаза, вернувшись к своим мыслям: да, сферу, похоже, придется искать дальше.       И — главное — почему не правая рука? Ну серьёзно. Какой от этого толк, Триединая Мамуля? Если уж соблаговолила наказать, ну, или что там она имела в виду, когда вытворяла подобный фокус, так хотя бы толково. Левая — это несерьёзно. Да, теперь больно, да, теперь трудно, да, пальцы уже опухают. Но работать-то Вандербум будет. Подавать-то пергаменты сможет. И даже писать, сжав зубы, если приспичит. А вот если бы правая — вот тогда да, тогда был бы повод разыграть трагедию, может, даже добиться освобождения от работы, недельки на три. Нет, не судьба.       Подумать даже об этом Рейна толком не успела.       Вернулась быстрая и слаженная буря. Вбежали, как на сигнал воздушной тревоги — Эленора, первой, профессор МакГонагалл, закутавшись в строгую тень шали и мадам Помфри.       — Мисс Вандербум, что это за… — первое, что сорвалось с губ МакГонагалл, было больше рычанием, чем вопросом.       — Всё в порядке, — выдавила Рейна, сев ровнее, опираясь на плечо. Плечо ответило болью. — Неудачно повернулась во сне.       — Мерлин с вами, юная леди! — отрезала мадам Помфри, уже подлетая к ней. — Мисс Мунбрук, помогите мне.       — Бывает, — с неестественным спокойствием кивнула Вандербум, отодвигаясь назад. — Ну правда, чего вы? Такое у меня регулярно… Да стойте, подождите, мне даже не больно…       Но её не слушали: Эленора уже схватила её под другую руку, Помфри — под больную, аккуратно, но твёрдо, а Минерва шагнула вперёд, отводя дорогу:       — В Больничное крыло. Немедленно.       — У меня, между прочим, параллельно подготовка к Ж.А.Б.А. на носу и рабочая… — начала ведьма, но рывком была поднята на ноги.       Они почти волоком вытащили Рейну из спальни. Дверь хлопнула, открывая гостиную — ярко освещённую, внезапно наполненную лицами. Кто-то выглядывал с лестницы, кто-то приподнялся на носочки, переваливаясь через перила, а кто-то, не особо разбираясь, что происходит, просто высунул нос из-за дверей собственных спален.       — Всё хорошо, возвращайтесь в свои комнаты, — с полной суровостью в голосе отмахнулась Минерва, и пока Рейна ей вдогонку шипела: «Ну, и я о том же», добавила, глянув на виновницу. — Мисс Вандербум, помолчите, пожалуйста.       Но слова эти были пустыми, для гриффиндорцев, конечно же, — ни одной подробности, ни одного объяснения. Только молчание и тревога, оставшаяся висеть в воздухе. Близнецы Уизли молниеносно слетели с лестницы, ведущей в мужские спальни, вниз, как только заметили знакомую черную копну волос. Джордж — с растрёпанной шевелюрой и перекошенной пижамой, Фред — босиком и с Никки, цепко вцепившейся когтями в плечо.       — Куда вы её…       — Мистеры Уизли, — голос Минервы был ледяным. — Вернитесь в свою спальню. Немедленно.       — Но…       — Проведаете одногруппницу позже, в больничном крыле, — вздохнула МакГонагалл, поправляя шаль на плечах. — А сейчас…       — В больничном крыле? — тут же подорвался Джордж.       — Что случилось? — мигом за ним же встрепенулся Фред, придерживая белоснежную кошку одной рукой.       Профессор МакГонагалл оставила братьев без ответа, нервно вздохнув. Эленора, проходя мимо них следом за мадам Помфри, придерживая Вандербум, а скорее и удерживая, потому что пострадавшая вырывалась, кинула на близнецов взгляд, в котором не было ничего светлого — одно лишь торжество: «Съели? Я, а не вы. Я ей помогаю, я была рядом, я, я, я, Я!».       Коридор тянулся глухо, ни шороха, ни скрипа, одни лишь отголоски шагов, перекатывающиеся по плитам. Замок спал — и всё в нём дремало: портреты позакрывали глаза, гобелены перестали шевелиться, а факела на стенах загорались только освещая дорогу прямиком на второй этаж. А Рейна шла, пока нога предательски подкашивалась, а вывернутая кисть пульсировала болезненной тяжестью.       Что же, всё-таки, это было?       Что значило это фатальное и убийственное: «Время»? То, что его у Вандербум и так не хватает, та в курсе, спасибо за напоминание.       — Спасибо, мисс Мунбрук, — голос мадам Помфри вырвал её из вязкой рефлексии. — Мы дальше сами. Ступайте.       — Но… — губы Эленоры дрогнули.       — Всё под контролем, — спокойнее, мягче кивнула Минерва. — Вы поступили правильно, что позвали нас. — «Ага, очень» опять прошипела Рейна, на что МакГонагалл тут же шикнула: — Мисс Вандербум!       Женщины и соседка по комнате скрылись за дверьми. Эленора постояла ещё секунду и только потом, словно с трудом вырванная из поля тяготения, развернулась и зашагала обратно.       Рука машинально сунулась в карман спальных штанов, выудив оттуда Карту, ещё даже не свернув за угол. Ткань рукава слегка шуршала, когда пальцы легли на картон. Он был холодным и тотчас дрогнул.       Может, получится?       Прочистив горло и остановившись, прислонившись спиной к выступающей стене, Эленора набрала побольше воздуха в легкие, выдохнула и привела скачущие и тревожные мысли в порядок.       — Что случилось с Рейной? Что это было? — выдохнула она почти беззвучно, опасаясь непредсказуемости зачарованной карты.       Изображение на ней содрогнулось. Дрожь пошла волной, фон замутнел, начал медленно меняться. Цвета начали стекать, теряя контраст. В серо-синей тишине, что обволакивала Эленору в ночном коридоре, это дрожание показалось почти живым — и тревожным. И когда контуры окончательно прорисовались, девушка почувствовала, как по позвоночнику прошёлся тонкий озноб.       На карте, покрытой тонким инеем — словно нарочно, — лежала девочка. Белая, как снег. Лицо её было безмятежным, платье сливалось с сугробом, только алые губы и яблоко, выпавшее из обессиленной руки, выдавали трагедию. Вокруг неё — суетящиеся, смятённые фигуры. Семь маленьких гномов, не по-детски изломанных страхом. Один схватился за голову, другой — размахивал руками, третий тянулся вперёд, как будто хотел разбудить, но не решался дотронуться. Их лица были искажены чем-то между тревогой и паникой, страхом и растерянностью. И… шёл снег. Он оседал на ресницах Белоснежки, покрывал тонкий нос и чуть раскрытые губы.       Сглотнув, Эленора ещё долго смотрела на Белоснежку, как будто хотела найти подвох, отговорку, другой вариант. Но карта не дрожала больше и не менялась. Приняла форму и застыла. Это был ответ, видимо, единственный возможный.       Внизу, на пепельно-сером фоне, проступили серебряные буквы: Аркан XIII — Смерть.

***

      Больничное крыло в ночи казалось стеклянным аквариумом — хрупким, замкнутым, в котором ни одна мысль не могла выбраться наружу. Белёсый свет луны пробивался сквозь витражные стёкла, окрашивая пространство в блеклые тона стали. Воздух был неподвижен, пах свежими простынями, железом и сладковатым снадобьем, которое мадам Помфри влила в неё с такой решимостью, будто настойка способна заглушить не только боль в сломанной кисти, но и гул в голове. Напрасно.       Рейна лежала почти без движения. Под левой рукой — плотная повязка, бинты и тугое заклинание, скрепляющее кость, почему-то, внезапно, не слишком работающее — Вандербум решила промолчать о том, что подобные травмы так просто не залатать, оставив мадам Помфри в полном недоумении от одного обычного перелома. Сердце билось ровно, но в груди то и дело поднималась тягучая тревога, словно кто-то налил туда жидкого свинца. Ведьма не могла заснуть. Да и не хотела.       Не потому, что болело и не потому, что неудобно, ведь постель была мягкой, одеяло тёплым, а потому что засыпать означало возвращаться туда. Назад. Во мрак. Может, Триединая за это время успела подумать и, с придыханием: «Я не договорила», вновь немного покошмарить «самую преданную Хранительницу, у которой дел, конечно же, вообще нет».       Свинцовые глаза смотрели в потолок, но видели лишь излом, настороженность, тишину перед бурей. Такое отвратительное чувство и такое подлое. Еще вчера утром Вандербум переживала из-за мальчишеских рук на своей талии и подбородка на плече, да и ощущений своих по этому поводу, а сегодня ночью уже лежит на койке, смотрят на неё, как на больную и, всё-таки сумасшедшую, так ещё и клеймо на спине начало побаливать, припекая.       Этот хаос, что дышал в затылок, — не было в нём красоты. Не было в нём романтики мистицизма. Оно измученное, липкое, давно обжитое — старое нутро, что вылезло наружу.       Как же Вандербум осточертело, что стоит лишь чуть-чуть разжать пальцы, отпустить страх, позволить себе жить — и тут же кто-то хватает за плечо, шепчет, предрекает. Как только появляется ощущение покоя, хоть на миллиметр — приходят Мойры, ставят веретено перед носом и прядут, иногда угрожая ножничками. И Рейне всё чаще хочется, чтобы угрозы стали реальными — перережут нить и вот тогда, уж точно, станет спокойно.       А Дамблдор ещё спрашивает, точно ли она уверена в том, что после того, как найдет сферу, опять уснет.       Рейна выдохнула, медленно, через нос. Краешком сознания понимала: сон уже должен был взять её в плен. Снадобье работало, но ведьма всё ещё находилась в капкане собственных мыслей.       Неожиданно скрипнула дверь, а за протяжным звуком послышались тихие, уверенные шаги. Ведьма даже головы не повернула, чтобы взглянуть на ночного гостя, ибо была практически уверена, что целительница пришла проверить неудобную и странную пациентку, а может и нашла решение небольшой проблемки. В подтверждении догадкам, силуэт остановился около больничной койки и, по звуку, скинул с себя мантию. Свинцовый взгляд скосился в сторону, но не успел разглядеть пришедшего от которого донеслось:       — Как чувствуешь себя, гадина?       Настоящий, не замаскированный. Молодое лицо, кажется, даже умытое, (ого!), с носом тоньше и длиннее, губами жёсткими и глазами, полными тягучей язвительности. Самозванец Не-Грюм — собственной персоной!       Приехали.       Впервые за долгое время Рейна почувствовала себя уязвимой. Не просто больной со сломанной лапкой бедолагой — беспомощной. Не просто слабой — незащищённой. Сил в ней нет, всё тело ломит, а не только последние, но и в принципе все их неожиданные встречи и моменты наедине ничем хорошим не заканчивались, а за разбитую булыжником голову тот ещё не отомстил. Хоть сейчас в гроб ложись, даже закрывать не надо.       Стоя рядом, Не-Грюм склоняясь чуть ниже, не торопясь и рассматривая, как вивисекционист перед вскрытием, хмыкнул. Ведьма глянула в ответ, прямо в карие глаза, на него, не моргая, и с вымученным вдохом отвернулась, нахмурившись от боли в животе. Сказала тихо, но твёрдо:       — Давай по-быстрому. Не хочу долго мучиться.       Мужчина приподнял бровь, слегка склонив голову вбок:       — По-быстрому «что»?       — Прибьешь меня. Я тебе, что, дырку в черепушке пробила? О чём ты думаешь, извращенец?       Хмыкнув, приподняв край рта в кривой, усталой ухмылке, Не-Грюм спокойно опустился на край её койки.       — Ну, точно не о том, чтобы тебя придушить, гадина. Хотя, наверное, у меня уже и нет шансов — тебе ведь, как я понял, нравятся маленькие мальчики?       — Чего? — ведьма нахмурилась, фыркнув.       Не-Грюм продолжал, лениво щурясь:       — Хотя, судя по твоему возрасту, я всё ещё подхожу под категорию «маленький мальчик». Не так ли?       Закатив глаза, так медленно и глубоко, заглядывая себе в череп, чтобы убедиться, что там ещё есть хоть капля выдержки, Вандербум сдержала рвотный порыв. Повернуться на бок — идеальный план. Отгородиться спиной, пусть и самым уязвимым, не слышать, не видеть, не присутствовать на личной казни и унижении. Но стоило только пошевелиться, как тело скрутило — в животе кольнуло, в боку заныло, и ведьма зло зашипела, не сдержав болезненный стон.       — Что же, — медленно протянул Не-Грюм, лениво, игривым голоском, — такое могло произойти с нашей хтонической тварью, что её, как безвольную, выволокли сюда почти за шиворот? Как ручка? Кто сломал?       В голосе не было сочувствия. Только тонкая, противная ухмылка — положение ведьмы вызывало у него скорее удовольствие, чем интерес — в то время как взгляд обтекал её всю, фиксировался на бинтах, простынях, на изгибах, которые даже в неподвижности, в изнеможении, не теряли остроты. Рейна молчала, лишь серые глаза, полные холода, уставились в потолок, как будто там могла обнаружиться спасительная трещина — выход, окно, дыра в иной мир, где нет боли, хрипов, и таких вот визитёров. Говорить не хотелось. В комнате стояла полутьма, и лишь лунный свет, пробивающийся сквозь стекло, высвечивал угол её лица и контур скул.       Но не сказать, что самозванец был рад молчанию униженной. Не-Грюм наклонился ещё ближе — тело его легко нависло над ведьмой, опираясь руками о койку — одна рука с одной стороны, вторая с другой, без возможности ретироваться переворотом и падением на пол. Неприятно близко. Тело излучало жар, а лицо — насмешку.       — Ты знаешь, — прошептала Рейна, почти беззвучно, — что это… вообще-то, домогательство?       На лице мужчины не дрогнул ни один мускул, только губы скользнули в ленивой ухмылке.       — А ты против? — прошептал он в ответ.       Рейна чуть приподняла бровь, и перевела на самозванца взор, прищурившись:       — Есть такое.       — Ах да, — вновь усмехнулся самозванец. — Я ведь не маленький мальчик.       — Откуда ты вообще это взял? — недовольно выдохнула та, скривившись.       Когда Не-Грюм вновь склонил голову, в этот раз, в другую сторону, на секунду его лицо стало почти мягким — не в смысле «ой, я внезапно стал таким белым и пушистым», а в смысле предвкушения и нездорового удовольствия.       — А что, шестнадцатилетний Уизли — это теперь в самый раз для столетней ведьмы?       — А ты действительно думаешь, что я буду с тобой это обсуждать? — хрипло фыркнула Рейна, пытаясь отстраниться и привстать, упираясь на локоть.       Тело вяло, как после горячки, протестовало. Сковала волна боли, но Вандербум не дала ей проявиться — только моргнула медленно, упрямо, скрипя зубами. Вот только одно лёгкое движение чужой руки, почти небрежное — и ведьма вновь оказалась прижата к матрасу, спина заныла от резкого соприкосновения с койкой. Мужская шероховатая ладонь легла на плечо и в следующую секунду Не-Грюм склонился ближе, пальцы повели вдоль ключицы, исследуя каждую мурашку, рельеф кости, с мягкой, почти вкрадчивой уверенностью. И только тот, казалось, собирался скользнуть ниже, к краю больничной сорочки, рука Рейны мгновенно взмыла вверх, сомкнувшись на его запястье. Стальные пальцы короткими ногтями вдавились в сухожилия.       — Вторая рука у меня на месте, если что, — процедила та тихо.       И в довесок оформила резкий, точный рывок коленом мужчине в живот, но он не отшатнулся. Только выдохнул, сипло, в горле родился странный, мерзкий звук — смешок.       Самозванец наклонился ещё ближе, и вот теперь их лица разделяло не больше двух пальцев в ширину. Горячее, чуть влажное дыхание ударяло в щёку. Вандербум, к сожалению, почувствовала, как напрягся каждый его мускул, увидела в темноте больничного крыла, как блестят его зрачки, расширенные ненормальным вожделением власти и, ах, точно, восхищением.       — Кстати, — выдохнул Не-Аластор. — Я не просто так пришёл.       Не успев уточнить подробности, губы ведьмы только начали шевелиться, как мужчина резко вывернулся, высвобождая свою руку. Вандербум не успела отреагировать — одним четким движением он схватил её за подбородок, надавил, разжимая челюсть. Держал, гад, крепко, хоть Рейна и упиралась, и начала через силу вертеться в разные стороны — напрасно.       Из-за мужской спины появился тёмный, резной флакон.        — Пей, — прошипел самозванец, заливая ей в глотку горькое, липкое зелье.       Потом зажал рот рукой, крепко, железно, до онемения щёк. Держал и дожидался, пока ведьма сглотнёт. Сквозь пальцы, сквозь сжатую челюсть, в голове Рейны была одна лишь мысль: «Что ты делаешь, тварь?».       — Пей, — ещё более настойчиво повторил Не-Грюм, запрокидывая той голову назад.       Жидкость билась о стенки рта, боролась с языком, что пытался не пропустить даже одну маленькую, поганую каплю. Вандербум извернулась всем телом — насколько позволяло ей положение, тяжесть, боль и проклятая, вывернутая рука. И когда хватка ослабла, хоть на долю секунды из-за её резких оборотов — выплюнула.       Густая тёмная жидкость хлестнула по подбородку, по губам, по шее — заливая края больничной рубахи, вытекая на подушку и по руке самозванца, оставляя жирный, липкий след. Тот, кто притворялся Аластором и не побоялся показаться ещё раз в истинном обличии, злостно рыкнул:       — Да чтоб тебя!.. Упёртая дура.       Больше не сказав ни слова, мужчина одним движением поднёс флакон к губам и сам сделал глоток, заставив замереть вытирающую с губ жидкость ведьму. Вопрос не успел сформироваться в голове и да, нечто мигом насторожило, заставило внутренне отпрянуть, но тело — тело ещё не успело среагировать. А Не-Грюм уже быстро наклонился, хватая её за загривок и шею обеими руками и прижал к себе.       Горячие, солёные губы странно контрастировали со вкусом зелья — горечью, отдающей металлом. Вандербум попыталась сжаться, отвернуться, но мужские руки держали крепко, теперь-то намертво. И как только её рот приоткрылся от этого давления, он, целуя, впрыснул зелье обратно. Жидкость скатилась в горло — а горло, проклятый предательский рефлекс, сглотнуло.       Мужчина отстранился, проверяя, удалась ли гениальная задумка, смотря на Рейну слишком уж нагло. И как будто бы этого было недостаточно — впрыснуть ей в горло неизвестное зелье, прикоснуться, получить коленкой в живот или, может быть, просто тот не мог остановиться.       Уже следующий поцелуй настиг без предупреждения, точно похоть — грязная, жадная, бесстыдная. Мужские губы впились в ведьмины с нажимом, без изящества, а просто взяли с жадностью, словно самозванец мог побояться, что сейчас упустит, что Вандербум исчезнет, если не удержать её языком, не сомкнуть зубы на коже.       В этом угаре постельной немощи и унижения, самое близкое, что было у Рейны, а именно тело, оказалось предателем. Сердце заколотилось как безумное, зазывая за собой дыхание прерывистое. В животе всё стянуто раскалённой проволокой, а веки сами по себе прикрыли ошарашенный свинцовый взор.       Это психоз, подогретый унижением, бессилием, лихорадочной яростью. Всё спуталось — изломанное тело, трижды выжженная гордость, воспоминания о той, кто разрушила, и этот урод перед ней — как зеркало её самых грязных страхов.       И всё же Вандербум подаётся вперёд, их губы встречаются, не по принуждению — по импульсу. Ответ её лёгкий, скользящий, обрастающий ненасытностью. Противный до дрожи и… красивый. В этом было что-то болезненно прекрасное, как, к примеру, угасающий пожар: ярко, смертельно и всё равно — невозможно оторваться. Дрожь прошла по позвоночнику, мерзкая, больная, а внутри поднялась буря: стыд, слабость, горечь, что губы отвечают, что под кожей просыпается что-то неправильное, но в тот же момент на долю более верное, чем чувства, возникающие рядом с Джорджем.       Их губы сплетаются снова — на этот раз не в порыве отчаяния, а в чём-то более тёмном, более животном. Поцелуй становится глубже, напористей и в нём нет ни нежности, ни утешения — только сдавленный надрыв, словно в попытке проглотить слабость другого, подчинить и быть подчинённым одновременно.       Вандербум чувствует, как тянется к нему сама, хочет, чтобы с пожирающих губ во власти самого Бегемота, а может, и Асмодея, сорвалось антипатичное: «гадина». «Гадина», «гадина», «га-ди-на». Рейна выпрямляется, не позволяя больше себя придавливать весом тела, садится, медленно, ощущая каждое движение как сныть на больной коже. Не-Грюм следует за ней, почти не отстраняясь, его руки, точно давно знающие дорогу, находят очертания женских бёдер под тонким покрывалом, и скользят по ним, прочерчивают путь к талии.       Рейна дышит рвано. В голове сверкают мысли, мимолётные, судорожные — всё неправильное — ужасно неправильное — становится почти распрекрасным в своей иссушающей ясности. Пальцы самозванца проходят выше, вдоль позвоночника, будто выискивая центр излома, вглядываясь в самую суть.       И когда мужская ладонь касается кожи на спине, в районе между лопаток — того места, где у неё, скрытая от чужих глаз, почивает татуировка, клеймо, знамение — Вандербум моментально замерзает.       Холод пробегает по хребту.       Резко отстраняясь, Рейна вскидывает руку, отталкивает его с усилием, которое даётся ей ценой остатка сил. Губы самозванца всё ещё рядом, его дыхание — на щеке, но теперь, когда моча, или что это вообще было, перестает ударять в голову, ведьма глядит на того по другому — свысока и чуждо. Кончиками пальцев стирает остатки поцелуя с губ, медленно вздыхая.       Не-Грюм сидит молча. Улыбается.       Улыбка эта была странной. Не издевательской, не насмешливой, а куда хуже — спокойной, человечной до омерзения. Вандербум смотрела на него с опаской — не как на врага даже, а как на нечто, на что не знаешь, как реагировать. Монструозное, сложное, чуждое. Ждала, что он что-то сделает. Что снова приблизится. Что начнёт завывать в истерическом припадке. Что ударит или, может, нашлет проклятие. Любое из этих «что» казалось реальнее, чем то, что самозванец просто сидит и смотрит.       — Ну что, лапка до сих пор болит? — вдруг легко, почти весело поинтересовался Не-Грюм, чуть наклонив голову.       Вандербум прищурилась, собираясь огрызнуться, и приоткрыв рот внезапно замерла. Искажённое выражение злобы или боли на лице неожиданно сменилось на растерянность.       Ибо ничего не болело.       Боли… нет. Ни в боку. Ни в пояснице. Ни в вывернутой руке. Ведьма даже не сразу поверила — лишь слегка повела плечом, потом, осторожно, постаралась размять изломанную руку. Суставы слушались, пальцы двигались и тело больше не ныло, не пульсировало.       — Что ты мне дал…?       Сорвавшийся шёпот с губ, пропитанный недоверием и страхом, после которого Вандербум резко метнула на мужчину острый, как лезвие, взгляд, казалось, прошелся эхом между затаившейся тишиной. И тут же та дёрнулась назад, когда Не-Грюм, не отвечая, легко, как будто только этого и ждал, коснулся её лба двумя пальцами.       — Хватит с тебя, — выдохнул самозванец, хмыкнув.       Не-Грюм начал водить пальцами по коже, уверенно, как живописец — по бумаге, вырисовывая сначала круги, а потом и резкие, непредсказуемые линии. Рейна почувствовала, как под черепом вспыхивает что-то мягкое и звонкое, как завибрировал колокольчик, как холодок обтекает скальп.       Щелчок. Быстрый, хлёсткий, по лбу.       И в следующее мгновение ведьма провалилась в сон, будто в объятия чёрного бархата, тягучего, тёплого, бесконечно непреодолимого. Глаза закрылись сразу, а тело обмякло, позволив самозванцу подхватить, не дав рухнуть, аккуратно уложив на подушки и поправив одеяло.       На мгновение — на одно-единственное — он задержал взгляд на мирном, отстраненном лице. Было в этом взгляде карих, грязных и мутный глаз, всё: и удовлетворение, и затаённое желание, и что-то гораздо страшнее — план. Долгосрочный. Чёткий. Скользкий.       Мужчина провёл рукой по шее, разминая мышцы, подался назад, и затем, уже на ходу, накинул на плечи плащ. Материя пошла складками, исчезая на глазах, мантию словно затянуло тенями — и уже через пару секунд в палате никого не было. Только ровное дыхание спящей Рейны.       Коридоры Хогвартса почивали. Мантия-невидимка ложилась на плечи, как вторая кожа, и с каждым шагом воздух становился эфирнее. Тихие шорохи под подошвами, знакомые скрипы каменных плит — всё это было ему почти музыкально. Больничное крыло осталось за спиной.       Барти Крауч-младший, растворённый в темноте, шёл по пустым галереям замка с особым ощущением: это был не просто успех — контакт. Он не просто прикоснулся к ней, не просто почувствовал, как та от боли дрожит под пальцами. Самозванец попробовал на вкус хтоническую тварь.       Именно это его и восхищало: мощь, спрятанная под ожогами. Вандербум была не просто сильной — она была настоящим, древним, запечатанным артефактом, которому приходится расплачиваться за содеянное поровну. Она не была создана, чтобы верить, а чтобы рушить, менять, вспарывать ткань мира и собирать её заново. И пусть гадина отрекается, пусть сжимается, скуля о том, как устала — для Барти в ней не было усталости, а один лишь… Хаос.       Он шёл и улыбался. Улыбка была чуть детская, безумная, но в этом безумии — кристальная ясность. Она — не просто цель. Она — фрагмент, без которого картина Тёмного Лорда никогда не станет целой. Крауч-младший не был уверен, что её можно переманить и что та станет одной из них, но был уверен, что может подвести ту к черте.       Маленький идол. Кто бы ни был её богом в прошлом — теперь она лично попадала в пантеон Бартимеуса. И, конечно, об этом он никому не расскажет. Даже Лорд Волан-де-Морт не узнает, как жадно сжимала губы та, кого самозванец называет хтонической тварью.

***

      Принять — не ломать. Вода не спорит с камнем, она обтекает его и точит. Принятие — не пассивность, а зрелость и гибкость. Все ещё можно решать задачи, меняться, действовать, но уже без борьбы с самой реальностью. Принятие — зрелая адаптация, отказ от борьбы с неизбежным, ради осознанных действий.       Принятие — не синоним покорности, а форма сопротивления более тонкого порядка. Это отказ от битвы и поворот к тому, что действительно можно изменить. Это момент, когда впервые можно сказать не «почему это происходит со мной?», а спросить «что я могу с этим сделать?». Это выбор действовать не через боль, а из понимания. Не с обидой, а с ясностью. Не с яростью, а с честностью к себе.       Да как Рейна сейчас может называть себя сильной и принять, если ей легче не сдержаться и рявкнуть, чем сохранять спокойствие? Её забытое, но не упокоившееся желание отомстить сильнее, чем осознать и простить. Её действия — показуха, которые подкреплены страхом исчезнуть, а не искренним желанием жить. Вандербум хочет выбрать бросить всё на произвол Судьбы, надеясь, что она когда-то решит за неё.       Боль есть. Несправедливость — безусловно. Но принятие не делает из этих слов приговора. Оно просто перестаёт отрицать их существование. Ты начинаешь видеть мир таким, каков он есть.       Принять — значит позволить реальности случиться. Перестать прятаться от неё, перестать называть её иначе, перестать умолять её быть более ласковой. Это не отказ от мечты или цели. Это просто выбор перестать жить в иллюзии. Потому что иллюзия всегда требует лжи, и чем дольше в ней находишься, тем громче приходится врать — себе в первую очередь.       Странно ощущать это принятие сидя рядом с теми, у кого девиз по жизни: «Не благодаря, а вопреки».       Больничное крыло дышало тихо и размеренно. Солнечные лучи лениво растекались по полу, щекоча щиколотки, разогревая полированные перила и проступающую на кафельных швах мимолетную пыль. Рейна сидела, опершись на подушку, и пыталась уловить, что же происходит в мире, от которого её отрезало почти на трое суток. Мир шумел — негромко, приглушённо, смеялся за ширмой, мимо проходили силуэты — но только с двух сторон доносились обрывки: обсуждение пропажи и уж очень тяжелой болезни какой-то важной шишки из Министерства, чья-то жалоба на слизеринца, и о том, как сильно они уговаривали Помфри в стиле: «ну, пропустите нас, честное слово, она же уже почти здорова!».       Рейна криво усмехнулась, но уголок губ тут же отозвался болью.       Моль. Ведьме нравится моль и нравится сравнивать её с нынешней собой. Моль — серая, бесформенная, бестолковая. Тянется к свету, потому что так велит инстинкт, даже если этот свет — горящая лампа, в которой она сгинет. И чем дольше на это смотреть, тем очевиднее: в этой крошечной пепельной тушке больше правды, чем во всех тысячеликих героях. Потому что она летит, даже зная, чем всё кончится.       А свет, упёртый, упрямый и не знающий слова «нет», всё-таки пробрался в её палату. Два огонька — два пульсара, близнецы Уизли. Один сидел на изножье кровати, другой — прямо на подоконнике, свесив ноги. Казалось бы, в этой троице умирающей должна быть именно она, а они — глотком свежего воздуха. Но почему-то именно Уизли выглядели так, будто три дня были заперты в тесном ящике ожидания, и только сейчас выпрыгнули наружу, отряхиваясь от пыли.       Они болтали, перебивая друг друга, рассказывая, какие слушки прошлись школой за трёхдневное отсутствие: то Вандербум не выдержала и сама себя решила кокнуть, то это сделала странненькая соседка, или, например, почему некоторые из Профессоров обеспокоены больше обычного, некоторые — нет, а Грозный Глаз Грюм на своих уроках вдруг стал намного строже, чем обычно.       Выслушивая весь этот набор неожиданных открытий, ведьма была лишь благодарна близнецам Уизли в том, что сами они ничего не спрашивали. Не уточняли, что же на самом деле стряслось, ни слова о ночи, когда её за шкирку вытаскивали из комнаты, ни одного косого взгляда. Даже Никки, свернувшаяся в комочек рядом, будто подписалась под этим негласным договором — молчать. Делать вид, что всё в порядке.       А ведь не было.       В памяти вспыхнуло ломаными всполохами, рваной материей под ногтями. Чужие губы — грубые, врывающиеся. Дыхание — близкое, настырное. Тело — сдавленное, предательски откликающееся. Запах — неуловимый, липкий. Прикосновение к спине, обдающее все предательское тело холодом. И вкус… горький, вязкий, оставшийся на языке.       Воспоминание не складывалось в последовательность, оно пульсировало. И не важно — грешник ты или праведник, перед похотью все равны.       Поцелуй. Один, другой, третий. Поцелуй. Поцелуй. Поцелуй.       Поцелуй.       Резко моргнув, Вандербум стиснула зубы, отогнав, забыв и убив резкую вспышку перед глазами.       — Что-то не так? — спросил Джордж, взглянув краем глаза.       — Ничего, — отозвалась та. — Просто вспомнила, что я вас, всё же, терпеть не могу.       — О, это хорошо, — кивнул Фред. — Значит, ты точно идёшь на поправку.       — Кстати, мы же не рассказали тебе про испытание, — Джордж, возможно почувствовав, что что-то не так, быстро сменил тему.       — Да-да, точно, — мигом подхватил Фред, почесав белоснежную кошку за ушком.       — Какое испытание? — легко нахмурилась Рейна. — Уже огласили условия третьего?       — Да нет, про второе, — хихикнул Фред, скрестив руки на груди.       — Мы же, вообще-то, тоже в нём участвовали, — мигом закончил за ним Джордж.       Такой резкий гиперпрыжок из поедающих разум мыслей, словно трупных мух над разлагающемся телом, заставил Вандербум приподнять одну бровь в немом вопросе.       — МакГонагалл послала нас в библиотеку перед началом испытания, чтобы мы увели Гермиону и нашего младшего брата к ней в кабинет, — начал рассказывать Фред, краем взгляда наблюдая, как Никки потянулась у него на коленях, устроившись поудобнее.       — Мы слегка подслушали, для чего они ей там понадобились и, в общем, суть испытания ты и сама видела, — продолжил Джордж, слезая с подоконника. — Самым дорогим и важным для Гарри оказался Рон, а для Крама — Гермиона.       — Ух, страсти, да и только, — прыснул Фред. — Бедненький Рон, вон, весь из себя ходит, как напыщенный индюк, дуется и обижается. До сих пор гадаю, кого он ревнует — Гермиону или, всё-таки, Крама?       — Наш Рон сейчас просто пубертатная язвочка, — младший близнец Уизли потянулся, размяв спину. — Не удивлюсь, если двоих сразу.       — Кстати-кстати, про нас троих тоже до сих пор шушукаются, — ухмыльнулся старший, тоже попытавшись встать с края больничной койки, но пушистая обитательница на его коленях думала совершенно иначе, не двигаясь. — Да как её снять?       — Никак, она сама решит, когда тебе можно будет встать, — легко улыбнулась Вандербум, вздохнув. — И о чем говорят? Есть что-то новенькое?       Близнецы синхронно поджали губы, как два театральных конспиратора перед долгожданной репликой. Пауза затянулась настолько, что даже Никки лениво повернула ухо, вслушиваясь.       — Да вроде ничего особо нового, — первым подал голос Джордж, глядя на потолок, будто искал там список сплетен. — Всё одно и то же: кто с кем, зачем и где.       — М-м-м, да, — подхватил Фред с притворной задумчивостью. — Кто-то точно считает, что мы, а… как бы это помягче… слились в неразлучный клуб по интересам, — он с трудом сдержал смешок. — Обжимаемся, мол, по углам. Извращенцы.       — Ну, сами виноваты, — лениво отозвалась Рейна, потянувшись и опуская голову обратно на подушку. — Дали почву для слухов, вот они и пустили корни.       — Ах, вот так они значит? — Фред драматично приложил руку к груди. — А мы, между прочим, благим делом занимаемся — тебя спасаем от тоски и одиночества, но им, видимо, мерзавцам, не понять.       — Кстати, про тебя с профессором Грюмом тоже шепчутся, — добавил Джордж. — Мол, он будто из-за тебя в последние дни стал ещё более грозным, чем обычно.       — Особенно с нашими любимыми слизняками, представь себе, — подмигнул Фред. — Не иначе бесится, что ты теперь не выполняешь за него его же работу. Вдруг втайне скучает?       Рейна криво усмехнулась, но не то чтобы с весельем — больше с досадой, смешанной с привычным утомлением.        — Пусть пострадает, — фыркнула та, сдержанно, почти по-кошачьи, и скосила взгляд в сторону окна, за которым плыли ослепляющие мартовские лучики света. — Может, хоть теперь поймёт, каково это — каждый день по уши копаться в бумажках, в которых написанное вечно на грани клинического идиотизма.       — Прекрасно сказано, — Джордж приложил ладонь к сердцу, словно слова пронзили его прямо в грудь.       — Аплодируем стоя, — кивнул Фред, усмехаясь.       Их синхронный смех слегка разрядил воздух. Никки, перебравшаяся на простыню и мирно развалившаяся рядом, с ленцой перевела взгляд на Фреда, будто оценивая, какой палец у того куснуть первым, если громко засмеётся над ухом ещё раз.       Но что-то в их позах, в том, как они вдруг начали коситься по сторонам, насторожило Рейну. У них был тот самый взгляд — прищуренный, светящийся изнутри. Взгляд, который обычно предшествовал феерии, проделке или стихийному бедствию.       — И что вы задумали? — не дожидаясь, пока они сами заговорят, спросила Вандербум, подозрительно сощурившись.       — Мы? — Джордж поднял брови, изображая крайнюю степень безобидности.       — Да мы — сущая невинность, — подхватил Фред. — Просто хотели поинтересоваться: как чувствуешь себя? Может, пора бы и на свежий воздух?       — А то так и весь март пропустишь, — добавил Джордж, чуть мягче. — А весна вот-вот нагрянет, там уже точно будет не до дуракаваляния.       Рейна, прислушиваясь к этим странно вкрадчивым ноткам, медленно повернула голову:       — Это ещё почему? Мне казалось, что вы по жизни только дурака и валяете.       Близнецы переглянулись. В этот раз без слов, по какому-то только им ведомому сигналу.       — День рождение у нас скоро, вообще-то, — почти невинно сообщил Фред.       — Совершеннолетие, — уточнил Джордж, как будто это слово было ключом ко всем замыслам, что они холили и лелеяли последние месяцы.       — И планируем отмечать, как положено, — с благоговейной серьёзностью добавил Фред, сложив руки. — Со всеми вытекающими. И втекающими. В нас.       — Это, конечно, звучит… чертовски увлекательно, — Рейна склонила голову набок и невесомо провела пальцами по покрывалу, как будто пыталась выцарапать на нём невидимые руны с криком о помощи. — Но, боюсь, у меня на весну уже есть кое-какие планы.       Близнецы тут же навострились.       — Какие ещё планы? — спросил Фред, в голосе — смесь любопытства, надежды и лёгкой тревоги.       Рейна медленно выдохнула, словно колебалась — сказать или снова упрятать это вглубь, подальше от чужих глаз, куда-то под слой недоверия и одиночества. Но взгляд у близнецов был таким… живым. Непринуждённым, открытым, и даже пустоголовым — но оттого, возможно, и особенно настоящим.       — Продолжу поиски, — тихо ответила ведьма. — Артефакт этот древний… помните?       И не успела договорить, как глаза у близнецов вспыхнули — ярко, мгновенно, будто кто-то чиркнул спичкой в сухой траве.       Фред тут же подался вперёд, расплывшись в улыбке:       — Вот это разговор! Ну наконец-то, другое дело! Думали, ты уже передумала, — с облегчением выдохнул тот. — Или совсем на всю эту таинственную историю с твоей бабулей рукой махнула.       — И даже не пытайся нас прогонять, — вставил Джордж, натянуто усмехаясь. — Знаешь же, что уж теперь точно бесполезно.       Младший близнец Уизли говорил, как обычно — легко, с долей озорства, но внутри его что-то кольнуло. Он ведь знал. Знал, кем она была на самом деле, что скрывала под старым-новыми именем, лицом и тишиной. И если она — та самая Рейна, вот только для него этого разделения всё ещё не существовало, — вновь взялась за поиски, значит, произошло нечто серьёзное. Что-то, что встряхнуло её достаточно сильно.       Это напрягло его, как неожиданный холодок вдоль позвоночника, заставив тело его слегка предать и поежится. Но Джордж улыбнулся шире, отвёл взгляд и добавил весёлым тоном:       — Это уже не только твоё дело, Вандербум. Это и наше тоже.       «И моё. И особенно Моё».       Фред кивнул с жаром:       — Абсолютно! Мы — теперь как три… хм… пусть будет трио! Название… название…       — «Разные и Несчастная»? — предложил Джордж, пожав плечами. — Нам, мне кажется, очень подходит.       — О, да ты юморист, я посмотрю, — фыркнул Фред, но всё же довольно кивнул.       Рейна прищурилась, но не возражала. И в их голосах — даже сквозь привычное хихиканье и озорство — чувствовалось нечто твёрдое. Как будто они действительно верили: если человек однажды разделил с тобой тайну, пусть даже мимолётно, значит, она общая.       А может, и правда — никакое безумие не выглядит таким страшным, если в него ныряешь не в одиночку.       — Мне нравится название, — вздохнула Вандербум, улыбнувшись.       И может, Джордж ошибался. Может, она просто устала лежать и думать. Может, ей просто захотелось снова чувствовать себя нужной, но не использованной, как век тому назад. Но что-то в её тоне, в осанке, в том, как резко исчезла заторможенность последних дней, не давало ему покоя.       Близнецы синхронно выдохнули, переглянувшись — как будто только в этот момент позволили себе поверить, что их не выставят за дверь с очередным язвительным комментарием.       Наверное, и моль, в конечном счёте, всегда выбирает тянуться к свету. Даже если этот свет жжёт кожу и оставляет выжженные пятна на крыльях — неважно. Лучше сгореть в огне, чем навсегда остаться в темноте, мёртвой, искушающей и мерзкой.       Может, и она сама — такая моль. Близнецы Уизли, Фред и… Джордж — свет. А тьма, в которой моль может спокойно себе почивать — …привкус чужих губ на коже.       — Когда у вас день рождения-то? — внезапно спросила Рейна, будто только что вспомнив.       — Первого апреля, — почти одновременно ответили близнецы, и с такой искренностью, что она сначала только хмыкнула.       — Да ладно вам, очень смешно, — протянула та с прищуром. — Скажите уже честно.       — Так мы и честно, — пожал плечами Фред, глядя на неё с выражением искреннего недоумения.       — Правда, — подтвердил Джордж, — первое апреля.       — Вы… — Рейна уставилась на них и осеклась. — В день дурака?       Те лишь гордовито кивнули, одновременно скрещивая руки на груди, пока Рейна ещё несколько секунд боролась с выражением лица, в котором одновременно клубились недоверие, лёгкий ужас и странное восхищение Судьбой, решившей подарить этим двоим символичный, издевательски точный день рождения.       А потом — рассмеялась.       Не сдержанно хмыкнула, не ухмыльнулась уголком губ, не фыркнула исподлобья, как обычно. А рассмеялась по-настоящему — звонко, до слёз, до ноющей диафрагмы, так, что даже Никки испуганно подняла голову и уставилась на Вандербум.       — Первое… апреля?! — выдохнула Рейна между приступами смеха. — Да это… это же воплощённая ирония мироздания! Овны! — Вандербум, казалось, издала звук, похожий на крик умирающей чайки. — Даже ваш аркан… первый… но если брать самый первый… — воздух уже кончался. — Шут!       Смех Рейны эхом разносился по больничному крылу, отскакивая от стен, проникая в щели, вгрызаясь в давно осевшую тишину. Он был живой. Настоящий. И, пожалуй, немного исцеляющий. И саму ведьму, и двух соскучившихся по такому звонкому смеху близнецов.       Весна, кажется, в этом году действительно собиралась прийти пораньше.