Глава 18, в которой хтоническая тварь впервые не уверена, что одиночество — это хорошо.

      Ещё до заснеженной по колено улицы, до шепота ветра в узких щелях замковых окон и до внезапно потеплевшей Рейны Вандербум, в последнюю неделю каникул, когда Хогвартс затихал в предвкушении возвращения остального ученического состава, Эленора Мунбрук стояла в тишине кабинета Защиты от тёмных искусств. Стояла, чуть опустив плечи, выслушивая очередные «лестные» комментарии к дополнительным заданиям, которыми профессор Грюм обременил её на время зимних каникул.       Грозный Глаз встал — нет, даже не встал, а вытек из кресла, как сгусток тени, — и подошёл к тяжелому, почти антедилувианскому книжному шкафу у дальней стены. Там, в нише, почти спрятанной за старинным доспехом и коробочкой с чем-то подозрительно пыхтящим, он извлёк нечто — книгу, обёрнутую в вино-темную кожу, увитую чёрным тиснением и латинскими строчками по корешку. Когда профессор положил её на стол, пергаментный запах книги ударил в нос — тяжёлый, старый, землистый, будто страницы веками вбирали в себя запахи свечей, перегноя, и крови.       Эленора взглянула на переплёт с явным недоверием. От неизвестной книги исходила липкая, щекочущая неприязнь. Казалось, кто-то очень недавно и очень плотно держал её в руках — мужских, влажных, властных. Даже кожа переплёта казалась жирной. И хоть разумом девушка понимала — абсурд, это просто книга, — её тело отзывалось застарелым, инстинктивным отвращением. Слишком знакомым.       — Почитайте на досуге, — сказал Грюм, снова садясь. — Думаю, вам она придется по вкусу. Я выгрызал её у Мадам Пинс зубами, имейте в виду.       Магический вставной глаз крутанулся вокруг своей оси, а сам мужчина вздохнул, намекая, что разговор на этом, наконец, завершен. Эленора осталась на месте, прижимая книгу к себе с той же неохотой — запах вызывал рвотный порыв, который, как ей чудилось, знала с детства: сальные мужские пальцы, запах старых табачных щетин, тяжёлое дыхание, подогретое злостью. Она еле удержалась, чтобы не выронить презент на пол, объясняя выходку случайностью.       Но всё же, без возможности хоть слово вставить и отказаться, коря себя за мягкотелость, Мунбрук принесла её к себе. Оставила сначала на прикроватной тумбе — как нечто подозрительное, почти враждебное. Несколько дней книга лежала, не раскрытая, и Эленора нарочно не смотрела в её сторону. Отворачивалась, выходя в коридор, отвлекалась на прогулки с Эребусом, а возвращаясь, уверяла себя, что слишком вымоталась для чтения. И всё же, однажды, — вечер был серый, тусклый и промозглый, будто за окном не зима, а гнилое межсезонье, — Эленора всё же села на кровать, пока соседки не было в комнате, развернула плотную ткань и открыла книгу.       Страницы хрустнули, будто пробудившись от многолетнего сна. Чернила выцвели, но не исчезли — напротив, казалось, они словно впились в пергамент, впитались в саму его плоть. И первая фраза, которая бросилась ей в глаза, была высечена от руки, латынью:

«Magna dea. Regina inter mundos.» Великая богиня. Царица между миров.

      Сомнение сдавило грудь, но уже в следующую секунду та начала читать. Всё дальше, глубже, впитывая в себя страницы, написанные не как научный трактат, а как скомпилированный эпос, оказавшийся собранием легенд, оставленным безымянным автором.       Каждая глава — гимн. Каждый абзац — эпитафия древнему, ушедшему миру. Геката, Гея, Иштар, Церера, Маха — имена переплетались, сливаясь в единое целое. Слишком древняя, чтобы носить единое имя. Слишком многоликая, чтобы втиснуться в грань одной веры, одного народа, одной эпохи. Её называли Астартой, Деметрой, Лилит, Шела-на-Гиг — но суть оставалась прежней. В каждой из культур, в каждом колене человеческой истории Великая Богиня восставала как образ неразделённой полноты. Она была до того, как слово «грех» было выговорено. До того, как женщину сделали вторичной.       Сначала Эленора читала с настороженной холодностью. Но потом рука, едва касавшаяся страниц, легла увереннее, глаза начали скользить быстрее, а в голове — будто кто-то заговорил, не прекращая ни на миг.       Триединая: дева, мать, старуха. Свет, жизнь, смерть. Начало, расцвет, увядание. Она была циклом, кругом, полным дыханием мира. Богиня не разделяла: добро и зло были её руками. Она не клеймила: всё, что существовало, рождалось ею. Не только даровала жизнь, но и забирала её — вот такой круговорот приписывали ей люди сотни тысяч лет назад.       Мунбрук машинально записывала всё, что ей казалось важным. Мелким, аккуратным почерком, на обрывках пергамента, в тетради, на внутренней стороне ладоней, если не могла остановиться.       С приходом патриархальных пантеонов Богиню начали дробить. Рвать по ролям. Деву — оставить на утеху. Мать — привязать к домашнему очагу. Старуху — изгнать в лес, наречь ведьмой. Но даже раздробленная, она возвращалась в снах, в песнях, в сказках, в осколках легенд. И потому однажды египтяне называли её Исидой, что подбирает тело мёртвого мужа, вдыхая в него жизнь. А потом — аркадцы — называли её Артемидой, вольной и нетронутой, идущей с луной над головой и стрелами за спиной. А после — кельты — чтили в ней Мóрриган, что стоит над полем битвы, глядит в лица мёртвых воинов и решает, кто вернётся. А индийцы взывали к ней как к Кали — чёрной матери, сжирающей всё живое, чтобы дать рождение новому. А ведьмы в средневековье, горящие на кострах, шептали её имя, не зная даже, что оно — её.       Всё, что мужчина боялся и не мог объяснить, называлось её именем. Всё, что женщина чувствовала, но не могла вслух произнести, оборачивалось её дыханием. Не Бог писал Библию, а мужчины. И они позаботились о том, чтобы изобразить себя королями, пророками и спасителями, тогда как женщин изображали соблазнительницами, служанками и собственностью.       Она — ночь, что обнимает. Она — пустота, что даёт форму. Она — смерть, что завершает, чтобы освободить. И в этом — её послание, из века в век: «Женское начало — это не украшение, не инструмент и не тайна. Это основа. Это весь мир».       Не требующее служения. Только памяти. И признания.       В тишине, наедине с этой книгой, Эленора впервые за долгое время чувствовала себя цельной. Без страха. Без гнева. Она не вспоминала о том, как отец запирал дверь, или о том, как каждый мужской взгляд будто хотел разорвать её пополам. Здесь, в этом тексте, она находила одно, чего так не хватало долгие годы и что забрал у неё образ Иисуса Христа — убежище.       И вот, только спустя несколько недель, когда январский семестр уже вовсю набирал обороты, Мунбрук перечитывала и перечитывала, вникала в текст с каждым разом всё сильнее. Дописывала реферат, заданный вчера — и тут же летела на всех парах к книге. Обедала и выдавалась свободная минутка — бежала в комнату.       Текст дрожал на грани разумного и мистического, сшитый из обрывков забытых мифов, подлинных ритуалов, народных баек и странных личных заметок автора. Почерк в некоторых местах становился лихорадочным, как будто сам писатель не справлялся с тем, что понимал. Страницы дышали: пергамент был шершав, пах старой золой и чем-то терпким. Каждое упоминание о Великой Богине отзывалось в Эленоре болью и восторгом одновременно — будто бы каждый раз, когда имя Той произносилось, под кожей разливался свет. И каждый раз, когда Мунбрук перечитывала строки о почитаниях, о старейшинах, о предсказательницах, стоящих у водоёмов, о женщинах с беленой в глазах, — что-то в груди отзывалось гулом.       «А если бы я смогла… Если бы сейчас тоже существовал бы подобный Ковен, то я бы…» — поймала себя на мысли Мунбрук и резко захлопнула книгу, будто сама мысль о праве принадлежать и относиться к подобному была кощунственной.       Но больше всего её волновала одна тема, что сквозила в тексте как тонкая нить: Хранители Древней Магии. О них упоминалось редко, но всегда в завораживающем контексте: «…и даровала Она тем, кто родился при тройной луне, искру света, что не боится тьмы…», «…и те, кто был наречён Хранителем, будут помнить до конца времён…». Никаких конкретных имён, лишь мимолетная тень присутствия. Ну были и были — в таком ключе, если быть точнее. Книга будто бы глохла. Обрывалась.       Очередным вечером, в конце января, лёжа в гриффиндорской спальне на своей кровати, укутав ноги в одеяло и водя пером по полям, та вдруг остановилась. Рейна уже спала, свернувшись клубком, а белоснежная кошка дышала медленно и в такт — как тлеющие угли в камине, только сопящие и мурлыкающие время от времени. В спальне царила глубокая тишина, ночь держала замок за руку.       Мунбрук нахмурилась. Сколько уже раз она держала эту книгу в руках, а всё не могла нарадоваться и налюбоваться. Была даже немного и нехотя благодарная неприятному профессору Грюму за то, что одолжил. Закрыв и приподняв книжку, поводила пальцем по тиснению корешка и вдруг девушка замерла. Наконец заметила: едва различимая, почти стёртая серебряная вязь: «Том I».       — Первый? Есть ещё… — прошептала Эленора, и тут же резко обернулась на соседку, боясь, что могла разбудить. Но что Вандербум, что Никки, мирно сопели себе дальше.       Мунбрук приулыбнулась. Конечно, она бы тоже без задних ног падала в кровать, если бы каждый день у неё была бы месячная нагрузка с кучей чужих и собственных фолиантов.       Но самое странное в книге была не нумерация. На внутренней стороне переплёта, почти растворённое в узоре тиснения, проступало имя — неровное, как будто выцарапанное ногтем: Н.Чекколи.       Мунбрук напрягла память, пытаясь припомнить хотя бы что-то. Где-то она его, это имя, слышала, возможно, мельком — в другой книге, в архивной статье? На каком-то уроке, который никто не слушал?       Словно загипнотизированная, девушка снова пролистала страницы, откинув со лба вьющиеся светлые пряди, изучая текст теперь уже с иным вниманием. И вот — эврика! — нашла: едва заметный шифр, что собирался из букв, обведённых в тексте несколько раз. Они были раскиданы по главам, и только сейчас, будучи наизусть знакомой с содержанием, Эленора сложила их в цепочку.       В ту ночь она почти не дышала, боясь потревожить соседку и внезапно услышать: «Ты что там делаешь?». В полутьме, под трепещущим светом свечи, дрожащими пальцами Мунбрук выводила пером на черновике слова, шерстя каждую страничку вдоль и поперек по несколько раз. И наконец, когда все буквы встали на место, перед ней возникла фраза:       «Под обложкой.»       Глянув на книгу, а потом на Рейну, спящую в своей кровати, та несколько мгновений колебалась. Книга была не просто редкой, а, по-видимому, одним из ценнейших экземпляров мадам Пинс, и если с ней что-нибудь случится, получит не только Мунбрук, но и профессор. Повреждение казалось Эленоре варварством. Но потом девушка всё же осознала, что тяга к таким интересным персонам, как Хранители, настолько сильна, что она готова пойти на такое преступление — и решилась.       Аккуратно, задержав дыхание, ногтем поддела угол кожаной обложки, стараясь не порвать. Материал послушно оттянулся — и оттуда, словно как в карточном фокусе, выпала тонкая прямоугольная карточка: с загнутыми краями, пожухлая, но выцветшая благородно. Она упала на пол почти беззвучно. Перегнувшись через кровать, та аккуратно поддела находку, подставляя к свету свечи, дабы разглядеть. На неё, словно в ответ и с ожиданием, глядела карта Таро.       Память у Эленоры была отличная и она наконец вспомнила, где слышала эту фамилию — и на лекциях профессора Бинса, и на уроках Прорицания. И точно — на уроках Истории магии профессор Бинс не раз упоминал это имя, особенно в блоке, посвящённом пересечению магического искусства и изобразительных форм. Николетта Чекколи — художница, жившая, как полагали, в конце девятнадцатого века. По происхождению итальянка, ведьма, обладавшая тягой к изобразительному, логично, искусству. Её картины были тревожны, выныривали из самых глубоких пластов коллективного бессознательного. Учеников порой пугали её образы: милые кукольные лица в окружении кровавых пятен, фламинго в виде клюшек для крокета, замкнутые пространства, полные кроликов и кукол. Но именно Николетта создала одну из самых известных колод Таро, ныне не найденную в оригинальной вариации.       На Прорицании профессорка Трелони, то ли по наитию, то ли в приступе вдохновения, однажды достала откуда-то репродукцию одной из этих карт и томно прошептала: «Николетта писала не рукой, а внутренним зрением… К сожалению, Чекколи исчезла при загадочных обстоятельствах… Ах! Какое горе…».       Тогда Эленора лишь поморщилась. Но теперь — теперь — всё казалось иначе. Вот она, карта. И вот книга, что каким-то образом написана человеком с тем же именем, но точно, Мунбрук была уверенна, не Чекколи самой — не может ведьма прожить столько лет.       И в этот момент изображение на карте дрогнуло. Иллюстрация исчезла. На месте предыдущего образа возник чёткий, скромный текст:       «Спасибо, что нашла одну из моих карт. Надеюсь, книга Николá Чекколи, моего дедули, нашлась тебе интересной. Хм-м-м-м, а кто же ты у нас…?»       Эленора застыла.       Потом — ещё одна вспышка. Мунбрук замерла, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Серебристые строки исчезли, а вместо них карта вновь изменилась — теперь на ней был изображён XVIII Аркан — Луна.       Картина была жуткой и прекрасной одновременно.       Но это была не та привычная Луна, что изображается в типовых колодах Уэйта или Ленормана. Здесь всё было иначе. Бледный лунный диск висел над водой — не яркий и не полный, а убывающий. Поверхность водоёма была идеальна, как зеркало. Ни ряби, ни ветра. Только отражение. В воде, словно тень, плавала обнажённая фигура — женская, с распущенными волосами, не скрывающаяся, но и не стремящаяся быть увиденной. Она была похожа на русалку, но не из сказок и не из прекрасных баллад. Это была первобытная, древняя сущность, в чьём взгляде было всё — одиночество, тоска, печаль и безмолвное ожидание. И под ней, на самом дне, в глубине, лежали человеческие кости.       Хорошо, что у Мунбрук было отлично за Прорицание. Плохо, что девушка поняла смысл карты быстро. Почему плохо? Потому что, как ранее сказала колода, Луной была сама Эленора. Луна — это аркан интуиции, но не ясности. Это мир, где нельзя опереться на логику. Это царство инстинктов, телесной памяти, затопленного опыта. Здесь важен не взгляд — а внутренний взор. Не ответы — а вопросы. Кто ты, когда никто не смотрит? Что ты спрятал от себя самого? Что отражает вода, в которую ты боишься заглянуть?       Смотри. Но не пугайся. Там живёт твоя тень. Бессознательное хранит в себе множество тайн и скелетов в шкафу. Только тут кости в воде, и не спрятаны, а плавают на виду. Героиня обнажена, её волосы распущены. Вода неподвижна, олицетворяющая зеркало эмоций. Луна убывающая — страхи знакомы, изношены, забыты, но никогда разум не оставят, не покинут. Кругом одна вода — море чувств, которое так и щебечет на ушко — старый страх связан с подавленными желаниями.       — Да что ты там делаешь? — послышалось недовольное шипение с соседней кровати. — Если ты не потушишь свечу, знаешь, куда я тебе её засуну?       Эленора не ответила. Она всё ещё держала в пальцах тонкую, как листок, карту, на которой, словно вишенкой на торте, появилась ещё одна серебряная фраза — Я знаю, что ты хочешь с ним сделать. Багровый огонь свечи дрожал, отражаясь в светлых, стеклянных глазах. Что же, видимо Николетта Чекколи в действительности была уж слишком сильной ведьмой и наверняка прорицательницей, раз уж смогла подковырнуть и вытащить из Мунбрук нутро даже после своей смерти.       Девушка медленно спрятала карту под подушку, не отводя взгляда от мерзко-правдивых строк. Потом скользнула ладонью по простыне, ловко подоткнула под неё и книгу — хрупкую, старую, словно выдохшуюся от времени. Лицо Мунбрук было каменным, но взгляд, всегда меланхоличный, — треснувшим.       Рейна вновь застонала с досадой, ворочаясь в постели и натягивая одеяло на голову:       — Ты оглохла? — раздраженный голос не становился громче лишь потому, что царь сновидений ещё не до конца отпустил ведьму в реальность. — Хватит уже читать.       Молчание. В комнате было так тихо, что было слышно, как где-то за окном капает вода с таявшей сосульки.       Рейна шумно вздохнула и села в кровати, взъерошенная, злая и абсолютно недовольная. Пол освещался слабым отсветом всё ещё непотушенной свечи — эта красная дрожащая точка плясала по стенам, выводя из себя и отвлекая. Вандербум встала босиком, отбросив одеяло, и с глухим стуком подошла к кровати соседки.       — Мунбрук, я серьёзно… — начала та, но остановилась, не договорив.       Наклоняясь, собираясь резво встряхнуть её за плечо, Вандербум вдруг наткнулась не на сопротивление, а на дрожь. Эленора сидела прямо, как статуя, но плечи её сотрясались — мелко, почти незаметно, как будто внутри сломалось что-то и теперь вырывалось наружу без разрешения. Рейна склонилась ниже и только тогда увидела: глаза соседки налились красным, ресницы блестели от слёз, а взгляд был растерянный, неподдельно напуганным.       — А…? — начала было Рейна, но не успела закончить.       Эленора внезапно всхлипнула — коротко, громко, будто захлебнулась воздухом — и тут же рухнула вперёд, уткнувшись лбом ей в живот. Запоздалый судорожный вдох. Ведьма почувствовала, как тонкие плечи её соседки вздрогнули, как та сжалась, прячась. И через мгновение — будто прорвало плотину — Мунбрук начала плакать по-настоящему. Без сдержанности, без манерности. Плакать как маленький ребёнок, который ещё не научился говорить и был не в силах донести взрослым, что же ему нужно.       — Прости… прости, я не знаю, что со мной.. — выдохнула Эленора в промежутках между рыданиями, уткнувшись лицом в чужую пижаму. — Мне жаль, прости…       Она прижималась к ней, дрожала, пряталась, как будто хотела раствориться в этом чужом, внезапно тёплом теле. Рейна в растерянности смотрела на затылок девушки, на её сжимающиеся плечи, на пальцы, вцепившиеся в ткань. Это было невыносимо интимно. И пугающе.       — Я не хочу… Я не хочу, чтобы он… меня… трогал… — процедила Мунбрук, изо всех сил стараясь не сорваться на животный крик.       Вандербум машинально напряглась — кто трогал? Эребус что-то учудил, негодный бесстыдник? Рейна не знала, как это — утешать. Она обычно либо игнорировала чужую боль, либо отвечала на неё колкостью. Но сейчас, практически радикально решила, что одной воспитательной беседы с племянником будет недостаточно, вот только…       — Я не хочу возвращаться домой… — всхлипывала Эленора, качаясь в попытке себя успокоить, вжимаясь Рейне в живот. — Не хочу возвращаться к нему.       Сердце Рейны болезненно дернулось, но разум тут же запротестовал — не твоё это дело. Она аккуратно присела на кровать рядом, и всё её существо в тот момент сжалось до одной-единственной мысли, смутной фразе, услышанной вскользь — о том, что отец у Мунбрук священник, уважаемый пастор. Пустоты между словами заполнились молниеносно — логикой, интуицией, самыми страшными и мерзкими предположениями.       Протянув руки и осторожно, будто боясь сломать, Вандербум обняла Мунбрук, прижала её к себе, позволила притиснуться щекой к груди. Та рыдала уже беззвучно, судорожно, будто задыхаясь, вжималась, как животное, ищущее тепло, бегущее от ужаса.       — Я не чудовище… — выдохнула Эленора, губы её тронули ткань пижамы. — Я не чудовище… Это он чудовище…       — Ш-ш-ш, — прошептала Рейна, качаясь с ней взад-вперёд, как мать у колыбели с новорожденным, не отдавая себе в этом отчёта.       — Я хочу сбежать… Хочу вырасти и уехать… Боже, почему я?.. — голос её срывался, обрывался, душился на полусловах. Каждое её слово было как осколок, вонзающийся в грудь.       Мягкие пальцы Рейны поглаживали её по спине, но тело под ними всё равно тряслось — от стыда, от страха, от той боли, что не утихает, а разрастается внутри, от гнева и крика, что подавляется и не вырывается наружу. Что-то изменилось в комнате — воздух стал густым. Вязким. Как будто пространство между стенами сжалось, как грудная клетка на вдохе. Звенящая дрожь пробежала по полу, по подоконнику, по стеклу. Окна — глухо, почти неуловимо — задребезжали. Что-то в самой Эленоре отозвалось на боль — крик её был не громким, но уж точно именно он был источником внезапных вибраций.       — Он меня… он… меня… — Эленора не смогла договорить. Голос её срывался, язык заплетался. Лицо заливалось слезами, волосы липли ко лбу, тело дрожало и та больше не пыталась казаться тихой.       Рейна аккуратно, но решительно уложила соседку на подушку. Сама легла рядом, не выпуская из объятий. Одна рука крепко держала Мунбрук за плечи, вторая скользнула под спину. Они были словно единое существо и в подтверждение этому, под подушкой, на карте, что теперь могла вольно жить своей картонной жизнью, вспыхнуло новое изображение — Двойка кубков.       — Ш-ш-ш… Всё… хорошо, — шептала Вандербум почти на грани слышимости. — Ты не виновата.       Эленора, свернувшись калачиком, как испуганный зверёк, уткнулась носом в ключицу соседки, продолжая рыдать. Слёзы стекали по щеке, по шее, по ткани. Всё её тело било мелкой дрожью, как от холода или лихорадки. Но она уже не сопротивлялась. Не пряталась. Только всхлипывала, сжималась и снова плакала — и так была признательна Рейне, что та засунула свою язвительность туда, куда планировала засунуть горящую на тумбе свечу.       — Не говори Эребусу… — слегка поуспокоившись, но всё ещё неприятно всхлипывая, тихо попросила Мунбрук. — Я не хочу, чтобы его отношение ко мне… изменилось, — вздохнула Эленора, вытирая лицо. — Не хочу, чтобы он был осторожным или… чтобы… тоже… узнал. Не говори ему, пожалуйста.       — Не собиралась, — солгала Вандербум, закусив внутреннюю часть щеки.       — И сама… не говори ничего.       С минуту они лежали молча. Только дыхание, сбившееся, хриплое у одной и тяжёлое у другой, да стук сердца — у Мунбрук учащённый, болезненный, у Рейны — глухой, как удар камня о дно колодца. А набат в голове всё бил и бил: это не твое дело, не лезь, не вмешивайся, тебе всё равно на то, кто и что с кем делает за закрытыми дверьми, пусть даже мерзкое, извращенное и ужасное.       Но — вот незадача — в глубине груди что-то всё-таки сидело. Карабкалось вверх, кололо рёбра изнутри.       Мунбрук засопела в такт дыханию, дрожь в теле утихла, плечи начали расслабляться. Она вымоталась до изнеможения, и слёзы превратились в редкие рыдания, переходящие в сиплое дыхание. Заснула.       Рейна, уловив момент, медленно, почти с профессиональной осторожностью выпуталась из объятий. Чужие пальцы, ещё минуту назад вцепившиеся в её пижаму, безвольно соскользнули вниз. Вандербум быстро накрыла соседку одеялом, пригладила сбившиеся волосы — машинально, без особой нежности, вставая. Мокрая ткань пижамы прилипла к боку. Запах чужих слёз, пота, бессилия впитался в кожу. Что-то от этого — телесного, вязкого — вызывало отвращение. Не к Эленоре, нет, хотя, возможно. К ситуации особенно.       Её бесило то, что теперь Вандербум чувствовала себя обязанной помочь. Выводило из себя то, что она не знала, хочет ли этого по-настоящему. И разжигала огромную бурю внутри из-за того, что годы сменяют друг дружку, а такие ироды и мерзавцы как ходили по земле, так и продолжают ходить. Но, прерву ваши догадки или скомкаю, как несчастный листочек, вашу уверенность в выборе — набат в разуме смог одолеть противоречивые чувства. Рейна решила не помогать.       И это будет иметь последствия.

***

      Знаете, что такое день сурка? Не в теории — не в киношной, забавной версии, — а в настоящей, изматывающей до серого шума в голове. Когда ты просыпаешься и уже точно знаешь, как закончится день, ещё до того, как стянешь с себя одеяло. Дом — работа — дом, школа — урок — кровать, всё по кругу, и не день, два или три, а месяц, два или года.       Новый семестр наступил не громко — он обрушился на голову, подобно ледяной воде из ведра. И календарь, не мигая, с предсказательной холодностью заявил: третье февраля. Каникулы остались позади уже недели четыре как, практически месяц назад, словно сладкий сон. Большой зал гудел. В воздухе стоял аромат ирисок, перца и кофе. Левитирующие свечи над головами лениво покачивались от сквозняка — замок промозглый, начало февраля холодное, слизеринцы всё такие же надоедливые. Всё на своих местах. Даже Рейна.       Та сидела, как вкопанная, в самом краю гриффиндорского стола, сгорбленная, напоминающая смесь книжного совёнка и гоблина с похмелья. Перед ней стояли три пустые чашки, и четвёртая, дрожащая от перенапряжения блюдца, заполнялась тягучим чёрным кофе с горьковатым дымком. В одной руке у неё была ложка, в другой — перо, зубы уже привычно прикусывали оперение в паузах между мысленными комментариями к опусам, заставляющим ай кью понижаться при каждом следующем прочитанным предложением.       Одновременно с этим ведьма умудрялась прихлёбывать суп, который уже остыл и слипся в неопределенное, слизкое нечто. Вандербум жевала без удовольствия — скорее, по инерции, чтобы не свалиться в голодный обморок к вечеру того же дня. Искать, разгадывать, разнюхивать про сферу… она ведь сюда для этого пришла, не так ли? Но всё это — на паузе. Поиски? Сейчас? Удачи. Между лекциями, домашкой, ассистированием у Грюма-не-Грюма, и попытками не сдохнуть от переутомления — нет, извините, даже Рейна не справляется.       — Вандербум, сердечко как? — услышала та насмешливо-сочувственный голос с правого плеча.       — Если от этого напитка смерти у тебя остановится сердце, мы, уж будем предельно честными, даже закапывать тебя не будем, — вторил ему другой голос — почти в унисон, только с другого края стола, напротив.       Близнецы Уизли. Как по расписанию, почти к концу обеда, прибежали быстро и легко, перед этим накормив первокурсников не самыми полезными в их жизни помадками, но точно уж уникальными. Фред присел за стол спереди, Джордж — стоял справа от Вандербум. Никакого «можно?», никаких церемоний — не то, чтобы подобные вопросы и до этого встречались, но теперь были обрезаны на корне.       Рейна вздохнула и даже не подняла глаз.       — И как вы, шастаясь каждый день везде, где только можно, всё успеваете? — проворчала она. — Бездельники. Сколько раз вас уже лишали баллов за домашние задания?       Фред оскорблённо присвистнул:       — Бездельники! Мадам, мы приносим вам радость, удовольствие и социализацию.       — И, кстати, про домашние задания, — добавил Джордж.       Он шлёпнулся рядом на скамью, бесцеремонно подвинув её сумку локтем. Фред закинул локти на стол, украдкой вытянув к себе миску с пирогами. Рейна, наконец, подняла глаза и осуждающе смерила их взглядом.       — Не хочешь вместо меня написать прекрасный реферат на тему…       — А давай я вместо тебя открою с Фредом магазин и буду…       — Отказ предельно ясно понят, — поджал губы Джордж, отвернувшись.       Уизли — эти двое, бесстыдные и бесконечно живые — отжали у неё приличный кусок свободного времени. Сначала с осторожной насмешкой, потом с доброжелательной назойливостью, а теперь — просто по праву регулярности. А Рейна, уставшая, загнанная и почти всегда раздражённая, всё реже посылала их к чертям. Может быть, потому что с ними не приходилось быть кем-то другим. С ними можно было бурчать, плеваться, опускать не лестные комментарии по поводу профессора Грюма или устало биться головой об стол, быть собой — даже если это означало быть занозой в заднице.       Ну, не совсем собой, конечно, но нахождение рядом с близнецами и общее времяпрепровождение очень сильно стирало четкую грань, заставляя ходить по лезвию ножа, не осознавая этого не выигрышного положения.       Иногда дружба вырастает не из общего — а из противоположного. Не из «мы одинаковые», а из столкновения стихий, настолько разных, что одна только мысль об их взаимодействии кажется насмешкой природы. Они — огонь и серпантин, она — ветерок и хандра. Они — спонтанный фейерверк в полдень, она — строго вымеренный путь стрелки по циферблату. Но! Но, но, но… Абсолютные противоположности, всё же, не притягиваются. Будет искра, будет живость, будет эмоция — но насколько долго та продлится и как долго будет полыхать, — не знает никто. И обычно ничем хорошим это не заканчивается.       И всё же — вот они, сидят рядом. И, что самое удивительное — сидят так каждый день. И именно с ней, как ни странно, близнецам стало уютно. А ей — с ними. Пусть она этого и не признает.       Почти четыре недели с начала нового семестра прошли не то чтобы незаметно — урок за уроком, перемена за переменой — их графики слиплись, и теперь, к своему не то чтобы удовольствию, но уж точно к констатации факта, она проводила с Уизли больше времени, чем с кем бы то ни было.       Удивительное дело: в мире, полном несовпадений, разрозненности и кривых стыков, иногда происходят чудеса не масштаба, а точности. Как будто кто-то с извращённой кропотливостью вогнал три несовместимые детали в одно гнездо, не разломав ни одну. Рейна, Джордж и Фред — странное трио, состоящее из противоположностей. Они были как разные агрегатные состояния: газообразное, жидкое и твердое.       И вот это — оно срослось. Странная, неправдоподобная химия, с треском, с искрами, но не взрывчатая — а, скорее, сродни гремучей смеси, которая вдруг находит правильную температуру и начинает медленно, но устойчиво гореть. Стабильное, равномерное пламя, способное обогреть и даже осветить. Что-то прочное, безо всяких «вдруг» и «если».       Фред, не отрываясь от пирога, вдруг пробасил, расплываясь в притворной зависти:        — Ну так, может, расскажешь, что ты подливаешь себе в кофе, что несчастные Флитвик, МакГонагалл и Синистра уже устали тебя нахваливать?       Рейна, не отрывая взгляда от пергамента, лениво скользнула ложкой по остаткам супа:        — Я учусь, — отрезала она с каменной серьёзностью, от которой у Джорджа нервно дёрнулся уголок губ. — Практика, практика и ещё раз…        — Ну, не хочешь говорить — не надо, — пожал плечами Фред, фыркнув, будто его обидели лично.        — Я не виновата, что у вас руки из жопы, — отозвалась Рейна, смотав очередной проверенный реферат в аккуратный рулон.       Фред взвизгнул как оскорблённая мадемуазель, а Джордж театрально прижал ладонь к сердцу:        — У нас? Да ты знаешь, сколько всего мы успели сделать, пока ты в своих бумажках колупаешься?       Рейна медленно повернулась к нему, бросив взгляд в карие, притворно уязвлённые глаза — и, на удивление, не прижгла ледяным сарказмом, а легко, как будто между делом, улыбнулась:        — Надеюсь, что никогда не узнаю.       Они оба рассмеялись — громко, заразительно, так, что первокурсники через парочку студентов дальше обернулись. Джордж, рассмеявшись чуть тише, замер буквально на мгновение — когда Рейна вспоминает, что нужно улыбаться, улыбка у неё просто прекрасная.       — Пойдёте на курсы трансгрессии весной? — поинтересовалась Вандербум, делая последний глоток горького, густого кофе.       Фред закинул руки за голову, закатив глаза к потолку:       — Уже записались.       — А ты с нами пойдёшь? — хмыкнул Джордж, заинтересованно склоняя голову на бок.       Рейна качнула головой:       — Нет. Я умею.       На пару секунд близнецы замолчали, тяжело вдохнув. Почему-то, чувствовали себя в эти несколько секунд своим младшим братом и его другом Гарри, и понятно, кем в их троице была всезнающая заучка.       Фред, не выдержав, всё же театрально выдал:       — …А, ну конечно. Конечно умеешь. Спроси у неё лучше, когда она начала читать на древнегреческом.        — В пятнадцать, — не моргнув и глазом, ответила та, закусив внутреннюю часть щеки.       Фред ещё больше закатил глаза и сполз на столешницу в полном отчаянии — когда Рейна не забывает умничать, мир близнецов Уизли в этот же миг окрашивается в блевотно серый.        — Это невыносимо, — простонал тот в древесину.       Джордж нахмурился, по-настоящему удивлённо:       — Ты правда умеешь читать на древнегреческом?       А сам у себя в голове вторил: Боже, Джордж, конечно она умеет читать на древнегреческом. Что за тупой вопрос?       — Умею, да, — спокойно кивнула ведьма, вздыхая.       — Вандербум, чего ты не умеешь? — насмешливо, но без явной агрессии, протянул Фред, отрывая лоб от деревянной поверхности стола.       Задумчиво замолчав, Рейна прикусила кончик пера, которым выводила очередное замечание в проходной работе третьекурсника. Хотела сказать: «летать на метле», но, вроде, ещё в декабре разобралась и с этим навыком, пересилив себя и свой страх, (но это не значит, что она ещё раз когда-нибудь сядет на эту шайтан-машину). Трансфигурировать та не очень умеет, (но последние занятия три каждый раз получала дополнительные баллы), в истории не сильна, (но кто ей поверит, ага), практически не знает, что такое говорить правду, (но об этом им знать не стоит), гадать на картах, рунах, линиях жизни… О!       — У меня туго с Прорицанием, — спустя мгновение ответила Вандербум, пожав плечами. — Никогда не получалось ни будущее предсказывать, ни сны растолковывать, хиромантия тоже не дана.       — Да кому это вообще надо? — прыснул Фред, вздохнув. — Значит, из всего, что доступно для изучения и умения, ты вспомнила только это?       — Я ещё в шахматы играть не умею, — молниеносно дополнила Рейна, нахмурившись.       — Врешь, — не воспринял ее слова всерьез старший близнец Уизли. — О Мерлин, да куда ты спешишь так? Сколько тебе? Восемнадцать? Ещё вся жизнь впереди, а ты уже все умеешь! Ужас.       На фразе «вся жизнь впереди», не сдержавшись, Джордж ненароком прочистил горло, улыбнувшись. И сразу же понял — ой зря. Только вытерпев поток недовольства одного, Вандербум, конечно же услышав этот неловкий кашель, медленно перевела взгляд на Джорджа, вскинув тонкую, черную бровь. И такой стеклянный, напряженный взгляд, он видел лишь пару раз — у мамы, когда они не слишком уместно разыгрывали Перси во время отдыха в Египте, или у отца, когда чуть не заставили Рона в детстве заключить с ними Непреложный обет.       Бастилия, которой суждено было пасть, отныне больше не Рейна — теперь, по праву, именно Джордж Уизли нарекается ею, без возможности, наверное, загладить данный неловкий момент. О, это определенно хуже, чем случай с метлой или рукой под юбкой. В раз, так, сто.       Такие продолжительные гляделки привлекли внимание сидящего напротив Фреда, но в данный момент он для них испарился. Свинцовый взгляд Рейны и древесный Джорджа впились в друг дружку, породив меж собой не слияние противоположных цветов, а лишь немое напряжение. Вандербум, замершая первой, осознала, насколько дико это выглядит со стороны, отмерла, переведя внимание на Фреда. Он не знает. Джордж не знает. Он не может знать. Совпадение. Ужасное совпадение.       — Меня растили в условиях, где я должна была знать всё, — пояснила ведьма Фреду, фыркнув.       — Ох, бедняжка, — саркастично вздохнул тот, покачав головой. — Тогда сочувствую. Подумай над тем, чтобы начать деградировать. Тебе понравится.       Двери зала скрипнули. Тяжёлая фигура Мунбрук, но с самыми тихими шагами в мире, прошла мимо, не оглядываясь. Она уселась за противоположный дальний край гриффиндорского стола, наспех отломив хлеб и жадно подвинув к себе тарелку с рагу. Проследив взглядом за соседкой, губы Вандербум поджались практически незаметно.        — Вы поссорились? — спросил Джордж, вскинув брови ко лбу. И, кажется, пытался исправить ситуацию.       Не ответив сразу же, Рейна развернула последний свиток с рефератом очередного третьекурсника, втупившись взглядом в приятный, ровный почерк. И только потом коротко покачала головой. Молча. Две соседки уже неделю упорно делают вид, что того разговора не было, и не общаются с друг другом без надобности. Кто знает, кому от этого станет лучше. Вспомнив слёзы, истерику и причину — ведьма поежилась на месте, дернув плечами.       Тем временем, перебирая свитки в своей школьной сумке, Фред нахмурился, обратившись к брату, отвлекая его от пристального взгляда в сторону Рейны:       — А что у нас ещё сегодня осталось?       — Астрономия у Синистры, — ответил Джордж, нехотя разворачиваясь к брату, краем глаза поглядывая на сосредоточенную Вандербум.       — Ага, — вздохнул Уизли, глянув в сумку. — Проблема. Я не доделал задание.       — Кто бы сомневался, — буркнула себе под нос Рейна, вздохнув.       — Вообще-то, там сложное задание, — ответил за молниеносно раздраженного Фреда Джордж.       — Ты что, тоже не сделал? — та резко оторвалась от пергамента, подняв взгляд на близнецов.       Оба Уизли синхронно закатили глаза, будто всю жизнь репетировали данный жест. Ужаснулись — но не в унисон: у Фреда раздражение вспыхнуло почти мгновенно, у Джорджа — скользнуло мягкой рябью по взгляду, затонув где-то глубоко. Рейна же только фыркнула — не то досадливо, не то обречённо, — и перевела взгляд обратно в пергамент.       — Зачем вообще это учить? — раздражённо бросил Фред, откинувшись назад, не примеряясь с тихим осуждением. — Оно же ничего не даст.       Рейна едва заметно повела плечами, не отрывая взгляда от чернильных букв:       — А что плохого в астрономии? Я, например, знаю её хорошо, и…       — В этом и проблема, — буркнул Джордж, ковыряясь в своей сумке, наконец доставая полупустой свиток, на котором красовалось несколько строчек, оборванных посреди мысли.       Он вздохнул. На этот раз с виноватой интонацией. И не просто потому, что не сделал домашку — а потому что знал: Рейна видит в его сказанной фразе личное оскорбление.       — Дай сюда, — цыкнула Вандербум, отбирая пергамент у Джорджа, а затем обернулась к Фреду, сидевшему с демонстративно скрещёнными на груди руками. — И ты тоже. Что тут непонятного?       — Вообще-то… — начал было протестовать Фред, но наткнулся на ледяной, недовольный взгляд и молча передал ей свиток.       Ведьма даже не вздохнула гневно, когда увидела два наполовину пустых пергамента — просто принялась за работу, быстро, чётко, вспоминая, что двумя днями ранее писала в своей. Чернила ложились на пергамент отрывистыми, уверенными линиями, пока Вандербум дописывала одно, а потом резко переходила к другому пергаменту, начиная вообще третье. То у одного, то у другого. И хоть в каждом движении сквозило раздражение, неосознанная помощь, которой они и добивались, ни один из Уизли не пошевелился, чтобы ее остановить.       — Вандербум, — вдруг пробурчал Фред, наклонившись ближе. — А тебе вообще зачем доучиваться?       Рейна тихо фыркнула:       — В смысле?       — Ну… — уже тише, без привычной бравады, продолжил тот. — С такими навыками и знаниями, уж точно сможешь устроиться, куда захочешь.       Слушая в пол уха, ведьма всё ещё продолжала писать — но рука на секунду замерла. И в эту же секунду Фред выдохнул ещё одну фразу, совсем без привычной насмешки:       — А, кстати… и почему ты ушла из школы два года назад?       Пергамент под ладонью перестал шуршать. Рейна не подняла головы, не вздохнула, не издала ни звука. Просто замерла, зная, что этот вопрос рано или поздно будет озвучен.       Джордж тоже замер. Глаза метнулись к ней, словно опасаясь, что Фред, сам того не зная, задел что-то, чего, пожалуй, не должен был касаться даже самый близкий и доверенный. Молчание опустилось между ними с такой тяжестью, будто потолок Большого зала с густыми облаками наперевес, навис прямо над головами. Младший близнец Уизли, не выдержав такой глубокой паузы, решил хоть чуть, хоть капельку, но спасти утопающий кораблик:       — Фред, я думаю, что это…       Но тут его кто-то, легко, практически невесомо, но уверенно толкнул локтем в бок. И этим кем-то оказалась, логично, рядом сидящая Рейна, в ту же секунду дописавшая пергамент одного из братьев.       — Что такое планисфера? — Вандербум вздохнула, перевязала свиток Джорджа и протянула озадаченному Уизли, обернувшись и задавая вопрос именно Фреду.       — Подвижная карта звездного неба, — закатил глаза тот, а после вскинул бровь. — Ну так?       Поджав губы и угукнув, Рейна что-то дочиркала в домашнем задании Фреда, свернула пергамент, медленно перевязав, аккуратно протянула тому.       — Непредвиденные семейные обстоятельства, — на одном дыхании выговорила та, вздохнув. И осознав, что за вопрос может последовать дальше, Вандербум дополнила, нервно улыбаясь: — Кое-кто умер.       Фредова нахальная ухмылка, мгновением ранее ещё царившая на лице, растаяла без следа. Джордж, сидящий рядом, медленно прикрыл глаза, не желая больше ни смотреть, ни слушать, ни участвовать. Он ощущал, как неловкость пробралась под кожу — тугая, липкая, почти физическая.       — Прости, — хрипло бросил Фред, понуро принимая аккуратно перевязанный свиток. — И… э, спасибо. За это.       Уизли повертел пергамент в руках, словно не знал, куда его деть, и почти виновато добавил:       — Да, эм… с нас…       — Мне от вас ничего не надо, — спокойно, но твёрдо перебила того Рейна. Без раздражения, но и без уступчивости. — В следующий раз просто попросите, используя волшебное слово «пожалуйста». Необязательно выводить меня из себя.       Близнецы одновременно кивнули. Потянувшись, ведьма медленно размяла плечи, ощущая, как затекли руки. Шум в зале постепенно возвращался, словно кто-то снял невидимую звуковую завесу, и всё снова зазвучало привычно — скрип перьев, возня сумок, стук кружек о стол. Рейна поднялась, подхватив свои свитки, и краем глаза заметила движение. Суетливое, с придыханием: ой-господи-Он-ещё-тут.       Эребус. Быстро, почти бегом, пересёк расстояние между двумя столами, подскакивая к Эленоре и склонился, что-то прошептав ей на ухо. Та распахнула глаза — удивление промелькнуло в каждой мимической морщинке, и она резко, почти машинально, обернулась — прямо на Рейну. Затем снова к Эребусу, и снова — шёпот, кивки.       Вандербум напряглась, не слишком уж подав виду. О чем можно было таком шушукаться, чтобы прям в лоб на неё обернуться? Переведя взгляд на близнецов, которые уже складывали свои вещи и наперебой обсуждали планы на вечер, Рейна прислушалась.       — …можно забраться на астрономическую башню, когда Синистра сдрыснет, взять плед, парочку наших изображений и протестировать, — предлагал Фред, уже наполовину весело, хотя ещё не оправился от неловкости.       — Или заглянуть на кухню и проверить, остались ли у эльфов печенья с тыквой, — вставил Джордж. — После астрономии всегда хочется есть.       — И спать. Может, просто вздремнем? До завтра.       Они болтали, изредка поглядывая на ожидающую их девушку, тем самым ускоряясь.       — Какое сегодня число? — вдруг спросила Вандербум.       — Мда, ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? — фыркнул Джордж, застёгивая пряжку на сумке. — Третье февраля.       Легко кивнув, будто услышав что-то незначительное, ведьма двинулась вместе с Уизли, в ту же сторону, к лестницам, ведущим в кабинет профессора Синистры.       Третье февраля.       О, да, теперь понятно. Рэгдолл стопроцентно что-то задумал и это, к сожалению, огромная проблема.

***

      С вершины астрономической башни они спускались медленно, вчетвером — два брата, одна Рейна и остаточное эхо скучного, хоть и полезного, занятия. Каменные ступени под ногами были влажными от недавнего таяния: февраль, хоть и не сдавался окончательно, уже начинал отпускать — снег рыхлел, капли лениво падали с парапетов, будто сам замок начинал плакать от усталости зимы. Воздух всё ещё был холодным, особенно на верхних уровнях, но в нём уже чувствовалось что-то другое — сыроватое дыхание весны, тянущее с дальних лесов, с озера, ещё замёрзшего, но уже живого под коркой льда.       — Сегодня было даже скучнее обычного, — пожаловался Фред, нетерпеливо спрыгивая через две ступени сразу. Камень под ботинками звякнул, и где-то внизу эхом откликнулся старый водосток.       — Мда, Синистра, кажется, сама засыпала, — поддакнул Джордж, поравнявшись с братом.       — Эй, Вандербум, — старший близнец обернулся на Рейну, идущую сзади, не глядя ни на них, ни на лестницу, вновь подставляясь под возможность стать жертвой исчезающих ступеней. — Спасибо. Ты видела взгляд профессора, когда она нехотя ставила нам «отлично»?       — Угу, — коротко выдохнула Вандербум, и этот звук больше напоминал ветер, просвистевший в щель между камней, чем настоящую благодарность.       Мысли не лежали на ступенях, и точно не касались их разговоров. То, что обычно проявлялось в ней искрами колкости или сухой иронии, сейчас потухло, будто внутри сидела другая Рейна — глухая, бесцветная, идущая на автопилоте.       — Так чем займёмся сегодня? — наконец спросил Джордж, когда они сошли в один из коридоров, ещё слабо освещённый вечерним солнцем. Пыль в воздухе казалась золотой.       — У меня ещё дела, — глухо отозвалась Рейна, не замедляя шага. — Надо отнести Грюму проверенные работы.       — Ну, это же не так долго, — Фред пожал плечами. — А после?       — Хочу прогуляться, — вздохнула Вандербум, поправляя сумку на плече и роясь в магическом кармане, один за другим вытаскивая перевязанные жгутом пачки письменных работ.       — Тогда мы тебя в холле подождём? Через час? — предложил Джордж, склоняя голову на бок.       Но Рейна вдруг остановилась. Развернулась к ним с холодной, ровной уверенностью в голосе:       — Я хочу прогуляться одна.       Слово «одна» повисло в воздухе. Оно ударило не резко, но как-то обидно, будто её отстранённость, до того казавшаяся временной, теперь вернулась и обрела окончательную форму. Фред сморщился, словно куснул лимон, а Джордж отвёл взгляд, уставившись в пятно на старинном гобелене.       — Увидимся тогда… в гостиной уже? Вечером? — аккуратно поинтересовался Джордж, зыркнув на девушку краем глаза.       Рейна угукнула. А потом, попрощавшись, слегка кивнула — не то с благодарностью, не то с сожалением — и пошла дальше, оставляя за собой запах старого пергамента и промозглого холода, словно шлейф. Ступени под её ногами мягко скрипели, по стенам гуляли отражения витражей. Близнецы Уизли нахмуренно обменялись взглядами.       Когда ведьма миновала пересечение пятого и четвёртого этажей, там, где стена была исписана выцарапанными годами и именами, сквозь узкие окна хлынул свет — потускневший, розоватый, но с тем неоспоримым оттенком, который предвещает приход весны. Хогвартс дышал, оживал. Сводчатые потолки, покрытые каплями от конденсата, просвечивались в лучах заката, как рёбра кита, застывшего в вечном сне. И в этих сводах, под свист ветра в трещинах кладки, Рейна вдруг ощутила: ей неимоверно грустно.       Не от чего-то одного — от всего сразу. От усталости, которую носила в себе, от постоянного напряжения, будто вся она — это канат, перетянутый между долгом и притворством. От ощущения, что всё в ней давно выцвело и посерело, как гобелены в этом замке, провисшие за века. Холод, сквозящий из камня, будто просачивался в самое нутро и вымерзал изнутри странным, тревожным цветком — меловым, как полынь, и ядовитым, как аконит. Этот цветок распускался где-то под рёбрами, не спеша, медленно, раскрывая лепестки.       Коридор на четвёртом этаже встретил её затаённой тишиной. Лишь где-то в глубине замка кто-то смехом ударил в воздух, да с потолка упала капля. Дверь кабинета Защиты от тёмных искусств приоткрылась под толчком без скрипа — влажная петля, должно быть, поддалась легко. Внутри пахло горьким чаем, старой кожей и чем-то ещё — меловым, сухим.       Вандербум шагнула внутрь, не оглядываясь, и — ни слова. Только подняла руку, где изящно держала перевязанные лентой кипы проверенных работ. Рейна быстро и точно опустила их на стол, небрежно, а затем развернулась, уже собираясь выйти, как вдруг:       — С профессиональным праздником, гадина, — хрипловато, почти лениво, донеслось ей в спину.       Остановившись, ведьма медленно развернулась на одном лишь каблуке.       — Что?       За столом сидел не-Грюм — всё тот же нелепый, выцветший и ненастоящий профессор в грязной мантии, с лицом, собранным наспех. Он не оторвал глаз, ни одно из, от страницы, которую читал, но угол его рта повело вверх.       — С днем Змеи, — пояснил он. — Стыдно не знать, Вандербум. Даже бывшие слизеринки обязаны чтить традиции.       Она фыркнула, приподняв бровь:       — Как голова? Зажила?       Не-Грюм помолчал. Уткнулся в страницу, потом будто нехотя отложил книгу, медленно подняв на неё глаза:       — А сила твоя как? Нашла, из кого душу можно высосать? Или ты как раз прицелилась на двух рыжих полудурков?       Рейна прищурилась. Губы её искривились в ледяной усмешке, и та тут же развернулась к двери.       — Я не в настроении отвечать на вопросы идолопоклонника, который ищет себе новый объект для обожествления, — бросила ведьма через плечо. — Хочу побыть в тишине и одна.       — А ты разве не каждый день так делаешь? — протянул Аластор с ядовитой хрипотой. — Пока лжёшь своим новеньким друзьям? М? Разве хтонической твари не предрешено бесконечное одиночество?       — О, ты так много об этом знаешь. На своем примере уже понял, что мрази в конце концов остаются ни с чем? — закатила глаза та, вновь развернувшись. — Извини уж, я хотя бы пытаюсь наверстать уж что-то хорошее, пока не сдохну через годик-другой.       — А, так ты уже сдалась и решила, что сдохнешь? — неприятно засмеялся Не-Грюм, откладывая пергаменты в сторону.       Рейна не ответила сразу. Медленно, почти лениво, та пошла к нему, и каждый шаг отзывался в каменном кабинете чётким, мерным постукиванием каблуков — тук-тук, тук-тук — отсчёт времени до чего-то нехорошего. Не останавливаясь, Вандербум подошла вплотную, склонившись. Ни быстро, ни угрожающе — близко, как будто хотела получше разглядеть уродство, которое он носил как маску.       — Даже если и да, — тихо ответила Рейна. — Тебе-то что? Уж лучше бы занялся своими делами, пока я тебя всё-таки не сдала. Я, в отличие от некоторых, — добавила она, выпрямляясь, — серьёзно отношусь к договоренностям.       Не-Грюм щурился, уголок рта его задрожал. Он смотрел на неё, как змей, подползший к собственному отражению — настороженно, с опаской, но с неизбывным интересом.       — Или, может, — прошипел Аластор, неприятно ухмыльнувшись изрезанным ртом. — Ты меня просто терпишь, потому что я тебе нравлюсь?       Рейна даже не поморщилась, хотя кожа под скулами мгновенно натянулась. Снова склонилась ближе — так, что дыхание почти касалось уха самозванца.       — Знаешь, — прошептала та. — Твоя настоящая мордашка куда симпатичнее этой.       Пауза повисла тяжёлая, сварившись заживо в котле. Не-Грюм на секунду замер, то ли потому что не ожидал, то ли потому что ожидал именно этого. Щека его подёрнулась, глаз крутанулся на все триста шестьдесят.       — О, — голос его стал чуть вкрадчивее, с тем мерзким оттенком, который проступает сквозь отвратную вежливость. — Если когда-нибудь тебе опять станет по-хтонически одиноко, можешь заглядывать в кабинет по вечерам. Я, знаешь ли, не откажусь составить тебе компанию. А, и с настоящей мордашкой, конечно же.       Резко выпрямившись, словно её обдало чем-то тухлым, а лицо исказила гримаса брезгливости, Вандербум отступила на шаг. И, ничего не отвечая, направилась к выходу. Просто развернулась, не бросив больше ни слова, ни взгляда. Выходила из кабинета так же тихо, как входила — только теперь её шаг был немного быстрее, чуть твёрже, а самой хотелось встать под ледяную воду, смывая с себя последние пять минут жизни.       Он же не двинулся с места. Рейна знала это даже не оборачиваясь. Аластор смотрел ей в спину, и взгляд его был липкий — хорошо, что мантия была длинная и плотная, скрывая всё, что можно было бы рассматривать.       Дверь закрылась за ней со щелчком. Коридор встретил её тишиной, чуть пахнущей сыростью и началом весны.       Мерзость.       Слово это пульсировало в висках, впиталось в кровь. Вандербум шла по пустому коридору, и каждый её шаг — бесшумный теперь, беззвучный — отдавался внутри глухо и тяжело. Свет скользил по камню тусклой золотистой вуалью от факелов, ветер снаружи завывал, словно что-то заблудилось в старых бойницах. Где-то за стеной скрипнул портрет, кто-то на нём закашлялся, но Рейна не обратила внимания. В животе было пусто. В груди — дыра. Не рана, нет. Рана — это боль, это пульсация. А здесь зияло что-то иное, как будто в ней вырвали нечто важное и забыли заткнуть обратно хотя бы клочок теплоты.       Зря она так ответила близнецам. Зря — не потому, что должна была быть мягче. А потому что теперь, оставшись наедине с собой, она уже не могла вывернуться, не могла проговорить то, что грызло её изнутри. И не только грусть теперь жила в ней, не только эта серая усталость, но ещё и мерзость.       Иногда казалось, что легче лечь в снег и остаться там — пока тело не застынет, пока не провалишься в белизну, оставив только очертания. Хоть бы на какое-то время исчезнуть, раствориться. Не быть. Но вместо этого она свернула к боковой лестнице, прошмыгнула под аркой, не встретив ни одного ученика, и вышла на улицу.       Воздух был чистый, морозный, с еле заметным запахом подтаявшей хвои — будто лес уже дышал весной, но не решался проснуться. Вдалеке мелькнули огоньки деревни.       Накинув капюшон на голову и поправив сумку на плече, двигаясь к Хогсмиду, ведьма поняла, что больше не хочет прогуливаться одной. Не сегодня.

***

      Большой зал к ужину притих. Люстр уже не зажигали ярко: над столами плавали свечи, тускло мигая, как будто знали, что вечер — это переходное, вялое время. На обеденных столах лежали серебряные блюда — местами уже пустые, местами остывшие. В воздухе витал запах пирога с корицей и жареной курицы, перемешанный с чернилами и пергаментом: многие ученики, оставшиеся в зале, пытались спешно дописать домашние задания, жуя всухомятку. Кто-то сидел, подперев щеку, кто-то хмурился над формулами новых, сложных зелий, кто-то переписывал что-то у соседа, а кто-то быстро доедал, наспех сжимая ложку, чтобы потом поскорее убраться в гостиную или библиотеку.       В углу, у гриффиндорского стола, сидели Фред и Джордж. Их тарелки были наполовину полны, но те не спешили доедать. Оба сидели бок о бок, как обычно, но уже непривычно, молча, жуя, и иногда переглядываясь. Джордж поигрывал вилкой в задумчивости, а Фред рассматривал верхние окна зала, изучая витражи.       Тишину развеяла Вандербум, подошедшая к ним со спины и хлопнувшая по плечам. Уизли молниеносно обернулись, вскинув брови.       — О, блудная дочь вернулась, — язвительно протянул Фред, прищурившись.       — Ты же хотела прогуляться, — так же прищурился Джордж, наклонив голову.       — Я передумала, — хмыкнула Рейна, расталкивая их и садясь посередине. — Просто сходила за кое-чем в Хогсмид.       Скрипы скамеек, шелест страниц, бормотание студентов у других столов — всё это будто слилось в фоновый шум, не мешающий, но подчеркивающий отдельность их троицы. Тепло от камина по дальнюю сторону зала слегка касалось щёк, за окнами медленно сгущались сумерки, по которым угадывались предвестия дождя.       — За чем же? — лениво спросил Фред, отложив вилку и повернувшись к ней.       Рейна не ответила сразу. Взгляд её скользнул по залу, как будто она невзначай проверяла, кто может их подслушать. А потом она опустила руку в сумку, скрытую под столом, и там что-то негромко звякнуло. Близнецы переглянулись — так звенит только одна налитая в бутылки жидкость — спиртная.       — Там не пиво, — уточнила ведьма, заметив их взгляды, и подтянула сумку ближе, пряча между ног.       — И какой повод, дождик? — хмыкнул Джордж, уперев локоть в стол и опираясь подбородком о кулак. — Поняла, что без нас уже не можешь?       Вандербум, не глядя, усмехнулась:       — Никакого. Просто так.       И как только слова её разлетелись в воздухе, кто-то подскочил к ним сзади — резко, бесшумно, и прежде чем ведьма успела среагировать, чьи-то длинные руки сжали ту в объятиях с такой силой, что вышибло воздух из лёгких.       — Рейночка! — восторженно зашептал Эребус ей в ухо, раскачивая её из стороны в сторону. — Рейночка, моя любимая, хорошая! Ты — самая лучшая тётя в мире! Чтобы у тебя всё всегда было хорошо, чтобы волосы блестели, и сны страшные не снились!       — Эр… э-э… Эребус, — прохрипела она, пытаясь дышать. — Что. Ты. Делаешь?       — Самая-самая! — продолжал тот, будто не слыша. И прежде чем Рейна смогла его оттолкнуть, он ловко бросил в её сумку небольшой, небрежно завёрнутый пакетик — жест, который уловил только Джордж, краем глаза проследивший его движение, но ничего не сказавший. — Сегодня такой хороший день, тётушка!       — Не смей, — прошипела Рейна сквозь зубы, обратившись только к нему. А потом глянула на близнецов: — Да… помогите… же.       Эребус не ответил на точечное замечание, хоть и с самого начала не собирался подбегать к ней с возгласами: «С Днем Рождения тебя!». Только задержался ещё на секунду, обняв её чуть крепче, затем трижды — с каким-то театральным, демонстративным вдохновением — чмокнул её в макушку, громко, смачно, и, вздохнув с облегчением, отпустил.       — Люблю тебя! — сообщил он, уже отдаляясь, и в несколько шагов растворился в общей толпе, как будто и не было.       Повисла тишина.       Фред с Джорджем одновременно повернули головы к Рейне, потом — друг к другу, потом снова к ней. Рейна поправила волосы, вздохнула сквозь стиснутые зубы и, словно ничего странного не произошло, сообщила:       — Всё нормально.       — Точно? — переспросил Фред, прищурившись. — Потому что выглядело это… как мини-обряд экзорцизма, если честно. И изгоняли твою лучшую часть.       — И часто он так?.. — добавил Джордж, чуть тише, но с той же настороженной ноткой, глядя на Рейну с явным подозрением.       — Да всё нормально, — спокойно повторила та. — Вы поели уже? Если закончили, пошли в гостиные. Надо занять укромный уголок, потому что прямо посреди комнаты даже благосклонная староста Мелисса не даст нам что-либо распивать.       Фред оживился:       — Мы можем выгнать Ли Джордана из нашей спальни и засесть там. У него всё равно сегодня свидание с какой-то…       — О-о, отличная идея, — протянул Джордж с легкой усмешкой, оборачиваясь к брату. — Учитывая, что о нас и так в последний месяц шепчутся исключительно в извращённом ключе, если кто заметит, как мы втроём закрываемся в комнате — будет только хуже.       Рейна фыркнула, поднимаясь вместе с ними, пока они неспешно направлялись к выходу из Большого зала, а затем к лестницам, где гул голосов начал стихать по мере подъёма.       — До этого почему-то шепотки тебя не смущали, — заметила ведьма беззлобно, пряча улыбку за рукавом.       Прошло полчаса. Гостиную Гриффиндора заполнял вечерний уют — то неясное состояние между дневным возбуждением и ночной вялостью. Огни в камине потрескивали мягко, и отблески плясали по стенам, дразня тени книг и кресел. В дальней части, за высоким шкафом с исцарапанными корешками волшебной и скучнейшей литературы, где никто не сидел без нужды, устроилась их троица.       Для вида на журнальном столике лежали раскрытые учебники, и пергамент с кривыми строчками домашней работы, местами даже исписанный чернилами. Рейна — устроившись в кресле, поджав ноги под себя, с пледом, наброшенным на плечи, и с третьей уже по счёту кружкой в руках — поглядывала на близнецов поверх края чашки. Те сидели на полу. Фред откинулся спиной на стену, вытянув ноги и, кажется, полностью погрузился в свои мысли. Джордж устроился ближе к креслу, облокотившись о его бок, лениво перелистывая одну и ту же страницу книги, что давно уже служила ширмой.       Кажется, несчастных помутнение разума настигло со второй кружки.       — Ты, наверное, знаешь, что я хочу открыть магазин, — вдруг сказал Фред, глядя в потолок. Голос у него был тихий. — Мы с Джорджем давно хотим. Хочется, чтобы это было по-настоящему нашим. Чтобы доказать… маме, может, и остальным, что можно всё и без бюрократии, и оценок. Просто взять и вырасти, как умеешь.       — И радость нести, — вставил Джордж, не отрываясь от страницы, но с мягкой улыбкой. — Не всё же вокруг строить на страхе и контроле. Хочется, чтобы люди смеялись. Даже в самые дерьмовые дни.       Вандербум слушала их молча. Лицо её почти не выражало эмоций, разве что глаза чуть потемнели — то ли от напитка, то ли от воспоминаний. Ведьма кивнула, не сразу, но с уважением, и отпила из кружки.       — Мечтаете по-крупному, — произнесла она наконец. — Удивительно, насколько по-доброму.       Фред усмехнулся:        — Это ты имела в виду «по-доброму» или «по-дурацки»?       — Я сказала, что удивительно, — спокойно парировала Рейна, пряча усмешку.       Тени на их лицах колыхались от бликов камина, а в гостиной, несмотря на шум в другой её части, царило жидкое ощущение уюта. Не шумного веселья, не близкой вечеринки, а настоящей, спокойной близости — когда можно просто быть.       — А ты чего хочешь? — вдруг спросил Джордж, и взгляд его при этом был вовсе не игривым. Он смотрел на неё серьёзно, выискивая подсказки во всем — взгляд, улыбка, трепетание ресниц.       Вандербум не ответила сразу. Лишь пожала плечами — медленно, почти лениво, как будто сбрасывала с них невидимую пыль. Плечи её были напряжёнными, но лицо осталось спокойным. Не в отстранённости — в привычке.       — А я думал, ты хочешь остаться в Хогвартсе. Преподавать, — сказал Фред, приподняв бровь. — Кажется, с начала учебного года все профессора только об этом и трындят.       Рейна, кажется, теперь по-настоящему задумалась. Та провела пальцем по краю кружки и оперлась подбородком о колено.       — В перспективе… — произнесла ведьма медленно. — Я хотела бы преподавать астрономию.       — О, нет! — в один голос завыли близнецы, закрывая глаза. — Только не это! Снова безнадёжный трёхчасовой бред про правильное расположение планет и звезд!       — Про нестабильность гравитационного поля вокруг Ганимеда, — с ледяным спокойствием уточнила Рейна и сделала глоток. В глазах мелькнула искорка. — И вообще, у меня уже есть работа. Меня она устраивает.       Близнецы переглянулись и одновременно вскинули головы:       — Какая работа?       Рейна поставила кружку на стол и лениво потянулась, словно разминая плечи.       — Я работала в книжном магазине вместе с… семьей.       Джордж приподнял бровь и медленно отстранился от кресла, глядя на неё с недоумением.       — Ну, с Рэгдоллами, — ответила та, вздыхая. — С другой ветвью. Двоюродные брат и сестра Эребуса.       Вандербум наливала себе четвёртую кружку. Жидкость плеснулась в боках сосуда, как тёплый янтарь. Фред, заметив это, выпучил глаза:       — Это уже четвёртая, ты в курсе? Или это так… профдеформация?       Рейна фыркнула, на секунду замолчав, смотря в кружку и оценивая свои возможности.       — Когда я лишилась семьи, — тихо начала ведьма, не глядя ни на кого, — так вышло, что и они тоже. Наши семьи давным-давно дружили, ну, и мы, продолжая традицию, просто начали жить вместе. Когда книжный магазин перешел в наследство Гипносу, то и работать. А Эребус прозвал тётей, просто так. Прозвище прижилось.       Некоторое время никто не говорил. В камине хрустнуло полено, золотые искры взметнулись вверх и тут же рассыпались в тени.             — Знаешь… — протянул Джордж, всё ещё глядя на неё. — Тебя не трудно представить среди книжных полок, но невозможно представить улыбающейся покупателям.       Рейна усмехнулась — устало, но искренне.       — А тебя — тихо сидящим и слушающим. Но, как видишь, и не такое бывает.       Фред откинул голову на стену и усмехнулся, глядя в потолок.       Прошло ещё около часа, может, чуть больше. Тени на стенах стали глубже, свет от камина медленно угасал, но не исчезал — лишь превращался в мягкое, оранжевое дыхание. Все вокруг уже давно разошлись по спальням. Гостиная словно сжалась, сделалась тише и теснее, как уютный капюшон, натянутый на уши.       Они болтали обо всём и Рейна смеялась тихо, временами не открывая глаз, пряча лицо в коленях.       — Это даже больше грустно, чем смешно, — сонно отозвалась Рейна на очередной рассказ, едва шевеля губами. Она медленно качнулась в кресле, которое будто само пыталось её убаюкать. Пятая кружка давно опустела. В шестой осталось немного. Глаза её то открывались, то закрывались, как у кошки на подоконнике.       — Ну вот скажи, — Джордж потянулся, хрустнув спиной, — что такое, по-твоему, счастье?       — Теплые носки. Или в глобальном смысле?       — В любом. Главное — искренне.       Фред, задумчиво вертя в пальцах ложку, вставил:       — Чистые наволочки. И вкусная еда. А, и много денег.       — А я думал будет что-то в стиле: мир во всем мире, — фыркнул Джордж.       Рейна чуть приоткрыла один глаз и, не поднимая головы, выдала:       — Ну… Женское счастье толщиной с запястье.       Тишина повисла в один миг. Фред, сделавший в этот момент глоток, захлебнулся и сдавленно закашлялся, обрызгав себя элем. Он судорожно откашлялся, хлопая себя по груди:       — Ёб твою мать, Вандербум, ты хоть предупреждай, когда у тебя начинаются приступы юморного психоза, пожалуйста!       Вандербум, даже не открыв глаз, хихикнула себе под нос. Она всё ещё сидела в кресле, подтянув колени к груди и обняв их. Голова её опустилась на них, словно у ребёнка, только что уснувшего на диване посреди родительской вечеринки. Или на стуле в прихожей, накрыв себя пакетом.       Фред, вытирая рубашку, поднялся с громким вздохом:       — Сейчас вернусь, — Уизли поплёлся в сторону мужских спален, ворча и бормоча что-то себе под нос.       Джордж остался. Он медленно поднялся с пола, взглянув на дремлющую ведьму. Плед, который та набросила на свои плечи, полностью сполз и лежал бесформенным комом у кресла. Уизли подошёл и наклонился, чтобы укрыть её снова. Его руки мягко расправили ткань, и укрывая, тот задержался на секунду. Вспомнил, как поправил ей кардиган, когда та в такой же полудреме сидела на холодном подоконнике в коридоре. Рейна казалась спящей, но её дыхание не было равномерным. Оно чуть дрожало — может, от холода, а может, от чего-то другого.       Джордж смотрел на неё, и взгляд его был странно тихим, сосредоточенным. Может, дело было в выпитом, в лёгком гуле в голове, в той золотистой дымке, которую оставляют сладкие напитки и чужие прикосновения. Или, может, дело было вовсе не в нём. Может, это с ней что-то происходило. Может, она — как-то иначе дышала, иначе лежала.       Ему вдруг захотелось смахнуть прядь с её щеки. Пройтись пальцами по тонкой линии скулы, по шее — где её пульс, наверное, бился чуть быстрее, чем следовало бы.       Вандербум открыла глаза, и их взгляды встретились. Гостиная больше не дышала — всё, даже огонь, будто застыл. Лица их были ближе, чем хотелось бы, но не настолько, чтобы отстраниться. Он не двигался, и она не двигалась. Но между ними было напряжение — лёгкое, тихое, тёплое. И каждому хотелось, чтобы второй или вторая приблизились ближе.       Рейна вдруг потянулась в карман брюк и вытащила две резинки для волос. Протянула их, прищурившись:       — Хочешь хвостики тебе завяжу?       Джордж приподнял бровь:       — Зачем?       — Думаю, тебе пойдёт. Нельзя, чтобы такие волосы зря пропадали.       Он рассмеялся и покачал головой, но всё же медленно опустился на колени перед ней и наклонил голову:       — Ну, попробуй. Только смотри, если ты мне сделаешь рожки — я потом тебе тоже кое-что сделаю. На лбу.       — Тогда не шевелись, — произнесла та, усмехнувшись.       Пальцы её, тонкие, прохладные, но цепкие, зарылись в рыжие волосы. Рейна работала быстро, но не слишком уж и спеша на самом деле. Она нарочно проводила ногтями по коже головы, мягко тянула волосы, заплетая их в два смешных хвостика по бокам. Они торчали как у котёнка, и Вандербум не могла сдержать смех. Но и Джордж, хоть и напрягся от её прикосновений, не отстранился. Её пальцы были холодными, но от них становилось горячо.       Он сглотнул.       Сидел покорно, как будто малейшее движение разрушит эту тонкую границу, этот хрупкий, натянутый до звона момент между смешным и почти неприличным. Он чувствовал её пальцы — как они скользят по коже, как замирают у затылка, чуть сильнее тянут прядь, будто проверяя на прочность не волосы, а его терпение. И каждый раз, когда её ноготь лениво царапал кожу, его дыхание сбивалось на долю секунды.       Рейна видела, что он напряжён, но не от дискомфорта. Видела, как дрогнули мышцы на шее, как пальцы сжались в кулак, как он избегает встречаться взглядами. Ей казалось, что если она дотронется до его ключицы — её ударит током. И эта мысль, почему-то, сводила с ума. Она слышала собственное дыхание — поверхностное, дрожащие вдохи, будто только выбежала из тёплого дома в мороз. Хотя не двигалась вовсе.       Она не привыкла к таким желаниям. Желаниям не контролировать, не объяснять, не отстраняться, а наоборот — поддаться, провалиться, забыть, кто она и зачем. Поддаться этому жару, этому молчаливому зову, что пульсировал между ними, то в пальцах, то в горле, то где-то ниже.       Джордж наконец поднял глаза. Смотрел на неё снизу вверх — взгляд тяжёлый, но в то же время до боли ясный. И Рейна почувствовала, как внутри всё сокращается и сжимается, как тянет к нему — так, что хочется забыть о пледе, о кресле, о комнате. Приблизиться, просто, чтобы проверить, а если совсем носом к носу, то что будет тогда?       Не сдвинувшись ни на миллиметр, оба кричали друг другу этим напряжением прямо в лицо. Воздух между ними стал клейким и острым. Его хотелось разрезать. Или вдохнуть, заполонив легкие.       Это мерзко, Рейна, так заглядываться на несчастного мальчишку.       — Всё. Готово, — прохрипела Вандербум, откидываясь в кресле, едва не потеряв равновесие.       В этот момент из коридора вышел Фред, уже переодетый в свежую футболку. Он застыл на месте, уставившись на брата с хвостиками и на Рейну, довольно сияющую в кресле, но резко покрасневшую.       Он прикрыл глаза, вздохнул глубоко, с сожалением:       — Пора, пожалуй, закругляться. Не знаю, как у вас, но у меня та-а-а-кие звездочки в глазах.       Они нехотя поднялись. Собрали кружки, дожгли полено в камине до углей, взбили подушки на полу, забросив на диван, чтобы никто не заметил, как они тут уютно сидели, пособирали конспекты, к которым не притронулись и разделились — Вандербум, укрытая пледом, поднялась к женским спальням, помахав братьям напоследок.       На подходе к лестнице в свою спальню, Фред наклонился к брату и прошептал:       — Я вас оставил вдвоём, чтобы вы как дети малые хвостики друг другу завязывали? Серьёзно?       И фыркнул, громко, окинув брата недовольным взглядом.

***

      Завывал ветер — не пронзительный, а вязкий, настойчивый, как вода, что сочится сквозь щели. Утро стояло серое, приглушенное, будто озеро под ними отразило небо и затянуло его водной пеленой. В воздухе пахло мокрым деревом, льдом и толпой: варёной шерстью, липкими каплями ментоловых чар, что кто-то успел наспех наложить от простуды и двадцать четвёртым февраля.       Учащиеся заполнили временную террасу, выстроенную прямо над поверхностью Чёрного озера. Конструкция была зачарована так, чтобы не качаться и не трещать, но стоять на ней всё равно было тревожно.       — Смотри, началось, — кто-то из первокурсников вцепился в перила, высовываясь вперёд, пока старшекурсник не дёрнул его назад.       — Утонешь, никто спасать не полезет.       Фред стоял чуть в стороне, держа в руках бинокль и, кажется, больше им игрался, чем пользовался по назначению. Линзы то и дело ловили блики от воды, а он, щурясь, вращал их в одну и другую сторону, словно хотел через мутные круги рассмотреть что-то важное.       — Всё равно ничего не видно, — пробурчал он, отводя глаза. — И кто вообще додумался устраивать зрелище там, где ничего не происходит на поверхности?        Он перевёл взгляд в сторону судей, и губы его скривились:       — И какого чёрта Перси тут делает? Где Крауч?       — Не прижился, наверное, — лениво заметила Рейна, кутаясь в плащ. — Думаю, в министерстве куча других, важных дел.       Ветер с озера пробирался под одежду и сжимал позвоночник ледяной рукой. Вандербум облокотилась о перила, удерживая капюшон от порывов. Её волосы всё равно выбивались наружу, прилипали к щеке, щекотали шею. Пальцы дрожали не столько от холода, сколько от нервного ожидания.       Позади, немного сбоку, стоял Джордж. Он не толкался, не шумел, не пытался что-то увидеть — был больше занят подсчетом голосов, кто и на чью душеньку ставит. Его тёплое плечо время от времени почти касалось ведьминой руки.       Толпа гудела. Кто-то пытался шутить. Девчонки из Когтеврана обсуждали костюм Флёр Делакур. Староста Пуффендуя пытался унять свой факультет. Кто-то расплескал сок.       — Вон Поттер. Пошёл, — заметил кто-то.        — Ага. И Диггори тоже.       Озеро поглощало чемпионов одного за другим, без всплеска, (не считая подавившегося Поттера). Поверхность воды чуть дрожала от ветра, а берег стонал под гулом голосов — терраса, пусть и зачарованная, изредка поскрипывала, как старый корабль на мели.       Рейна поёжилась. Шелковая подкладка под плащом не спасала от ветра, пробирающегося сквозь всё: одежду, кости, голову.       — Холодно, — выдохнула Вандербум, обернувшись, и едва ли не уткнулась лбом в подбородок Джорджа.       Он чуть наклонился вперёд, чтобы расслышать, склонившись так близко, что в воздухе между ними запахло мёдом и дымом — сладким шлейфом утреннего завтрака и чего-то тлеющего, возможно, бумажного.       — Повтори?       — Мерзну, говорю, — громче повторила та, и губы её тронула недовольная складка. — Не люблю зиму. Даже если обмотаться сотней балахонов — всё равно холодно.       Джордж хмыкнул, щурясь от ветра, и кивнул на её многослойный силуэт:       — А мне казалось, тебе всё равно. И на погоду, и на то, как ты выглядишь.        — Тебе показалось, — моментально отрезала ведьма и развернулась, фыркнув, отбрасывая с лица выбившуюся прядь.       Он, кажется, даже не обиделся — только растянул губы в ленивой ухмылке. Плотно, вежливо втиснувшись между двумя суетящимися старшекурсниками, Джордж чуть подался вперёд, чтобы остаться ближе к ней.       Перила под руками были холодными, мокрыми, скользкими. А от Джорджа ощутимо веяло теплом. Не магическим — телесным, живым. Он стоял позади неё, вплотную, почти не отстраняясь, будто это было не нарочно, а естественно — так стоять, чтобы не дать ей замёрзнуть.       — Кто, по-твоему, первый найдёт? — спросил он, будто просто так.       Рейна вновь медленно повернулась.        — Поставим на Поттера?        — Слишком просто, — усмехнулся Уизли, не сводя глаз с темнеющей глади воды. — Я ставлю на гриндилоу.       И в этот момент толпа за их спинами чуть рванулась вперёд, кто-то вскрикнул, кто-то наступил на чью-то ногу, и Джордж, чтобы не потерять равновесия, навалился на её спину. Уизли отстранился не сразу, а спустя секунду решил не делать этого вовсе. Его рука скользнула по перилам, упёршись рядом с чужой. Грудь тяжело прижалась к её лопаткам, а голос раздался прямо у уха:       — Пардон. Защищаю твои балахоны с честью.       — Вандербум! — Фред отвлёкся от бинокля и крикнул, обернувшись. — Ты, случаем, не в юбке? Если да — следи за руками моего брата, пожалуйста.       Рейна рассмеялась, тяжело выдохнув. Смех её сорвался с губ не резким взрывом, а тёплым паром в морозном воздухе — лёгким, искренним, будто нечаянным.       Близнецы Уизли так и не узнали, каким днем было третье февраля. Вандербум не рассказала им, по какому на самом деле поводу решила засесть и выпить с ними в гостиной. Но узнала Эленора, ночью того же дня всучив соседке небольшой шелковый мешочек, подарок в котором сейчас покоился на шее Рейны под тремя кофтами. Кулон с засушенной анемоной. И когда Вандербум ненавязчиво поинтересовалась, откуда Мунбрук знает про этот цветок, та ответила просто и быстро: «Эребус рассказал, что это твой любимый».       Завернутый в бумагу подарок Рэгдолла она нашла на утро следующего дня, когда погружала в сумку конспекты — упаковка с красками.       И опять, от змеиной головы до хвоста, опять начиная уроборос, опять в груди заныло на целый месяц вперед. Не сказать, что в голосе Рейны слышались грусть или скорбь, но была в её голосе, глубоко спокойном, усталость. Как будто накричалась ведьма на том берегу реки, долго звала, а потом сказала себе тихо, без боли: «не слышат». Сколько она себя помнит после того момента, как узнала, что Хранительница, её первым чувством было одиночество. В тех воспоминаниях Рейна чувствует себя так, словно кто-то недавно покинул её, тепло чьей-то руки испарилось с плеча.       И сейчас, когда это знакомое тепло началось возвращаться, Вандербум даже немного боязно за такой Прометеев дар. В голове что-то треснуло и каждое незначительное движение, каждый маленький жест в её сторону — возвращает с небес и состояния «всё хорошо» на твердую землю, позволяя трещине продолжать упрямый путь по стеклу.       Толпа взревела — словно прорвалась плотина. Гул голосов и свистки всполошили всех на террасе. Кто-то вскрикнул, кто-то запрыгал на месте, крича: «Флёр! Флёр Делакур вынырнула!», — и закричали другие, перекрикивая друг друга. Вандербум вздрогнула от самого звука. Гам был слишком острым, слишком резким, слишком громким.       Ведьма резко нахмурилась, сжала веки и закрыла ладонями уши, надеясь, что всё исчезнет. Но сквозь пальцы все равно просачивался шум, раскатами накатывая на череп, отзываясь болью где-то в темени. Всё тело чуть подалось вперёд, навстречу перилам, но её тут же, ухватившись за край капюшона, потянули назад.       — Ты как? — услышала Рейна приглушенный голос младшего близнеца Уизли.       — Холодно и шумно, — процедила та, не открывая глаз. — Отвратительно вдвойне.       Вандербум почувствовала, как нежданно-негаданно его ладони скользнули ей под плащ — обхватили талию, неспешно, будто не совсем уверенно. Ведьма напряглась, мышцы живота дёрнулись — слишком неожиданно, да и слишком близко. А затем земля, на которую ту вернули собственные мысли, чуть не выбилась из-под ног — Джордж начал двигать пальцами, — не щекоча, проводя ими туда-сюда. И с каждым мягким движением головная боль отступала. Не исчезала, но — отступала. Звук гудящей толпы ускользал куда-то вглубь, теряя чёткость. Всё сжималось до этого: до рук, до лёгкого давления на бока, до шороха пальцев сквозь ткань мантии.       Рейна медленно выдохнула, не открывая глаз, и позволила себе облокотиться спиной на его грудь, чуть запрокинув голову. Волосы щекотнули Джорджа по подбородку, и он, не отстраняясь, только немного повернув голову, упрятался лицом в её затылок, выискивая в этом мгновении тишину.       Под мантией его ладони продолжали двигаться. Туда-сюда. Осторожно, ровно. Не назойливо и не игриво, — будто бы он и сам балансировал между дозволенным и необходимым. И с каждым движением, с каждым его едва уловимым касанием Рейна чувствовала: уходит. Гул, шум, восклицания, даже собственные зажимы — всё куда-то сдвигалось. Боль отступала, сжималась в точку, а потом рассасывалась в тканях, будто её вытягивали изнутри невидимыми нитями.       Он знал. Он точно знал, что делает.       И тогда она позволила себе чуть больше — чуть мягче прислониться, чуть дольше задержаться в его касании, позволить, чтобы чужое тепло не просто утешало, а заменяло недостающий в ней кусок.       Фред по-прежнему стоял чуть впереди, как бы случайно закрывая их от остальной толпы. Он даже не оборачивался, но в его позе чувствовалась не громкая, не вызывающая, а почти братская: прикрываю, не мешаю.       А Джордж не позволял себе ни больше, ни меньше. Ни миллиметра выше, ни случайного сжатия. Лишь подбородок осторожно лег ей на плечо — как последний штрих.       Рейна чуть вздрогнула. Ведьма тонула, захлебываясь, в этом ощущении — чужих рук, прикрывающих от грохота. Она чувствовала себя странно цельной, впервые за долгое время. Цельной в том, что всегда было изломом. Трещина внутри не расползалась — она переставала болеть. И, быть может, — быть может, — этот Прометеев дар, чужое тепло, чужая забота — не такая уж крамола. Может, за это и стоило бы разорвать уроборос.       — Джордж, — позвала она негромко.       Он не отреагировал резко. Просто, не переставая гладить её под мантией, ответил у самого уха:       — М? Что?       Мир перестал быть миром — осталась только поверхность ткани на талии, осторожные движения пальцев, лёгкий вес подбородка на плече и приглушённое дыхание у самого уха. Всё остальное — звуки, люди, чужие крики, озеро, даже бьющий в лицо ветер — стало далёким.       И с каждым выдохом, с каждым мягким движением его пальцев под её мантией боль всё дальше ускользала в тень.       И в этом касании было больше верности, чем в тысяче клятв.       Как вдруг капкан захлопнулся.       «Разве хтонической твари не предрешено бесконечное одиночество?».       В этой сказанной Не-Грюмом фразой ключевым словом всё это время было не «одиночество», а «хтоническая тварь». Он повторял это словосочетание из раза в раз, подчеркивая, разделяя само понятие человека и её саму. Каждый раз напоминая, что Вандербум — существо, многолетнее, приглушённое, забытое.       А он… А Джордж Уизли… Простой мальчишка.       Мерзко стало не от него — нет, тепло по-прежнему хранило тишину в голове, словно в мыслях он читал заговор от боли, а пальцами на самом деле чертил руны. Затошнило. Не от прикосновений, не от близости — от самой себя.       Неправильно. Это неправильно.       Вандербум бесстыдно утешала себя мыслью, что это, возможно, допустимо.       Нет.       Это неправильно.       Проблема не в нём. Не в тепле рук, не в легком весе подбородка на её плече. Проблема в голове — в ведьминой голове, прогнившей, черной, отупевшей и опустевшей.       Медленно подняв руки и легко положив их поверх его ладоней, Вандербум провела кончиками пальцев по косточкам, по суставам, прочертив едва заметную дугу. С благодарностью.       И затем остановила блуждающие по её животу пальцы легким сжатием. Воздух вдруг стал плотнее, покрывало из утреннего тумана, лежащее на плечах. Она не отстранилась сразу — нет, ещё какое-то время стояла так, ощущая, как остаточные волны тепла скользят по коже, по шрамам, по воспоминаниям, по мёртвым нервам. Затем выдохнула — бесцветно, беззвучно.       Её взгляд, тяжёлый, как свинец в расплаве, начал медленно скользить по берегу. От ближайших фигур к дальним. От голосов — к теням. Всё ещё в объятиях, всё ещё близко к чужому сердцебиению, но уже вне.       Вандербум чуть наклонила голову, словно хотела вслушаться в шум озера, и взгляд её, ускользая от белёсых бликов и плотно умытых мантиями фигур учеников, скользнул по гладкой водной глади. Она не сразу поняла, почему напряглись мышцы под рёбрами, почему желудок сжался в узел — привычная реакция на опасность, а опасности пока не наблюдалось.       Берег, покрытый камнями и мхом, уходил прочь, вытягивался, теряя глубину, и озеро впереди открывалось безмерным плоским зеркалом. Ничего не тревожило его поверхность. Только тишина и отражение неба, серого, как зола, с редкими прорехами света.       Если бы не торчащее из воды черное лицо, а точнее целых три, смотрящие на ведьму в оцепенении, с раскрытыми от ужаса белыми глазами.