Глава 21, в которой лабиринт и Фавн раскрывают всё то, за чем банши так упорно гналась.

Времени не вернешь назад.

Воду не удержишь в ладонях.

А хотел бы? Вернуться назад. К самому началу. Хотел бы?

Джеймс Джойс. «Улисс»

      Все мы знаем, а если и не знаем, то сейчас узнаем, что некий остров Крит, небольшой, но прибыльный кусочек туристической Греции, был и есть особенно любим в древнегреческой мифологии.       И было время, когда Рея, великая мать, спасалась от ярости супруга своего, Кроноса, чреваедца, что пожирал собственных детей, страшась, что один из них свергнет его с престола Вечности. И Рея, ведомая страданием и древним знанием, в сопровождении Геи — самой Земли — и Урана — Неба, укрылась в утробе пещеры, что зияла в скалах Крита. Там, в шепоте подземной тьмы, где струился первородный мрак, родила она Зевса.       Воспитали младенца нимфы — духи нежные, первозданные, что кормили его молоком священной козы Амалфеи и убаюкивали звоном медных щитов, чтобы Кронос не услышал его плача. И когда возмужал он, когда молния легла в его ладони, а гром — в голос, Зевс восстал против отца своего. И низверг его. И стало небо его троном.       От союза его с Европой, дочерью Финикии, которую Зевс похитил, явившись ей в облике быка ослепительно белого, как сам свет, родилось трое сыновей: Минос — первый и справедливый, Радамант — мудрый и стойкий, Сарпедон — отважный изгнанник. И из них наивысшую славу снискал Минос, что стал царём Крита, повелителем Кносса, Феста и Кидонии. Его царствование было временем золота: искусство цвело, народ жил по законам мудрости, и сама справедливость обитала под крышей его дворца. Рядом с ним — брат Радамант, судья и наставник. А Сарпедон, ведомый другой судьбой, ушёл за море и основал своё царство в Ликии.       Но не бывает величия без трагедии, и не миновал её Минос. В иных песнях рассказывается о том, как разгневанный Посейдон послал на землю быка — великого и дикого. Царь должен был принести того быка в жертву, но оставил его себе. И тогда бог морей вселил страсть в сердце Пасифаи, жены Миноса. Так началась история проклятия. Из этого нечестивого союза родилось существо, не имевшее места ни в мире людей, ни в мире зверей. Минотавр. Чудовище с бычьей головой и телом человека.       Минос, не в силах убить породившееся зло, повелел заточить его в сердце Лабиринта — безысходной темницы, спроектированной великим Дедалом, где сам разум теряет путь. И в дальнейшем, когда Афины стали повинны Криту, Минос велел присылать живых жертв — семеро юношей и девушек, которых поедал Минотавр.       Но и в этой тьме нашёлся свет. Пришёл Тесей — царевич из Афин, герой, что прошёл путь теней и, ведомый нитью Ариадны, сразил Минотавра, положив конец кошмару. Опустим, конечно, то, что сам Тесей оказался тем ещё мудаком проклятым и бросил бедную Ариадну на погибель, после того, как девушка помогла ему. Но Дионис спас её, сделал своей женой и она обрела… счастье? О, нет, и тут не было никакого счастья. В течение пятнадцати лет Ариадна рожает для Бога пятерых сыновей, по мере того, как Дионис путешествует, расширяя свой культ, а его ритуалы становятся всё более жестокими, вызывая раскол. И всё её счастье разрушается, когда Дионис объявляет войну Персею, и пытаясь вмешаться, она случайно замечает голову Медузы на щите героя, что приводит к её окаменению.       Такова сказочка древнего Крита — земли, на которой родился царь богов и разыгралась одна из величайших трагедий в мифах человечества. И каждый камень там хранит дыхание вечности, и каждая тропа ведёт в Лабиринт. Или… под сам остров.       Когда Зевс победил титанов, почти всех древних богов скинули, уничтожили или забыли. Но Геката — единственная титанида, которую Зевс не только не уничтожил, а наоборот — оставил ей всю её власть.       Почему? Потому что он боялся её. Бог боялся силы первородной ведьмы.       И когда критские трагедии миновали остров, именно Триединая выбрала эту землю для детей своих, как самое тихое, уютное и безопасное пристанище. Заручившись поддержкой и помощью своего давнего друга, плюс, и должника, Великая Матерь проложила под островом, там, прямо рядом с лабиринтом, усыпальницу для своих Хранителей, рожденных в свете тройной её луны. Место, где они жили, укрывались, обучались повелевать силой, а в конце своего пути получали от Первой Ведьмы новое имя и настоящий Дар.       Кстати, кому интересно, Рейну она нарекла «держащей в руках Хаос, Акарией». Но вы об этом никому не рассказывайте! Сами понимаете, что зная полное имя человека, на него можно наслать проклятие.       Геката — великая мать, любящая каждое своё дитя. Она дарует силу через рост и внутреннее развитие, направляя на каждом шагу. Её поддержка как тёплое пламя в темноте, всегда рядом. Её адепты знают, что нет цели, которой нельзя достичь, ведь Геката держит их за руку, ведёт сквозь мраки испытания, помогая добиваться своего. Она проживает каждую эмоцию вместе с ними, чувствует страхи, радость и боль. Она зеркало души и в момент нужды она всегда помогает. Геката не простая богиня — она мать, защитница и проводник. В её присутствии каждый почувствует что он не один, что любим, силён, ведом светом, рождённым во тьме.       Ну, точнее так было.       Геката — Великая Мать, чьё имя шептали и в чащобах, и в звёздных небесах, — некогда сотворила не только узы, что связывали душу и магию, но и храм в мире живых. И храмом этим стал не только из мрамора вытесанный дворец под Кноссом, а собрание душ. Ковен, который должен был довести её дитя до испытаний под Критом, а после увести во взрослую жизнь.       Двенадцать. Всегда двенадцать — священных, зодиакальных, может, даже, в дань олимпийским. Двенадцать ведьм или колдунов, избранных не за силу, но за знание, за преданность, за тишину, в которой голос Матери звучал яснее всего. Их возглавляла Жрица — или Жрец, ибо не плоть имела значение, а суть. Тот, кто стоял у вершины, был не властелином, но путеводной звездой, носителем Воли. Он не правил, а оберегал. Не владел, а передавал. Самой-самой первой Жрицей, управляющей самым-самым первым Ковеном, была Цирцея — Хранительница Хаоса. А мы помним с вами одну небольшую, но великую истину: тот Хаос, который положил начало всему, также является тем Хаосом, который закончит всё.       Ковен, этот живой, пульсирующий организм, хранил, ой, какая милая тавтология, Хранителей — детей Луны, рождённых в час перекрёстков, в минуты затмений и между ударами судьбы. Хранители приходили из разных эпох, рас и родов, несли в себе искру — опасную, страшную, необузданную. Но ковен принимал их, обучал, растил. Вел по пути. И когда Хранитель завершал свой Путь, проходил все испытания, принимал Дар и Имя от самой Богини, он либо уходил на свой путь одиночки, что раньше случалось всё реже и реже, либо становился Жрецом или Жрицей. А рядом с ним — правая рука. Тень и свет, защитник и зеркало. Когда первый умирал, вторая поднималась, отыскивала следующего, и всё начиналось заново.       Так двигался мир в идеальном уроборосе: рождение, рост, служение, смерть — и снова рождение. Великий круг. Совершенный порядок.       Но мир меняется. И люди — не звёзды. Их орбиты не вечны.       Не все Хранители принимали свою суть. Сначала случались сбои. Кто-то из Хранителей отказывался от своей силы — считая её проклятием, а не даром. Кто-то сбивался, терял себя. Кто-то умирал, не дожив до Именования. С каждым поколением Ковен становился осторожнее, строже, тяжелей. Они продолжали служить, но служение постепенно превратилось в управление. Указы. Контроль. Протоколы. Чистая вера уступила место догмам. Жрецы отказывались уступать трон. Правые руки предавали. Хранители сходили с ума. И хуже всего было даже не это — хуже всего была тишина.       Геката больше не говорила. Великая Матерь молчала столетиями, шепча лишь одним Хранителям.       Ковен продолжал жить, проводить ритуалы, читать древние писания и выкладывать лунные круги в дни равноденствий. Но с каждой ночью, с каждым циклом, с каждым безответным вопрошанием — тишина становилась глубже. Ведьмы и колдуны ещё продолжали верить. Кто помнил Зов, кто знал, как звучит дыхание Матери в листьях и пепле. Они шептали: «Молчит — значит, смотрит. Не отвечает — значит, испытывает». И смирялись.       Но некоторые злились, уставали верить в Богиню, которую никто не слышит. Им надоело быть инструментом чужого пути. Ведь каждый новый Хранитель, приходивший под их крыло, был хуже прежнего — сломанней, кровавей, несчастней. Ковен начинал думать, что не сила делает избранным, а боль. Не достоинство — а одиночество. И если так, значит ли это, что сама Геката выбирает и выискивает у мойр Судьбы лишь самых убогих и потерянных?       Долгие годы всё держалось на слепой вере, на прочерченном богиней пути, пока не появился, вроде, всего лет триста назад, род Айгис.       Утомлённая вера — самое опасное топливо. Когда пламя любви и служения угасает, в очаг падает зола горечи. А если на неё дунуть — вспыхнет ярость.       О, Айгисы, говнюки ещё те, вошли в Ковен тихо. Они не требовали власти — кланялись. Не поднимали голос — слушали. Их первые потомки были скромны, преданы, незаметны. Служили, не спорили, склоняли головы перед старшими. Им верили. Им открывали двери.       А гадкие сволочи — ждали.       Род Айгис, названный в честь мифического щита, некогда предназначенного для защиты, со временем утратил своё назначение. Сталь его изогнулась, и, будто незаметно, из щита вырос клинок. Острый, тонкий, терпеливый.       Прошли десятилетия. Потом — столетия. И с каждым поколением Айгисы росли — вверх, внутрь, вглубь. Они тянулись корнями к самому основанию Ковена, обвивали его, как Дионисов плющ стену древнего храма. Их голоса звучали чуть громче. Их советы казались чуть весомей. Их сомнения — разумней. Их намерения — благородней. А когда Геката замолчала — совсем, окончательно — Айгисы уже были повсюду. В совете. В кругах. У трона. Они не отвергли Богиню, нет, что вы, что вы. Они говорили о преданности, почтении, любви. Но в голосах их сквозила сталь.       «Если Богиня молчит, — шептали они, — кто поведёт нас вперёд? Разве не мы вправе теперь направлять?»       Так верность стала доводом. Так вера — удобной оболочкой. Политикой, как вам угодно.       Так Ковен, некогда пульсирующее и теплое сердце Матери, стал безликой структурой. Культом, где истина давно уступила место необходимости. Где молчание Богини заменили указами. Где Хранителей больше не ждали — их готовили. Не сопровождали — а корректировали. Не спрашивали — приказывали.       Хранитель стал знаменем, сигналом, искрой, которую можно направить. Управлять. Подчинить. Айгисы не искали откровения — они искали инструмент, которой приведёт их, а, да, и Ковен, конечно, к власти.       И каждый новый «избранный» становился не целью, а средством. Чтобы вернуть Гекату? Нет. Чтобы доказать: путь Айгисов — единственно верный. Что если Богиня не говорит с ними — то они заговорят от её имени. Или вместо неё.       А чтобы этот подход не забуксовал… нужна была идеальная Жрица.       Так родилась Перса.       Выращена, как редкий, ядовитый цветок, названная в честь Персефоны. Выросшая в кулуарных коридорах Ковена, воспитанная на философии Айгисов, на их страхе и жажде контроля. Ей твердили с детства: ты — центр круга, ты — стержень, ты — не голос, а дирижёр хора. Ты не отражаешь волю Богини — ты сама должна стать Её голосом. Хранители? Да кто они? Ломаные, несчастные. Их жалко, но не более. Их можно использовать, наставить, подчинить. Ведь если ты их не поведёшь, они заблудятся, или, поведут нас. А этого больше нельзя допустить.       Перса была красива — в том холодном, выверенном смысле, каким украшают статуи на алтарях. Лёд в её голосе звучал как мелодия. Ум — как оружие. Она не сомневалась. Не колебалась. И верила — не в Богиню, а в то, что пустота внутри неё когда-нибудь станет голосом. Её собственным голосом. Тем, что заглушит молчание древней Матери.       Айгисы взрастили её как идеал. Воплощение замысла, кульминацию своей линии. Их будущее и всё шло по плану.       Правда, был и второй род, замечающий колебания в самом зарождении — Чекколи.       Семейство Чекколи хранило не золото, а знание. Их магия не пылала и не гремела — она цвела в тени, как редкий цветок, живущий лишь при тусклом сиянии звёзд. Поколение за поколением они служили Богине не в позолоченных одеяниях, а в тишине. Их род не стремился к вершинам Ковена, не рвался к власти — они были голосом равновесия, свидетелями баланса. Те, кто помнил: Хранители — не рабы, а дети.       Чекколи были теми, кто оставался у подножия жертвенника, когда прочие рвались занять его. И когда Айгисы начали взбираться на пьедестал, когда замолчала Богиня, и обернулась вся вера в культ, когда место ритуала заняла система, а слово любви сменилось приказом — Чекколи остались. Не в протесте. В напоминании.       Николетта Чекколи была прямой наследницей этой тихой воли.       Правнучка старого Жреца и внучка мага, написавшего два трактата — один о Лике Великой Матери, другой о путях Её детей — она родилась под знаком полной луны, при звучании сиринги и засмеялась, прежде чем научилась говорить. Искусная провидица, таролог, обладательница дара видеть за гранью и при этом — живая, тёплая, слишком человеческая. Итальянка не лезла в Ковен и не стремилась в его центр. Но когда увидела, как трещины распространяются, этот мрак по коридорам старого храма, — пришла. Сначала — как союзница. Затем — как спасение.       Она пыталась мягкостью остановить лезвие. Пыталась добраться до Персы — той, что росла ледяной колонной посреди святилища. Пыталась растопить, выслушать, дотянуться. Слишком светлая, чтобы не пытаться. Слишком упрямая, чтобы не уйти. Между ними возникло нечто большее, чем союз — связь, узел, то, что ведёт к доверию и любви. А Перса… Перса впервые колебалась. И если бы история была благосклонна, может, всё действительно вернулось бы на круги своя. Как тогда, в древние времена.       Но история — не благосклонна. И не прощает слабостей.       И на пороге Ковена появилась следующая, новая Хранительница, которую по одному велению притащил к ним один из профессоров Хогвартса. Очередной осколок великой боли, взгляд угрюмый, почему-то, красный, но кому вообще было интересно, чья кровь может течь в пятнадцатилетней блондиночке-англичанке? Она была молчалива, непокорна, задавала слишком много вопросов и возвышенно подходила на роль идеального инструмента, которым можно было выстроить стойкий мостик не только к какой-то там дурацкой Богине, но и дальше. Показать, что Ковен — не культ, а полноправная частичка магического сообщества, которая должна править.       Новую бедняжку, дитя, рожденное в свете тройной луны, звали Рейной Вандербум.       Айгис была уверена: и эта точно не станет исключением. Сломают. Подчинят. Обтешут, чтобы подошла под нужный фасон. Перса — молодая, сверкающая, как клинок, что никогда не ржавеет, — уже готовилась приступить и начала перекраивать красноглазую, подобно ткачу.       Но не тут-то было.       У некой Вандербум зубы оказались прочнее, чем у мифических серебряных волков. И род Айгис, вместе с прошлыми служителями Ковена узрели, что произойдет, если разозлить сломанное и не услышанное ими дитя.       А дальше, вы, мои покорные читатели, уже, ну, наверное, знаете, что произошло. Если нет, если не помните, или не улавливаете связь, то не беспокойтесь, я её тоже еле улавливаю… Да шучу! Сейчас напомню.       Узнав про то, что преданности и любви оказалось недостаточно для того, чтобы переубедить ледяное сердце Персы отступить и наконец разорвать новый, зарождающийся порочный круг, Николетта приняла решение действовать самостоятельно. Провидица знала, что Жрица Ковена хочет заполучить не только превосходство над Хранителями, но и всё, связанное с ними — усыпальницу под Критом, в том числе. И потому, украв у Ковена два трактата, написанных её дедом, про Матерь и её Детей, она спрятала книги, поместив под обложку одной свою зачарованную карту Таро, в которую после смерти должна была переселиться частичка её души. Николетта знала — придет время, и покажется кто-то новый, тянущийся к вере с одними лишь благими намерениями, кому знания тайные можно будет поручить и передать эстафету по спасению отравленного Ковена. Зачаровав свою колоду под портал, благодаря которому если не новый Хранитель, так благородный волшебник сможет переместиться туда и к тому, кто ответит на все его вопросы, ведь таков закон его, провозглашенный писанной судьбой.       Узнав о «подлом» плане, Перса Айгис нарекла Чекколи предательницей, но ту уже и след простыл. Она провела остаток жизни в ожидании, на корне перерезая все связи с прошлым Ковеном, а когда узнала, что спустя пару лет после её изгнания, когда вернувшаяся после испытаний на Крите Хранительница перерезала глотки большинству ведьм и колдунов проклятого культа, а Перса смылась, поджав хвост, и бровью не повела. Николетта знала, что когда-то так и произойдет и дитя ответит тем же перекраиванием. И только четырнадцать, ой, поправочка, уже пятнадцать лет назад, когда на небе в ночи вновь засветилась тройная луна, когда Чекколи наконец дотерпела и дождалась этого момента, она пришла к прекрасной женщине, родившей дитя и всё ей рассказала. Попросила и помогла спрятать так, чтобы Перса, явившаяся в Больницу Святого Мунго пятью минутами позднее, не смогла отыскать новое лунное дитя.       На следующий день Николетта умерла, и, поместив один осколок своей души в карту Таро, а другой отпустив в астральный мир, упокоилась до поры до времени.       Ну а потом, ля-ля-ля, Хранительница наделала делов, поняла, что была не права, и тоже упокоилась сном, казалось бы, вечным, но проснулась и цикл пути Триединого Дитя запустился по новой.       И всё это привело к тому, что держащая в руках Хаос и благородное, светлое дитя оказались там, где оказались — у меня.

***

      Сначала — глухо и вязко. Как под водой. Шорох. Плеск. Что-то отдалённое и будто не совсем земное: музыка? Звонкая, едва слышная — флейта, играющая не музыку, а завывание ветра, как сначала показалось. И под этой мелодией — дыхание. Свежее, влажное, словно утро в пещере у моря. Тёплый и в то же время колючий воздух обволакивал кожу, как шерстяной платок — сначала уютно, но потом начинаешь потихоньку чувствовать зуд.       Эленора медленно открыла глаза.       И первым, что та успела узреть, ещё не до конца осознав, где находится, было лицо. Рейна. Стояла, скрестив руки на груди, словно древняя статуя мстительной богини, и в полутени, падающей от неведомого источника света, её глаза казались не просто сердитыми — они горели пустой и тихой яростью.       Каблук стукнул по камню. Раз. Два.       — Что тебе, сука, не понятно во фразе «не трогай»? — процедила Вандербум ядовито, не скрывая разочарования.       Слова и тон соседки по комнате пронзили Эленору до самых костей. От стыда её вывернуло, и захотелось вырвать у себя из груди именно душу — грязную, суетливую, жадную до чужого. Не ответив, Мунбрук приподнялась на локтях, ощущая, как дрожь пробегает по спине. И всё, что было — тот вихрь, взрыв света, карта, воспоминания, вибрации колоды — хлынули обратно, волной. Взглянув на Вандербум ещё раз и аккуратно, Эленора задержала дыхание — взгляд, наполненный непониманием и горечью, всё ещё прожигал в ней дыру.       Сказать было нечего. Да и как? Как объяснить, что всё началось не со злого умысла? Что сперва это была просто… тень любопытства, вызванного самой же Вандербум и её таинственной персоной. Имена, родственные связи, Хранители древней магии, волчонок, книга с картой Таро, а за ними уже и знание про веру, не требующую жертв. Потом Эленора не могла остановиться. Она рылась в вещах. Она подглядывала. Она собирала обрывки, слушала разговоры, искала совпадения, имена, знаки. Не потому, что хотела навредить, а потому что Рейна была, словно маленьким огоньком света в тумане из боли и незнания. В последние месяцы не сколько сама Вандербум интересовала Мунбрук, сколько Богиня и Хранители её дара.       Но разве это оправдание?       Кто знает, кто знает…       Рейна всё так же стояла над ней и пусть её руки были скрещены, а выражение лица — отстранённым, во всей женской фигуре ощущалось напряжение. Не от злости — от тревоги.       — Я просто… — попыталась объясниться Эленора, поднимаясь на колени. — Ты просто… Была…точнее, оказалась такой загадочной, такой… странной. И когда начали происходить… те события, волки, слушки про Хранителей, когда Ник за завтраком упомянул твою пра…прапрабабушку, я подумала… что это может быть как-то связано. И когда я узнала, что ты как-то… как-то связана с Ней…       Молчание.       — Я не могла остановиться.       Мунбрук ждала, что Рейна скажет что-нибудь. Обругает, уйдёт, оставляя её в этой странной пещере или взорвётся от ярости. Но та лишь сдвинула челюсть и, не отводя взгляда, резко повернулась в сторону, будто даже смотреть на Эленору больше не могла.       — Идиотка, — было единственным, что прошептала себе под нос Вандербум.       И Эленора не совсем поняла, кому это было адресовано — ей, за то, что полезла, туда, куда не просили лезть, или самой себе, что не заметила раньше или не придала этому огромного значения. Музыка вдалеке стихла. Вновь остались только шаги и тяжелое дыхание.       Камень под ладонями был влажным, шершавым, холодным. Она чувствовала, как каждая песчинка прилипает к коже, но дрожь, пробежавшая по спине, была не от холода. Встав с холодного пола пещеры и прищурившись, дабы разглядеть хоть что-то, кроме темноты и одного небольшого лучика света, Эленора медленно направилась за Рейной вслед. Догнав Вандербум и осторожно шагнув на выступ, ведущий к выходу из пещеры — туда, где тускло золотился слабый луч света, Эленора заколебалась.       — Где мы?.. — тихо спросила та, но тут же Мунбрук осеклась на полуслове, рвано вдохнула и застыла.       Перед ней раскинулась безмолвная, почти нереальная панорама.       Высокие, крутые скалы обнимали долину, спускаясь к изумрудной глади воды. Она казалась то живой, то стеклянной. По одному из обрывов, будто прорезая сердце горы, струилась белоснежная вода — тонкая, как лента, беззвучная, но сияющая в свете, которого здесь вроде бы и не было, ибо подняв лицо, казалось бы, к небу, Мунбрук выпучила глаза — они были под землей. Каменные лестницы, истёртые временем, переплетались, сбегали и поднимались, как если бы кто-то когда-то хотел достичь вершины забытого Олимпа — и забыл об этом посреди пути. Поросшие мхом уступы, фигуры, застывшие в арках — будь то статуи или останки чего-то древнего, — всё это сплелось в одном месте, не поддающемся описанию.       — Мы на Крите, — отозвалась Рейна, стоя на самом краю площадки, словно её силуэт был высечен здесь вместе с камнем. — Под Критом.       Мунбрук сглотнула:       — На Крите?.. Тот, который… в Греции?       Вандербум медленно обернулась — на её лице не дрогнул ни один мускул.       — А ты другой знаешь?       Эленора попыталась осознать: как они оказались здесь? Колода… карта… вспышка…       — Так… колода была порталом?.. — прошептала она.       Рейна язвительно скривила губы, без намёка на сочувствие:       — О, мозги ещё работают. А чего же они не работали парой мгновений ранее?! — голос её резко подскочил, всё в нём зазвенело и, Вандербум даже не повысила его специально — скорее, крик сам вырвался, натянутый, как струна.       — Не кричи на меня… — прошептала Эленора, отступив на шаг. — Я же… Я же объяснила…       — О, точно, давай ты на меня покричишь! Давай! Располовинь меня, в клочья раздери! Давай, заори! — голос Вандербум звенел на фоне камня и воды, перекрывая тишину.       — О чём ты говоришь?.. — растерянно спросила Мунбрук, и в голосе зазвучал почти детский страх.       А Рейна и замолкла, вновь отвернувшись и зашагав по ненадежным ступеням вниз. На лице Вандербум читалось столько всего, что это уже нельзя было назвать просто гневом. Это была печаль. Отчаяние. Пульсирующее напряжение между знанием и безысходностью. Её глаза смотрели не на Эленору. И не на пейзаж. А дальше. Вглубь себя.       Ого, ну, ей хотя бы сейчас некогда думать о Джордже. Лишь о том, что лучше бы она продолжала о нем думать часами, чем заметить пропажу соседки и ринуться «спасать».       Каменные ступени вели всё ниже — всё ближе к месту, которое, казалось, сама земля веками держала под замком. Влажный мох пробивался сквозь швы в плитах, вода журчала где-то в отдалении, а свет, скользящий по изгибам скал, был не солнечным — нет. Он был старым, как будто древняя память мира сама испускала слабое сияние, отбиваясь от воды и скал.       Эленора, скользя следом за соседкой, чувствовала на себе чей-то взгляд. Не человеческий. Не божественный. Просто… взгляд. Тихий, вязкий, цепкий. Девушка оборачивалась — дважды, трижды. Видела мраморные головы статуй, тени между арками, изгибы корней, но не находила никого.       А Рейна шла, будто в усыпальницу, которую выстроила собственноручно. Камень знал её шаги, помнил. И всё внутри Вандербум — сердце, внутренности, ребра, дыхание — всё отзывалось глухим эхом стыда. Злилась. Не на Эленору — на себя. Потому что дала слабину, доверилась не тому, потому что вовремя не почувствовала, не прижала, не остановила, пустила, как ей казалось, нелепые поиски соседки на самотек. Самозванец только подлил масло в огонь, зная, какую книгу нужно подбросить, но, скорее всего, не зная, что такого в этой книге отыщет бедная студенточка, — и вот они тут. В месте, куда не стоило возвращаться. Никогда.       Дура. Идиотка.       Вандербум просто не могла сейчас смириться с тем, что ей вынужденно придется рассказать. Она так боялась того, что Джордж может узнать и так боялась его реакции, что совсем забыла о том, что узнать могут и другие и им объяснять и признаваться во лжи, которая продлилась сотни лет, будет так же невыносимо сложно. Уж лучше оглушить Мунбрук, или приставить ей к горлу кинжал, вернуться и стереть соседке память.       Позади раздалось:       — Куда мы идём?..       Рейна не обернулась, спускалась, ступень за ступенью, будто не к цели, а вглубь собственной памяти. Мокрый камень скрипел под каблуками, осыпаясь песком веков. Природа здесь жила, дышала, как-то по-особенному — и как будто знала, кто ступил на её тропы. О, да, конечно, знала. Он всё уже знал и видел.       — Откуда ты знаешь дорогу? Что это вообще за место?       Вандербум всё шла и шла.       — Рейна?.. Рейна, ответь…       В горле застряло нечто, похожее на ржавый гвоздь — если бы она попыталась заговорить, он бы порезал внутренние стенки, заразил столбняком и голос бы сорвался.       — Это… это была колода, верно? Точнее, Чекколи? Она что-то знала, хотела, чтобы я нашла второй том, а потом попросила меня коснуться колоды… — голос Мунбрук дрожал, но не от страха, а от решимости. — Знаю, что это как-то связано с хранителями, с Богиней и… с тобой?       Рейна резко остановилась, развернувшись — в глазах не было ничего. Ни упрёка. Ни жалости. Ни защиты. Только мёртвая пустота.       — Закрой, пожалуйста, рот, — сухо процедила Вандербум.       — Но… — вздохнула Эленора, шагнув ближе. — Ты же… знаешь, там, ты прокричала мне, что всё расскажешь…       — Я просила не трогать колоду, — та скрипнула зубами, сделав шаг назад.       — Что это за место? Как та Рейна Вандербум и ты связана с Хранителями? Где они все? — из-за огромного количества вопросов, мозг начинал гудеть, а голос Мунбрук, через раздражение и отчаянье становился громче. — Что происходит? Что всё это значит?! Кто ты такая?!       Сама не осознавая этого, Мунбрук прикрикнула. Легко, практически невесомо повысила тон, не так, как рявкнула на неё Рейна, но этого оказалось достаточно. По полу прошла дрожь, а воздух рассекли вибрации. Камни заныли, ступени задрожали. Рейна внезапно шикнула — коротко, но сдавленно — и зажала ухо ладонью. Ноги на миг подкосились, внезапно потеряв равновесие, но тут же, как только Эленора испугано замолчала, Вандербум выпрямилась и медленно, будто не желая подтверждать свои предположения, хотя, какие там предположения, уже истину, она отняла руку от уха, аккуратно проведя пальцем внутри раковины, и, взглянув на подушечку увидела яркий, алый отпечаток крови.       — Ого, — выдохнула Вандербум, вытерев палец о штаны. — Еще бы на долю громче и мои перепонки бы лопнули.       Эленора замерла. В глазах — паника. Расширенные зрачки, бледность лица, дыхание, сорвавшееся в рывки.       — Что… что это такое?.. Это я сделала?.. — прошептала она, ужасно напугано взглянув на Рейну. — Я не знаю, как это вышло… Я просто…я…       Наставления мамы перед смертью, когда она нежно убаюкивала и просила ни за что на свете не кричать, тут же всплыли в памяти. Мунбрук попятилась, как зверёныш, что испугался собственного рычания, обхватил предплечья руками.       — Что я сделала?.. — меланхоличные глаза взглянули на ведьму с ужасом.       И тут же Вандербум поняла — Эленора хоть и была банши, но она сама об этом не знала. И только ведьма двинулась вперед, уже видя и чувствуя, как пятившись назад, Мунбрук впадает в истерику, как вдруг остановилась. За спиной Эленоры росло дерево, но они были сейчас среди одних каменных ступеней, воды и мха с кустарниками, деревьям тут было не место, а значит — это было не дерево.       Эленора всё пятится. Вода позади плещется чуть громче, каменные ступени поскрипывают под подошвами — живое дыхание древней породы, тревожное, но не злобное. И тут спина встречает сопротивление. Мунбрук подумала — обросшая мхом скала. Да, наверное, просто порода. И даже позволила себе осесть, поникнуть, сползти вниз, позволив истерике развернуться по груди, как рваная простыня на ветру. Но тут…       Что-то легло ей на плечи. Медленно. Почти ласково.       Это были чьи-то руки.       Длинные, чуть искривлённые, покрытые корой или тем, что корой только стало — словно древо вывернулось наружу и забыло, как быть телом. Пальцы, обвитые тенью, — тонкие, как ветви, и когтистые, как корни, что растут не вглубь земли, а наружу, в небо.       Голос прозвучал у самого затылка — шёпот и раскат, и бархат с шероховатой нотой, и что-то животное в этом, дикое, совсем не человеческое.       — Давайте, детишки, не будем ссориться и разносить своим голоском мою обитель, хорошо?       Эленора замерла. Потом медленно, слишком медленно, та обернулась через плечо.       Там, во тьме, положив руки на её плечи, стояло существо. Его рост превышал человеческий в раза два, и спина изгибалась странным ломаным изгибом, будто он был создан не из плоти и костей, а из сучьев и напряжённых струн. Шерсть — серо-бурая, жесткая, редкая — покрывала его от бедра до груди. Верхняя часть тела была более человекоподобной, но черты… Череп с величественными, закрученными рогами, широкие скулы, странно вытянутый подбородок. Глаза — глубокие, чернильные, с отблесками зелёного света, как светлячки в летнем лесу. А вместо ступней — копыта, скрытые в тени.       Нечто между козлом, деревом и мужчиной. И главное — запах. Он пах смертью и весной. Одновременно.       Эленора прижала ладонь к губам, чтобы не заорать и отпрянула, подорвавшись, забыв про истерику. Резко, на негнущихся ногах, метнулась в сторону, спрятавшись за Рейну, будто та могла укрыть. Вандербум не шелохнулась. Не отреагировала ни на шаги, ни на голос, ни на ужас в глазах спутницы. Только руки на груди скрестила крепче, и уголок рта дёрнулся. Ведьма смотрела прямо на существо, как на старого знакомого, чьё присутствие и уместно, и нежеланно.       — Ну и потрепало же тебя, — лишь выдохнула Рейна, заставив Мунбрук в ещё большем ужасе расширить глаза.       — О, дождливое дитя, я и не успел по тебе соскучиться, — ответило существо, казалось, улыбнувшись и выступив из темноты. — Редко кто приходил и возвращался сюда дважды, но чтоб трижды…       Фыркнув, казалось, Рейна пропустила его слова мимо ушей, уже не истекающих кровью, и перевела взгляд на Мунбрук:       — Это… — ведьма быстро бросила взгляд на существо, словно что-то у того молча спрашивая, а потом обратно на соседку. — Фавн.       — Фавн?.. — тихо переспросила Эленора, сглотнув вязкую слюну.       — О, светлое дитя, называют меня по-разному и в этом нет ничего необычного. Фавн — это такой вид, мой, так сказать, образ, — тихо начал объяснять Фавн, подходя ближе и улыбаясь раздвоенной верхней губой. — Ведь посуди, Лабиринт Фавна звучит куда намного привлекательнее, чем этот прошлый Лабиринт Минотавра?       — Л-лабиринт Минотавра?.. — показалось, и Рейне, и Фавну, что ещё чуть-чуть, и Мунбрук потеряет сознание.       — Конечно, дитя, мы ведь под Критом! — хихикнул рогатый. — Чему тут ещё быть, как не Лабиринту Минотавра? Как раз за ним, кстати, я и поместил портал, который вернет вас обратно.       — В-в-в… ла-лабиринте? — голос девушки задрожал, и та всё ещё не выступила из-за спины ведьмы. — Но там же… Ми-ми-минотавр?       И вот теперь Рейна, до этого спокойная и тихая, разглядывающая прежнего учителя, наставника и друга, не выдержала, глубоко вздохнув, закрыла руками лицо. Фавн засмеялся, прикрыв рот одной из древесных, когтистых ладоней.       — Что?.. — тихо спросила Мунбрук, стушевавшись, не поняв всеобщей реакции.       — Тесей прибил Минотавра, когда ещё космические частички сперматозоида, из которого ты вылезла, летали где-то на краю вселенной, — сухо и обреченно ответила Рейна, вздыхая и устало проводя ладонями по щекам.       — О, милейшая Акария, а ты так и не научилась подбирать слова, — хихикнул Фавн. — Нельзя же так резко.       Но не успела Вандербум метнуть в рогатое существо убийственный взгляд за произнесенное имя, которое та не принимала много лет подряд, как Эленора тут же нахмурилась, глядя то на Рейну, то на Фавна.       — Акария? — Мунбрук мотнула головой, ничего не понимая. — Да что… Что происходит? Кто… вы такой? Рейна? Что всё это значит?       — О, вопросы, вопросы, вопросы! Наконец-то вопросы! — прежде, чем ведьма успела рот открыть, Фавн подорвался на месте, замельтешил, подскакивая, ударяя о пол копытами и захлопал в ладоши. — Ну, чего же вы стоите, как нежданные гости у порога? Проходите, проходите.       С этими словами он развернулся на копыте, подпрыгнул, как в театральном представлении, и направился к краю каменной площадки, нависающей над бездной. Лишь обрыв, а внизу, в мутной глубине, бурлила и шипела водопадная река, из-под уступа вырывался пар, и шум воды сливался с ветром, похожим на голос древнего хора, поющего что-то на забытом языке, возможно, скорее всего, это были отдаленные голоса нереид.       Фавн приблизился к выступу и вытянул руку — тонкую, но властную, как дирижёр перед оркестром. Затем, не оборачиваясь, сделал шаг вперёд. И воздух сдвинулся.       Словно сама реальность скрипнула. Под его копытами, не из камня и не из металла, родился мост — влажный, полупрозрачный, словно вытканный из струй реки, света и древних песнопений. Вода поднялась, обернулась дугой и застыла, шевелясь внутри, словно живое стекло. Каждая ступень вспыхивала мягким сиянием под его шагами, напоминая то ли чешую рыбы, то ли лепестки лилии.       В конце моста, в обрамлении извивающихся лиан и крыльев мха, стояла арка. Античная, из белого мрамора, покрытого зеленью и золотистой пылью веков. Тонкие трещины расползались по колоннам, будто сосуды под кожей. Свод арки украшали почти стёртые барельефы — нимфы, ветви, спирали, спящие глаза.       Оттуда тянуло сыростью, пряной тенью и чем-то ещё… странно уютным. Лесом, флейтой, приятной и мягкой травой. И только Эленора двинулась по мосту за существом, которое уже не казалось ей пугающим, только до дрожи таинственным, как сказочность прервали.       — Прости уж, но мы сразу пойдем к Лабиринту и вернемся обратно, — остановила их Вандербум, скрестив руки. — У Греции с Лондоном два часа разницы, и нам желательно к утру верну…       — О, нет, милая Акария… — перебил её рогатый, пока та не перебила того в ответ.       — А-ну хватит меня так называ…       — Никто не выйдет из Лабиринта Фавна, пока не получит ответы на все интересующие его вопросы, — Фавн облокотился на поросшую лианами античную колонну арки, которая и вела глубже, под Крит. — Таковы правила.       — Ты их сам и придумал, — фыркнула Вандербум, неприятно поморщившись.       — Ну, что ж поделать?       Фавн пожал плечами с преувеличенной непринуждённостью, вздохнул театрально — будто бы не он только что окончательно поменял правила игры, — и, согнув спину, пригнулся, чтобы пройти под аркой. Шерсть на его плечах зацепилась за висящие лианы, но он даже не заметил этого. Казалось, сама тьма под аркой чуть отступила перед ним, признавая хозяина. Задержавшись на миг, он бросил через плечо, взглянув на Мунбрук:       — Вопросы, вопросы, вопросы.       И исчез.       Эленора, всё ещё как во сне, смотрела на тёмную арку, обвитую мхом, словно на пасть древнего зверя. Но тишина, наступившая после ухода Фавна, давила на уши, как будто само пространство отказывалось дышать, пока они не последуют за ним.       Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно, словно вода пробиралась сквозь расселину, Мунбрук пересекла мост, образованный из воздуха и капель. Он всё ещё шептал — каждая ступень звенела, будто внутри струился ручей.       Вандербум задержалась, глядя на то, как соседка по комнате скрывается во тьме арки. Не от страха — от усталости. От предсказуемости происходящего. Как было неприятно и больно. Ведьма вздохнула, скривила губы и последовала за Мунбрук, сложив руки за спиной.       Под островом Крит было нечто совсем иное, чем ожидалось Эленорой. Не подземелье, не катакомбы. Пространство под землёй будто раскололось и превратилось в античную симфонию, сотканную из камня и света. Сводчатые потолки, усыпанные узорами — змеями, солнцами, спиралями — уходили ввысь на немыслимую высоту. Белоснежный мрамор, покрытый временем, был то гладким, то потрескавшимся, а то и вовсе затянут зеленью. Между колоннами струился свет — мягкий, как изнутри раковины, голубовато-золотистый.       Повсюду — лестницы. Они вели вниз, вверх, по диагонали, будто были нарисованы безумным архитектором. Некоторые зависали в воздухе, другие терялись в дымке, висящей под сводами, как водяной пар над термами. Арочные проходы открывались и закрывались, стены дышали мхом и ветром, и казалось, что всё это живёт — как лес, как древнее существо.       Сквозь залы проносился тонкий аромат шафрана, крови и лавра.       Фавн шёл впереди, виляя бёдрами, как актёр в античной трагедии. Иногда оборачивался, чтобы убедиться, что они идут, и снова скрывался в следующем повороте. Через минуты три, кажется, тишина его сморила и он остановился в одном из пустых, но высеченных из мрамора залов и обернулся вновь.       — Ну, светлое дитя? — рогатый улыбнулся. — Твои вопросы?       Эленора смотрела по сторонам широко распахнутыми глазами, словно хотела впитать каждую деталь, каждый отблеск и переведя взгляд на Фавна замешкалась, открыв рот. Мысли зароились, в голове замельтешило, забурлило, и никак не складывалось во что-то одно.       — А! Точно! Одна загвоздка, — Фавн вскинул тонкий, когтистый палец. — Не все сразу и не так много! Иначе получится рассказ на страниц десять, и никто ничего не поймёт.       — Страниц? — неуверенно переспросила Мунбрук.       — А, профдеформация! Не обращай внимания, — древнее существо наклонилось, прищурившись. — Так… твой вопрос?       Эленора призадумалась. В её голове роилось столько вопросов, что каждый следующий сталкивался с предыдущим, и в этом сумбуре она никак не могла выбрать главный. Она то глядела на Фавна, то в потолок, где поблёскивали следы позолоты, то на Рейну, которая отступила в тень одного из проёмов.       И всё же — спустя пару секунд — она заговорила:       — Что… это за место? И… кто вы такой… на самом деле?       Фавн театрально вскинул бровь, его раздвоенная верхняя губа чуть задрожала, словно от удовольствия:       — Хм… это два вопроса. Но, быть может… — он поджал губы, как будто взвешивая смысл на невидимых весах, — их можно соединить в один.       Он улыбнулся и повернул голову в сторону, будто собираясь начать, но вместо этого его взгляд зацепился за фигуру Вандербум, стоящую поодаль. Та держалась на краю света, где линии зала становились зыбкими, как мираж. Руки её были скрещены, губы сжаты в узкую линию, а глаза, теперь серые, для него — новые, были не злыми, не испуганными — оказались наполнены чем-то другим. Усталостью. Разочарованием. Болью, в которой больше не было огня. Только пепел.       Фавн чуть склонил голову, и его голос стал тише:       — Прости уж… Но не я тебя подставил, Акария. Это была Николетта.       Рейна не ответила. Лишь чуть заметно дёрнулся один из пальцев, стиснутых на локте. Она отвела взгляд, уставившись в пустоту, не проронив ни слова.       — Подставила?.. — нахмурилась Эленора. — В чём Николетта её подставила?       Фавн вскинул руки и заулыбался, вращаясь вокруг своей оси, словно коза, ускользнувшая от верёвки хозяина.       — А это уже другой вопрос! Мы же договорились — по одному за раз, дитя света! Я и так сделал исключение, ай-яй-яй! — и, не дожидаясь её возмущённого взгляда, он развернулся и шагнул в следующий зал. — Так вот…       Те двинулись следом — Эленора чуть неуверенно, но с упрямой решимостью, Рейна — без всякого желания, смотря себе под ноги.       Залы становились шире. Пол исчезал — вместо него были висящие мосты, уводящие над пропастями, где в глубине мерцали озёра и обломки колоннад. Пространство под островом будто было вывернуто наизнанку: вверх, в стороны, по диагонали, в спираль — и всё это жило, дышало, шептало древними голосами.       — Это место некогда воздвигла в самом сердце Крита для своих детей, Хранителей, Великая Богиня Геката, — начал Фавн, не оборачиваясь. — Это — пристанище. Убежище. Дом для тех, кто должен нести и хранить древнюю магию.       Он провёл рукой вдоль стены, и та вспыхнула на мгновение синим сиянием, обнажая мозаичный узор, на котором танцевали женские фигуры с серпами в руках и тройными коронами на головах. От них веяло не страшной, а величественной силой — холодной, как луна, и живой, как пепел под зольником.       Фавн замолчал на мгновение. Они вошли в круглый зал — в центре стоял высеченный из оникса стол, на котором кто-то однажды оставил чью-то белую маску. Она была расколота — ровно пополам. Из щели прорастал мох.       — Хранители приходят сюда, — продолжил он уже мягче. — Обычно в возрасте от шестнадцати до семнадцати… последние шестьсот двадцать девять ведьм и колдунов так точно. Здесь они обучаются, пробуждаются, получают свою новую силу, истинное имя от Богини, и уходят. Куда именно — зависит от них или от их предназначения.       — А вы? — спросила Эленора. Голос у неё звучал совсем иначе: ровнее, глубже.       Фавн засмеялся:       — Я — охранник, я учитель, я наставник, я страж. И пленник, пожалуй. Как бы ни называли. Мне не уйти отсюда, пока есть кому приходить. А есть кому приходить, пока Геката жива. У нас с ней дружеский договор, вот так вот…       Он остановился у арки, заросшей чёрным плющом, и провёл пальцем по камню. Стена раскрылась, будто вдохнув. Оттуда повеяло сырой пещерной прохладой и запахом древних чернил.       — Так… хранители и правда до сих пор существуют? — тихо, почти с благоговейным трепетом спросила Эленора.       Фавн не ответил сразу. Рогатый обернулся через плечо и, увидев выражение её лица — жадного до смысла, готового принять истинное, — медленно, ласково улыбнулся. В его глазах плясал огонь, неотличимый от лесного света.       Позади, в полумраке зала, Рейна замерла. Губы её были плотно сжаты, глаза потемнели. Она не смотрела ни на Фавна, ни на Эленору. Только медленно прикрыла веки, словно пыталась отсечь происходящее, и закусила внутреннюю сторону щеки. До боли. До привкуса крови. Потому что знала, что сейчас прозвучит.       Вздохнула, отсчитывая секунды — если конец Света наступит, то не всё равно ли, как?       — Конечно, — мягко сказал Фавн. — Одна из них стоит прямо за твоей спиной.       Тишина упала, как занавес после последнего акта. У вас никогда не было такого ощущения… Будто всё, за что Рейна принимается, обречено на неудачу? Будто она в бездне несчастья, да так глубоко, что даже не видно солнца над головой? Сейчас Вандербум почувствовала, что как бы не старалась… У неё недостаточно сил, чтобы выкарабкаться из этой дыры.       Эленора резко, почти машинально обернулась. Плечи её чуть дрогнули — не от страха, скорее от непонимания. Она посмотрела на Рейну. Не просто посмотрела — всматривалась, как в книгу, где вдруг заметила спрятанную между страниц одну единственную, вырванную. Лицо ведьмы оставалось непроницаемым, но в этом и было страшное: выражение её лица говорило, что всё сказанное правда.       Мысли бились, как птицы в клетке. Один за другим рушились кирпичики предположений: загадочная бабушка-хранительница, неразгаданная тайна фамилии, намёки в старинных книгах… Всё было ложью?       — Рейна… хранительница? — переспросила Мунбрук, почти не веря в то, что произносит. — А… а её пра… прабабушка?       Фавн, который до этого лениво ковырял ногтем щель в стене, резко вскинул голову, заинтересованно склонив её набок, словно сова. Его взгляд перебежал между двумя девушками, и вдруг — впервые за долгое время — в нём не было насмешки. Только живой интерес.       — Что? — удивился он. — Какая бабушка?       Стоя ровно и прямо, подобно античной статуе, Вандербум не шевелилась. Тень от арки рассекала её лицо пополам. Губы дрогнули, и голос ее, когда прозвучал, был не злым, не жалким — просто пустым. Сухим, как высохшее русло реки.       — Нет никакой бабушки.       Мир слегка качнулся под ногами Эленоры. Она не поняла это сразу. Просто смотрела, смотрела на Рейну и не могла вдохнуть. Слова Фавна, тени на стенах, запах лавра и сырости — всё стало фоном, когда в голове наконец выстроилась цепочка. Простая, очевидная. Ужасающе логичная.       Эленора сглотнула. Один раз. Потом второй.       Рейна Вандербум. Та, чью фамилию Мунбрук нашла только единожды в старых архивах Хогвартса, указанную у студентки сто лет назад, чьё имя произносилось гриффиндорским призраком, окрашиваясь в темный, зловещий цвет. Слизеринская чума. Таинственная, могущественная, пугающая… и исчезнувшая.       Никакой прабабушки. Никакой наследственной линии. Стоящая перед ней девушка не была прапраправнучкой возможной Хранительницы и не отрекалась от этого родства.       Она сама ею и была.       И теперь — всё встало на место, разложилось по полочкам. Потому Рейна не хотела, чтобы Эленора дотрагивалась до той колоды. Потому Рейна уворачивалась от вопросов, и так сильно охраняла свою правду. Это была не просто тайна. Это было её я.       Мунбрук стояла с приоткрытым ртом. Она пыталась что-то сказать, но разум в ней всё ещё прокручивал кадры, один за другим, как в старом кинопроекторе: библиотека, портрет, голос, книги, колод, голос, Рейна, голос.       — О, — вдруг раздался вздох Фавна, почти извиняющийся. Он прочистил горло, как официант, возвращающийся к столу в неудачно выбранный момент. — Пройдемте сюда.       Он слегка поклонился и повёл их к одной из арок — самой высокой, самой, казалось, старой. От неё пахло древесной поверхностью, цветочной пыльцой и каким-то… холодом. Но Мунбрук не могла пошевелиться, а Рейна не очень-то и сильно хотела двигаться дальше, так и застыв в одной позе, глядя себе под ноги, рассматривая остроносые ботинки. Рогатый закатил глаза, вздохнув и клацнул пальцами.       Помещения сами поменялись местами между собой.       Холодный камень, гулкий, мёртвый, как в храме, отступил, и зал преобразился: стены теперь были облицованы кое-где древесиной — потемневшей от времени, с живыми трещинами и медовым блеском. Возникли книжные полки, испещрённые свитками и пыльными томами, письменный стол, который, если честно, казался для такого Фавна слишком маленьким, на котором горела тонкая, слегка потрескивающая свеча. Вдоль стен висели артефакты: кинжалы, подвешенные зеркала, деревянные маски, амулеты, щиты с вырезанными на них древними знаками. В глубине, в полутени, стояли два тренировочных манекена: один был сожжён наполовину, другой пробит насквозь неведомым оружием. Воздух здесь уже не был влажным — пахло воском, старым деревом и едва — миртом.       — Ну вот, главный зал, — довольно сказал Фавн, окинув всё жестом. — Хотите есть? Или пить? Чаю, кофе? Ой, я словно последние лет двадцать не пил кофе, а тут как-то — захотелось. М? Может вина, воды, фиников, фруктов? Я могу любое угощение наколдовать!       Будто выныривая из затянувшейся паузы, Эленора моргнула, медленно отводя взгляд от Рейны. Вандербум бесшумно начала двигаться вдоль зала, будто вспоминая, где что стояло — во взгляде свинцовых глаз сквозила странная ностальгия.       — Но… еду и воду нельзя наколдовать, — осторожно заметила Мунбрук, поворачиваясь к Фавну.       — Кто такое сказал? — удивлённо вскинул тот бровь.       — Правила магического мира…? — неуверенно пояснила Мунбрук.       — О-о-о, — протянул рогатый, обойдя девушку, будто проплывая, держа руки за спиной и театрально разминая пальцы. — Но я же не маг. Я — мифическое существо. А это, моя дорогая, совсем другое.       Фавн щёлкнул пальцами ещё раз, и из воздуха возникли два кресла — старинные, с высокими спинками и резными ручками. Затем — столик, на нём уже стояли три чашки. Повернулся через плечо:       — Ну что, чай? Да? Отлично. Располагайтесь!       Фавн исчез в одном из проёмов с каким-то едва слышным насвистыванием.       Эленора, снова оставшись наедине с собой и Рейной, оглянулась. Та сидела у одной из колонн, поджав под себя ноги. Её личный ад, длившийся более века, как теперь оказалось, уготовал Вандербум еще много смертельных испытаний, которые она уже не намеревалась встретить с еще большими страданиями, чем все предыдущие, потому что они — последние. Ведьме было пусто, глухо и немного больно.       Вот оно как ощущается — когда люди не заведомо знают, а узнают прямо перед тобой. Вот, какая реакция — недоверие, за которым следует тишина. Тишина.       Тишина, тишина, тишина, тишина, ти-ши-на.       Но Рейне не казалось, что её мир — рухнул. Сейчас она сидела, стояла, ходила и только думала о том, во что это выльется дальше.       Мунбрук подошла медленно, почти неслышно, и опустилась у подножия другой колонны, напротив. Несколько мгновений девушка просто смотрела на подругу, не зная, что сказать. В голове проносилось столько слов, и ни одно из них не подходило.       Раздались лёгкие, цокающие шаги. Вернулся Фавн.       — Итак, я тут… — весело начал он, но, увидев картину, слегка приостановился, поджав губы. — Оу… мда.       Рогатый мягко опустился рядом со столиком, наклонился, разглядывая девушек.       — Светлое дитя, — обратился он к Эленоре, тихо, почти ласково. — Какой чай предпочитаешь?       — Эм… зелёный? — с трудом выговорила Мунбрук, не поднимая глаз.       Фавн коротко махнул рукой — в её чашке, появилась прозрачная, золотисто-зелёная жидкость, и тут же — второй взмах, пар над ней развеялся, оставив напиток тёплым, но не обжигающим. Он протянул чашку Эленоре, и та резко появилась у неё под ногами, и усевшись с достоинством в одно из кресел, склонил голову набок, приглашая присесть рядом.       Мунбрук не сдвинулась с места. Она не подошла ближе к креслу, не протянула руки к угощениям, не показала никаких признаков расположенности — но слегка развернулась корпусом к Фавну, понимая: он ждал продолжения и вопросов. В его взгляде не было ни снисхождения, ни требовательности, только мягкая, почти детская готовность слушать и говорить.       Сделав осторожный глоток, обжигая губы, хотя чай уже и не был горячим, Мунбрук выдохнула и спросила:       — Как я тут оказалась?       Фавн засмеялся, негромко, легко, словно щекочущий ветер пробежал по залу.       — По стечению… некоторых обстоятельств, — он развёл руками, как артист на сцене, делая легкий наклон вперёд. — Вопрос, между прочим, можно и конкретизировать.       Рогатый подмигнул ей заговорщически, и этот жест почему-то напомнил Эленоре Эребуса. Девушка кивнула, опустив взгляд. Потом снова — в сторону Рейны, всё ещё молча сидевшей у колонны, упёршейся подбородком в колени. И, почти шёпотом, как будто боясь, что вопрос нарушит тишину, спросила:       — Почему именно я нашла карту и книгу? И как они вообще привели меня сюда? Причём тут Чекколи?       Фавн не сразу ответил. Он вытянул ноги, сцепил пальцы на животе, запрокинул голову назад, будто ловя под потолком пыльные мысли. Потом — резко вскинулся, как если бы его только что бросили помидорами, и он был вынужден уворачиваться.       — О-о-о, да это уже сложноватенько! — театрально всплеснул тот руками. — Но если попроще, в двух словах… — и он вдруг стал серьёзен, прочистив горло. — Давно… был Ковен. Ну, как давно… годы для вас людей — счётное дело, да и Ковен этот всё ещё существует. Там, в том ковене, служили Хранителям, поддерживали баланс, оберегали детей Гекаты, помогали. Но случилось разногласие. Жрица не сошлась во взглядах с Чекколи. Они обе знали про это место, про архивы Хранителей, про то, чего ковену знать, по-хорошему, было нельзя…       Он слегка склонился вперёд, понижая голос до шёпота:       — Но Николетта знала чуточку больше и решила упрятать это знание от жаждущих власти подальше. Книги деда, свои карты, положив одну, с её частичкой души, в первый том и ждала. Потому что верила: когда-нибудь родится светлое дитя, с чистой, не искажённой жаждой власти любознательностью к вере. Такому и можно было всё открыть и восстановить прежнюю задумку Ковена с нуля.       Фавн выдержал паузу. Он наблюдал за Эленорой внимательно, почти с уважением, дав ей время понять, как всё это — книга, карта, Рейна Вандербум, Хранители, Великая богиня и Ковен — складывается в единую, чужую, но будто созданную для неё историю.       — Ты разгадала её загадку. Нашла карту. А она — тебя. И повела.       В комнате воцарилась та самая тишина, что и при раскрытии личности Рейны. Тяжелая, непонятная, так и просящая времени всё обмозговать и подумать.       — Запутанная, конечно, история, — вдруг с усмешкой добавил Фавн, стряхивая с себя напряжение. — Кто такое вообще мог придумать?.. Ах, точно! Спасибо, что напомнила!       Он легко, почти невесомо, поднёс руки к спине — и откуда-то, из воздуха, вытащил их вещи. Колода таро, теперь уже без магической пульсации, без зыбкой тени портала, и второй том книги — тот, которого не хватало. Рогатый бережно положил их на столик, улыбнувшись.       В тот самый миг, когда книга легла на дерево, Рейна, всё ещё не сказавшая ни слова, поднялась. И, не оглядываясь, шагнула в одну из арок. Каменная тень проглотила её, как вода принимает ныряющего. Эленора проводила ведьму взглядом, пока та исчезала за аркой. Мгновение — и будто её и не было. Мунбрук невольно поджала губы и опустила голову. Руки сжали чашку с зелёным чаем, уже едва тёплым.       Фавн неспешно поднялся со своего кресла, подошёл к ней и, не спрашивая, опустился рядом. Он положил локти на колени, ссутулившись, и посмотрел на Эленору почти по-отечески.       — Ей нужно смириться и принять, — проговорил рогатый мягко. — Сама подумай, светлое дитя. Как это сложно… как больно — носить в себе нечто столетие, беречь, прятать, надеяться… и вдруг — бах! — никакого предупреждения. Только раскрытие, неожиданное, холодное. Разочарование, которое нельзя спрятать даже за равнодушием. — Фавн развел руками. — Николетта в этом её и подставила. Но кто мог знать, что в этот момент вы окажетесь вместе?       Эленора подняла глаза — голубые, ясные, полные противоречия и наполненные никуда не девшейся меланхолией.       — А… можно было не раскрывать? — спросила та сдавленно, будто надеясь на другой сценарий.       Фавн тяжело пожал плечами и встал, выпрямляясь.       — Думаю, тогда было бы ещё сложнее, — он повернулся к ней боком. — Но тебе не стоит формировать мнение, пока ты не услышишь правдивую историю о Ака… Рейне.       Эленора нахмурилась:       — Расскажете?        — Она сама должна рассказать, — рогатый покачал головой, почти с сожалением.       — Но будет ли история от её лица… правдивой? — неуверенно, почти шепотом уточнила Мунбрук.       Фавн засмеялся, не громко, но заразительно, и протянул ей руку, помогая подняться:        — Ненадёжный рассказчик становится самым надёжным, когда, наконец, осознаёт, где солгал.       — Мило, — раздалось из тени.       Рейна вернулась — неожиданно быстро, бесшумно, словно вовсе и не уходила, а просто растворялась в пространстве, чтобы стать его частью. Подойдя к столику, ведьма взяла свою чашку, мимоходом бросив раздражённый взгляд на колоду карт и лежащую рядом книгу, брезгливо поморщившись, как будто эти предметы выставили ей напоказ. Один взмах руки — и над чаем вновь поднялся лёгкий пар. Она вернулась к своему месту, села, подтянув ноги, и спряталась в складках своего молчания.       Фавн, не убирая загадочной улыбки, наклонил голову на бок и произнёс:        — Теперь на вопросы в моём лабиринте предстоит отвечать тебе.       Рейна вздохнула, прочистив горло, шумно, почти раздражённо, и подняла глаза на Эленору.       Та молчала. Пальцы сжали чашку, белые костяшки — единственное движение, ставшем вдруг неподвижным. Смотрела на Рейну, молчаливую, но ожидавшую вопроса, словно переняв у мифического существа эстафету. И только теперь Мунбрук поняла, что боится. Нет, не так — боится не того, что Рейна может сделать, а того, кем она оказалась. Странной, невозможной, неуместной. Всё, что раньше казалось неловким и таинственным, теперь оказалось… пугающим.       — Что с тобой… случилось? — спросила Эленора наконец.       — Я родилась в свете тройной луны, — Рейна фыркнула, сделав глоток.       Фавн вздохнул, опершись локтем о колонну и наклоняясь к Эленоре, понизил голос:       — И тут, думаю, тебе, дитя, тоже следует конкретизировать.       Девушка тут же открыла рот в беззвучном «А», собираясь задать вопрос, но не успела.       — До пятнадцати лет всё было… нормально, — Рейна вдруг сама продолжила. — Я жила обычной жизнью. Не слишком хорошей, не слишком ужасной. У меня были друзья, личные проблемы, подростковая уверенность в несуществующем будущем. Но в пятнадцать что-то изменилось — у меня появились силы и предрасположенности, которых раньше не было. Это заметил профессор Фиг и привёл меня к Ковену.       На мгновение Рейна замолчала, чай в чашке дрогнул.       Фавн заговорил, заполняя паузу своей интонацией:       — Такого разбитого и пустого дитя перед Критом я не видел никогда, — тот взглянул на Эленору. — Признаюсь тебе честно, светлое дитя. Я обучил Рейну всему, чему полагается. Раскрыл ей то, о чём Ковен давно забыл. Истину о Богине. О её воле, а не воле Совета. Потому что Ковен давно отошёл от сути. Забыл предназначение. Начал служить себе. А потом она получила силу с именем… И ушла.       Эленора нахмурилась, пальцы всё ещё крепко сжимали чашку.       — Но… — она прикусила губу, не отводя взгляда. — Ты ведь… стала преступницей? Тебя называли тёмной волшебницей. Говорили, ты… убивала. Проклинала. Была в бегах. Что случилось? Вот это… я имела в виду.       Рейна молча отпила из чашки, медленно, сдержанно. Тонкий пар поднимался, исчезая где-то в полумраке сводов. Вандербум словно собиралась с мыслями — подбирала слова, взвешивала не то, что сказать, а как выжить после того, как скажет. Затем подняла взгляд, взглянув прямо на Эленору. Спокойно, даже хладнокровно, но под этим покровом свинцовых глаз угадывалась горечь.       — Меня охватила злоба, — начала ведьма глухо. — Я вернулась к Ковену, перерезала глотки семерым участникам Совета, прежде чем успела добраться до Персы и она сбежала. Остальные подняли тревогу.       Мунбрук шокировано замерла. Пальцы Рейны медленно крутили чашку в руках.       — Потом… — Вандербум моргнула, тяжело, стряхивая воспоминания. — Через ту же злобу, через то, что я считала верностью, я натравила на своего… друга тёмных волшебников — его семья была им кое-чем обязана. И они его убрали. Его звали Себастьяном, к слову.       Тон её стал резче. Почти безжизненно-деловым, как у лекаря, пересказывающего чужую агонию.       — Другого друга… я… — Рейна сглотнула. — Я запытала до смерти. Хочешь знать, зачем? Чтобы узнать, где Себастьян спрятал артефакт, который я тому доверила, прежде, чем отправиться на Крит. Но Оминис… он так и не сказал. Он сломался. Сошёл с ума. Убил себя прямо у меня на руках.       В зале стало невыносимо тихо. Только глухой плеск подземной воды напоминал о том, что мир всё ещё дышит.       — Тогда за мной уже охотился Аврорат. Пару людей тут, пару там… — голос Вандербум дрогнул. — Я даже не сразу заметила, как утонула в этом: в злобе, жажде мести, справедливости. Я запуталась. А когда осознала… когда по-настоящему поняла, что натворила… было поздно.       Рейна глубоко выдохнула, проговаривая последнюю фразу тяжело, как приговор:       — Это моя вина. Полностью. Моя и Хаоса.       Но тишина не успела надолго закрепиться в пространстве — Фавн, до этого сидевший почти без движения, вздохнул и, словно старый учитель, вставил сдержанно, но настойчиво:       — Нет. Не Хаоса, — разминая спину, послышался треск дубовых веток. — Злобы, ненависти, но не Хаоса.       — Одно и то же, — фыркнула Рейна, неохотно отводя глаза.       — Не надо тут наговаривать на силу, которая досталась лишь шестерым за все тысячелетия, — фыркнул Фавн, постучав когтями по полу.       Рейна снова взглянула на Эленору. Та смотрела на неё в ответ, не моргая, и в её глазах — светлых, туманных, — впервые не было ни осуждения, ни веры. Только страх. Чистый, человеческий, подавленный.       Предсказуемый. До боли предсказуемый.       — Не важно, — тихо парировала Рейна и продолжила. — Я погрузила себя в магическую кому, проспав девяносто пять лет, желая исчезнуть. Чтобы всё это закончилось.       Ведьма отвела взгляд, смотря куда-то в пустоту.       — А потом… проснулась. Потому что мой дар начал иссякать, из-за кое-каких манипуляций в прошлом… — Вандербум вздохнула, отставив чашку на пол. — Я вернулась в Хогвартс, чтобы найти одну из сфер, в которой запечатала частичку этого древнего дара. Чтобы вернуть себе силы и… снова погрузиться в вечный сон. Кхм, конец?       Всё затихло на один короткий миг — ручьи не журчали, воздух не дышал своим умением сверхъестественным, Фавн замолк, наблюдая. У Мунбрук трусились руки.       Вот так обернулась её сказка? Вот так сложилась судьба последней Хранительницы, ребенка тройной луны и Великой Богини? Вот это Эленора себе представляла, чтобы сейчас сидеть и глядеть на Рейну с полнейшим ужасом в глазах?       — Я… мне надо… — Мунбрук запнулась, словно язык внезапно стал ей неподвластен. — Переварить. Подумать.       Рейна язвительно хмыкнула, взгляд её скользнул по лицу Мунбрук мимолётно — её это не удивило. Она ожидала именно такой реакции.       А Джордж… Как тогда отреагирует Джордж?       Но прежде чем тишина снова укутала их в тяжёлое одеяло, Фавн поднялся со своего места. Его копыта глухо постучали по каменному полу, и он медленно подошёл к Вандербум, сев перед ней на корточки — так, как садятся взрослые перед испуганными детьми, — и без слов обнял.       — Я тебе уже говорил, — прошептал рогатый, и голос его был тих. — Когда ты тогда внезапно вернулась с тем кудрявым парнишкой с кошачьими повадками… — он усмехнулся, тепло. — Я говорил, что понимаю, что ты сделала. И что натворила. Но для меня ты не перестала быть ребёнком, которого я воспитал.       Рейна, впервые за весь разговор, замерла не только телом, но и мысленными метаниями. Обняла его в ответ и на мгновение отвлеклась, отметив, как странно и непривычно ощущать шерсть на его плече, мшистое тепло рогов и чуть влажное дыхание на шее. Не таким она запомнила его. И всё же — в этом было что-то… настоящее. Обличие Фавна этому человеку шло.       Первой разомкнув объятие, Вандербум молча поднялась и, не оборачиваясь, прошла мимо них, в сторону той самой арки, скрывающей проход глубже в лабиринты усыпальницы. На прощание её силуэт чуть дрогнул — может, от сомнения, может, от усталости.       Фавн проводил её взглядом, затем перевёл его на Эленору. Девушка всё ещё сидела с округлившимися глазами и белыми костяшками пальцев, сжимающих чашку.       — Светлое дитя… — произнёс он мягко, с той особой ноткой ласки. — Показать тебе библиотеку? Думаю, книги тебя немного приведут в чувства.       Эленора кивнула, будто боясь, что слова и догадки снова предадут.       Они прошли через несколько мраморных арок, за которыми стены постепенно расширялись, потолки поднимались, а воздух наполнялся шепотом бумаги. Библиотека.       Она и правда была невообразима — величественная, закольцованная, с бесконечными ярусами. Книги двигались сами собой, мягко перелетая с полки на полку, меняясь местами, споря на пыльных языках. Некоторые раскрывались в полёте, показывая выцветшие карты, мифические схемы или затаённые формулы. Потолок сверкал звёздами, как будто сам небосвод наблюдал за их движением.       — Она хоть и не больше Александрийской, — с гордостью сказал Фавн, засовывая руки за спину, — но тут есть экземпляры редчайшие. На любой вкус, цвет и эпоху. К тому же, зачарована. Сама себя сортирует, сама себя перечитывает. Иногда я думаю, что книги тут живее, чем я.       Эленора с благоговейной осторожностью провела пальцами по тиснёной обложке одного из фолиантов, отозвавшегося на прикосновение лёгким поскрипыванием. Она прижала ладонь к корешку.       — А у вас… есть любимая книга? — тихо спросила Мунбрук, будто боясь спугнуть что-то священное.       Фавн хмыкнул, замешкался:       — «Одиссея» Гомера звучит слишком предсказуемо, так ведь?       Рогатый рассмеялся, и Эленора, неожиданно для себя, тоже. Смех был неуверенный, тонкий, но искренний. Почти сразу он оборвался — реальность вернулась, ударив в висок.       — Я хочу… — девушка опустила взгляд. — Где сейчас Рейна?       Фавн щурился, покачивая головой, как будто хотел и не хотел отвечать.       — О, я чувствую каждый росточек и каждый камушек, дитя. Мы вмиг её найдём, — существо прикрыло глаза, шевеля ушами, словно игрушечными, в разные стороны. — Так… хм… хм… да, вот. Нашёл. Пойдём.       Им пришлось немного пропетлять, пройти через галерею с поросшими виноградом зеркалами, мимо бассейна, в котором росли полупрозрачные водяные лилии, и через низкий проход, где воздух пах морской солью. Камень под ногами становился шероховатым, диким.       Фавн и Светлое Дитя вышли на утёс.       Перед ними, на самом краю, где море внизу вспенивалось и гремело, будто напоминая о своей бесконечной живой сути, лежала Рейна. Её тело было расслабленным, но взгляд — затянутым, как у той, кто смотрит на слишком далёкую точку, пытаясь дотянуться как на полотне «Сотворения Адама», но застыв краской, так и не дотянувшись. Волосы её черные рассыпались по камню, ветер трепал кромки её мантии. Рядом был мох и тишина.       Эленора — невольно остановилась. Рейна — даже не обернулась. А Фавн — улыбнулся.       — Ну вот, нашли, — тихо сказал и обернулся к Эленоре. — Ты сформировала своё мнение?       И Мунбрук замерла. Внутри поднялось странное ощущение — не гулкое, не звенящее, а глухое. Рейна Вандербум. Та самая Рейна Вандербум. Хранительница. Преступница. Проклятая, забытая, заклеймённая.       И всё же — та же самая Рейна, что сидела рядом с ней на кровати в спальне Гриффиндора, молча протягивала ей плед, когда та не могла уснуть, что успокаивала, гладила по спине во время последней истерики. Что не выталкивала, не давила, не требовала — просто была рядом. Та, что повела Мунбрук на недо-пижамную вечеринку, помогая влиться в коллектив, который обходил её стороной. Та, что играла в снежки с близнецами, а после бегала по заснеженным коридорам с каким-то полубезумным смехом, в котором было больше жизни, чем во всей школе вместе взятой.       Эленора не понимала. Это не укладывалось в голове. Совершенно.       То, кем на самом деле оказалась её соседка — выбивало землю из-под ног. То, что Рейна сделала в прошлом — да, ужасало. Там было слишком много боли, слишком много крови, слишком много неправильного. Эленору пугало, сколько всего скрывалось за этим именем — но, странным образом, её не пугала сама Рейна. Не пугала девушка, лежащая сейчас перед ней на краю скалы, словно та самая статуя, забытая и всеми покинутая. Даже сейчас — нет. Разве что чуть-чуть. Но это не страх перед ней, а страх перед тем, во что мир может превратить человека.       Мунбрук медленно кивнула и тихо пошла вперёд. Шаг. Второй. Камень под ногами был гладким, вытертым временем, а мох уже не пружинил — просто молчал. Она подошла ближе и присела рядом, не вторгаясь, не нарушая.       Рейна не посмотрела на неё. Лишь чуть сжалась.       Внутри было пусто. Настолько, что даже боль казалась чужой — не кричала, не рвалась наружу. Но была. И, как назло, всё случилось именно так, как ведьма и думала. Предсказуемо, до боли. Очередной человек, смотрящий на неё с ужасом, с внутренней дрожью. Пусть и молчит — это в её глазах. Это в дыхании. Это в расстоянии, которое чувствуется, даже если его и нет.       А если она расскажет Джорджу? Этот вопрос отравлял разум.       Он не должен узнать. Никогда.       А если узнает? Будет смотреть точно так же.       Как на монстра.       Она опустила взгляд на собственные руки — и показалось, что крови там по локоть, а то и по уши, и её уже не отмыть. Она навсегда. Рядом вдруг — тёплая ладонь. Лёгкое прикосновение к плечу. Неуверенное, но не отталкивающее.       — Светает, — Эленора выдохнула это почти шёпотом. — Думаю… нам пора обратно, да?       Рейна молчала. Так много хотелось сказать. О том, как страшно на самом деле, с вот этим всем продолжать жить. Как одиноко. Как иногда хочется просто раствориться — не во сне, а совсем. О том, что, возможно, она уже не способна чувствовать ничего, кроме сожаления и пустоты.       Но Вандербум не сказала. Вместо этого просто кивнула, легко, едва заметно. Встала, поправляя полы мантии, и сделала шаг назад — к арке, к Фавну, к тёплому свету, проникающему сквозь мраморную листву.       В тишине, нарушаемой лишь размеренным присвистыванием Фавна, они вновь вернулись в главный зал. Пространство казалось тем же, но словно чуть выцвело, будто и стены, и потолок за это время устали не меньше них самих. Свет из-под каменных плит был тусклее, арки выше, воздух — глуше.       Эленора, не произнеся ни слова, подошла к столу и, аккуратно, словно боялась потревожить что-то невидимое, забрала лежащую там книгу и колоду Таро, взглянув на карты с опаской. Светлое дитя, что вернет Ковену истину… Не сказать, что Эленора этого хотела бы на самом деле или, пока что была не готова к такому предназначению.       Фавн уже спешил вперед, щёлкая пальцами, будто дирижируя невидимым оркестром. Он шагал легко, будто всю дорогу они не бродили по мраморным тоннелям, а просто прогуливались по аллее летним утром. Арка за аркой, проход за проходом — и всё это сливалось в единое живое тело — острова, леса, глубины, чего-то древнего, что существовало здесь задолго до того, как кто-либо дал этому месту имя.       Они спускались всё глубже, всё ниже. Стены становились грубее, арки — острее. Пространство сужалось, но не давило. Напротив — было в нём что-то храмовое. Торжественно-заброшенное.       И вот — впереди открылся выход, не вниз и не вбок, а вверх, на каменный выступ. Сквозь завесу пыльного света открылась площадка — и за ней, как будто под куполом, распластался настоящий лабиринт. Каменные стены, мшистые, покрытые узорами времени, тянулись в стороны, изгибались, поднимались и снова падали. Не было видно ни начала, ни конца. Только сердце — где-то там, в центре.       Фавн, сложив руки за спиной, посмотрел вниз с таким выражением лица, как будто всё это он вырезал лично, по камню и крови.       — Я ниточку не убирал, — негромко проговорил рогатый, не оборачиваясь. — По ней и дойдёте. Коснётесь лавра — и вернётесь туда, откуда пришли. Если вопросов больше нет, Лабиринт Фавна готов отпустить его гостей восвояси.       Рейна с облегчением выдохнула — впервые за всё это время. Даже не потому, что всё заканчивается, а потому что у этого наконец появился конец. Но Эленора не смотрела вниз. Её меланхоличный взгляд упёрся в одну из невысоких арок у противоположной стены, полу скрытую в тени. Арка была не как прочие — приземистая, узкая, с простым резным венцом и выщербленным краем.       — А что за этой аркой? — спросила Мунбрук, прищурившись.       Фавн чуть повернул голову и медленно приулыбнулся. Эта улыбка напоминала вкус горького мёда.       — Тронный зал, — ответил он с почти игривой интонацией.       — Простите? — Эленора вскинула брови, хлопая ресницами.       — Ну да, ну да, — Фавн потёр ладони, прихрамывая, подошёл ближе. — Раз уж всё равно пришли, можем заглянуть.       Он приосанился, сделал шаг к арке — и тут же остановился. Узкая, низкая, словно рассчитанная только на человеческий рост — она упиралась ему чуть ли не в грудь. Проход был невозможен.       — Ах, вот ведь… — пробормотал рогатый и, закатив глаза, демонстративно вздохнул. — Секундочку.       И в ту же самую секунду, прямо на их глазах, тело Фавна будто обрушилось внутрь, а потом вытянулось вновь — в фигуру взрослого мужчины. Кудрявые каштановые волосы, борода клинышком, те же козлиные ноги, всё те же закрученные кольцами рога, — но теперь всё стало более… гармоничным. Менее сказочным, более реальным. Как будто он, наконец, стал самим собой. Мунбрук прищурилась, заметив у него на поясе… флейту? Нет, это была многоствольная сиринга — это он играл музыку, когда Мунбрук очнулась в пещере.       Фавн шагнул в арку и, уже изнутри, повернулся, маня их пальцем. Рейна с шумом выдохнула, устало и нехотя поёжилась. Ведьма взглянула на Эленору, словно надеясь, что та скажет «не надо», но Мунбрук молча шагнула внутрь, и Рейне не осталось ничего, кроме как последовать за ней.       Внутри, для Мунбрук, было… странно. Не темно — но и не светло. Серый. Цвет пустоты.       Тронный зал.       Он был высок и без окон. Сводчатый потолок терялся где-то в молочной дымке, как будто воздух здесь был не собой, а тонким маревом. Свет лился откуда-то сверху, ровный и белёсый, лишённый источника. Зал был выложен серым мрамором, с прожилками слоновой кости. Гулкий, как пещера, но сдержанный — как кафедральный собор.       И в самом центре — трон.       Огромный. Не человеческий. Высокий, узкий, словно выточенный из камня и кости. Он не был украшен — но от него веяло чем-то монументальным, чем-то, что не требует оправданий или росписи.       А вокруг него — десятки, сотни других. Меньше. Расставленных по кругу, по спирали, как старинные оракулы, вокруг алтаря. Одни сломаны. Другие — целы. Некоторые были совсем крошечными, другие — почти вровень с человеческим ростом.       И посреди зала — чаша, небольшая, почти незаметная — каменная, округлая, с гладким краем — Омут памяти.       — Вот, — тихо проговорил Фавн, вновь вернувшись в своё прежнее, сказочное обличие. Он встал сбоку, как старый проводник. — Я сюда не часто заглядываю — не мои владения.       Зал по-прежнему хранил глухое безмолвие, словно сам воздух здесь не смел дышать. Он был лишён не только шума, но и признака живого. Ни растений, ни капель влаги, ни трещинок на камне. Всё было гладко, ровно, чуждо миру, даже тому, волшебному, за аркой.       Эленора медленно обвела зал взглядом, чувствуя, как пустота разрастается в груди. От этого места не веяло злом — но в нём не было и добра. Лишь вечное, недвижимое «было». Оно давило на плечи, хрустело под ногами, шептало без слов.       Девушка подошла к Омуту памяти. Каменная чаша была тёплой на ощупь, Эленора провела пальцами по гладкому краю и обернулась. Позади, на фоне тронного полумрака, застыл Фавн — ладони сцеплены за спиной, лишь тень улыбки дрожала на губах.       Рейна же не шевелилась. Она стояла, будто приросшая к полу, глядя на Трон — огромный, одинокий. На фоне него ведьма казалась особенно хрупкой. Она прижала руки к себе, сжала пальцы, будто пытаясь удержать в себе что-то невидимое — дрожь, голос, крик. В мраморном зале её тень падала длинной чернильной полосой к ногам трона.       — Что… что за воспоминания здесь? — тихо спросила Мунбрук, не оборачиваясь.       Фавн не сразу ответил. Подошёл ближе, медленно, с мягким перестуком копыт, и остановился поодаль.       — Ах… Всякое. Люблю, знаешь ли, повспоминать былые деньки, — рогатый помедлил, и тон его стал чуть мягче. — Мне, конечно, нельзя быть предвзятым… но у каждого есть любимчики. Иногда я наблюдаю, как они приходили сюда впервые. Как справлялись, как ошибались. Забавно.       Эленора чуть улыбнулась уголком губ — больше из вежливости, чем из понимания. Она снова посмотрела в Омут, где поверхность едва колыхалась, как будто ветер прошёлся по серебристому стеклу.       — Это… их воспоминания? — спросила она тише.       Фавн кивнул.       — Когда Хранители уходят — прежде, чем покинуть остров — они обязаны оставить частицу себя, поделиться воспоминаниями, что их связывали с этом местом. Так новые Хранители могут прикоснуться к их пути, взглянуть на то, какими были их предшественники.       Эленора перевела взгляд на Рейну. Та по-прежнему стояла у трона, но теперь опустила голову, прядь волос упала на щёку. Она не заметила взгляда — или сделала вид, что не заметила. А может, не хотела.       — Можно ли… — Мунбрук проглотила ком. — Мне взглянуть?       Фавн развёл руками с тем же жестом, с каким когда-то, возможно, открывал двери между мирами, усмехнувшись.       — Конечно-конечно!       Эленора кивнула, сделав шаг вперёд, а сердце ухнуло в грудь, не позволив остановится. Ещё один взгляд — ещё раз в сторону Рейны. Медленно Мунбрук склонилась над чашей, от поверхности поднимался едва ощутимый холод. Она закрыла глаза. Вдохнула. И опустила голову внутрь.       Мир вокруг Эленоры исчез — но не сразу. Её волосы ещё раз колыхнулись над гладью, пальцы всё ещё сжимали край каменной чаши, как будто она могла передумать и оторваться. Но тишина в зале сгущалась, обволакивала, и омут, наконец, поглотил её — целиком.       А в это время Рейна подняла голову, вздохнув. Фавн всё ещё стоял сбоку, у подножия круга, и теперь внимательно на неё смотрел. Они встретились взглядами. Несколько долгих секунд, стук копыт по полу, отголосок колыбельной, где-то там, между колонн.       Фавн прочистил горло и склонил голову на бок:       — Если тебе, дождливое дитя, когда-нибудь всё-таки понадобятся рога фавна… для усиления сил, — он говорил мягко, как будто шутливо, но взгляд оставался внимательным, цепким. — Ты всегда можешь воззвать к великому богу Пану и Я достану тебе их. Даже будучи прикованным к этому месту.       Не сразу отреагировав, Вандербум лишь провела рукой по ключицам, нащупав тонкую, знакомую линию, как будто там — под кожей — что-то отзывалось на эти слова.       — Я не взываю к богам, — тихо, устало, хрипловато ответила ведьма. Как будто уже много раз это говорила — себе, другим, кому угодно, повторяя из раза в раз.       — Я думал, ты не взываешь только к Ней, — Фавн фыркнул, едва заметно, и перевёл взгляд на огромный трон. Его копыто царапнуло по мрамору. — Потому что знаешь, что Она тут же ответит. Хоть все и думают, будто давно молчит.       Рейна отвернулась. Её плечи чуть опустились, будто дыхание стало тяжелее и ведьма устало провела ладонями по лицу, намереваясь скинуть с век этот кошмар, чтобы всё происходящее оказалось сном, очередным бредовым видением. Видением…       Слово осело где-то в горле. Вандербум выдохнула сквозь стиснутые зубы, как будто пыталась выдохнуть это видение — и его смысл — наружу. Она медленно обернулась через плечо, снова взглянув на Омут Памяти.       — Она недавно посылала мне видения, — сказала ведьма, глухо. — И просьбу убить банши.       Рейна кивнула в сторону Эленоры — та, склонившись, по-прежнему пребывала в молчании, вся целиком в другом мире. Фавн на мгновение замер. Его уши чуть дёрнулись, как у зверя, улавливающего важный нюанс, и взгляд стал глубже, внимательнее.       — Ну… — протянул тот, почесав за рогом и опустившись на одно из выступающих из мрамора ребер зала, — я бы трактовал это не так прямо. Это всё-таки Геката.       Рогатый поиграл копытами, покачиваясь из стороны в сторону, размышляя вслух, будто разговаривая сам с собой:       — А её голос, когда хранитель отрекается… искажается. Знаешь, как тяжело достучаться до ребенка, когда он тебя и видеть не желает? — Фавн поднял глаза на Рейну. — Думаю, тебя не просили убивать, а предупреждали чтобы ты смотрела внимательнее и поняла, что происходит, у тебя, видимо, за спиной. Когда ты стала такой невнимательной, а, Акария?       Фавн, посмеиваясь, махнул рукой в сторону Омута:       — Да и дитя не знает, что она — банши. Ну, наполовину банши, если быть точнее.       Рейна вздрогнула незаметно, только в уголке губ дрогнул нерв, а рука непроизвольно сжалась.       — Как ей сказать? — прошептала она.       Фавн вскинул брови и с чуть грустной усмешкой взглянул на ведьму:       — Никак.       Вандербум медленно повернулась к нему, с прищуром — в её взгляде вспыхнуло недоумение, негодование и что-то, похожее на тревогу.       — Никак? — переспросила она, хлопнув ресницами.       Её голос звучал удивлённо — не потому что ответ её шокировал, а потому что она по-настоящему не ожидала такой простоты, такой отстранённости в вопросе, который для любителя вопросов и тайн был буквально самым сладким и желанным.       Фавн развёл руками, цокнул языком и покачал головой:       — Это путь светлого дитя и ей суждено узнать, кто она такая — самостоятельно.       Он откинулся на один из маленьких тронов, будто устал говорить, и уставился в трещину на потолке, откуда пробивался тонкий луч — почти тёплый. Рейна стояла в тени трона Богини, не оборачиваясь, но чувствуя на спине, на клейме с тройной луной взгляд. Вандербум почти слилась с ним, с этим каменным величием, которое угрожающе нависало позади, будто чья-то долгая, неотвратимая тень. И в её лице отразилось то, чего она не позволяла себе: растерянность.       — Вам многое суждено, — внезапно подал голос Фавн, захохотав. — И я знаю, что. Но не скажу, даже если спросите, ибо это нарушит негласный закон, Мойры меня сожрут, а менять сюжет, уже, мне не особо хочется.       — Греческая трагедия хоть? — вскинула бровь Рейна, присев на свободный, небольшой трон, только за мгновение увидев на нём свои же инициалы.       — О, ещё та, — ухмыльнулся Пан, сцепив пальцы в когтистый замок. А потом, кажется, плавно начал переводить тему: — Тебя тревожит что-то ещё.       Рейна пожала плечами, поджав губы. Не то чтобы хотела отвечать, но взгляд фавна — слишком тёплый, слишком хитрый — словно уже знал всё, что она могла бы сказать. Она отвернулась, но было поздно: его тень уже легла на её мысли.       Пан, склонив голову, всматривался. Его огромные, странно человеческие, тем не менее звериные глаза налились влажным мраком, как будто в них медленно нарастал лунный прилив.       Вандербум сразу почувствовала это и раздражённо поморщилась:       — А ну не влезай мне в…       — Любовь! — воскликнул рогатый резко, всплеснув руками так, что копыта громко клацнули по мрамору. — Частичка Хаоса познала влюблённость!       Он вскочил, завертелся, замахал руками и распахнул объятия к небу:       — Я пожму руку Эросу, как только освобожусь от оков Крита!       Ведьма нахмурилась, но не с яростью — с болью. Рейна почти не моргала, смотрела перед собой, не отвечая, и только один нерв дёрнулся в щеке. Потому что то, что сказал фавн, — уже давно сидело внутри неё, обросло тенями, молчанием, отторжением. Вандербум ещё вчера вечером, расплываясь в объятиях Уизли, поняла, что влюбилась.       Дура. Данное себе обещание даже сдержать не может — не привязываться. Не быть для кого-то важной, не вникать, не погружаться, но шаг туда, сюда, обратно, один невольный поворот к своему потаенному, приглушенному желанию пожить, и всё. Она в клетке, застрявшая в паутине бабочка, жук в банке. И вот — влюбилась. Как дурочка. И думала теперь только про то, как из этого выкарабкаться, не причиняя вреда Джорджу, а своё сердце раздробив в дребезги — такого исхода Вандербум и заслуживает.       Пан снова хлопнул в ладоши, радостно, как ребёнок:       — И в кого, в кого же?..       Он подался вперёд, глаза засияли золотом, но вдруг, как по щелчку, замер. Словно в его голове кто-то резко остановил граммофон. Его уши дёрнулись. Лицо стало другим.       — Интересно… — выдохнул Фавн и медленно, очень медленно вытянул улыбку.       Рейна напряглась, её брови сошлись на переносице. Не понравилась ведьме такая реакция.       — Что интересно?       Пан сцепил пальцы и покачал головой, слегка прикусив губу:       — Ах, ну ты же не просила в тебя заглядывать! Я же вежливый. Скажу только… — рогатый подался вперёд, — что мальчишка твой… интересный.       Он произнёс это с таким удовольствием, как будто нашёл тайник в давно изученной пещере. А затем, будто забыв о присутствии Рейны, заговорил себе под нос:       — Ох! Как всё запутано! Опять! Кто же это всё придумывает? Только одно раскрывается — сразу следующее появляется…       Рейна смотрела на него, не понимая, сошел ли божок с ума в этих бесконечных комнатах и перевоплощениях. Пан, словно чувствуя, обернулся к ней, подмигнул и вдруг спросил:       — Благословения ждёшь? Даю.       — Ему семнадцать лет, — хрипло заметила Рейна, прочищая горло, и слова эти давались тяжело.       Пан вздохнул, шумно, с чувством:       — Да… загвоздочка, — Фавн задумался, качая головой: — За такое и отменить могут. То есть… кхм… ситуация, конечно, неприятная. Что поделаешь?       Он уже собрался сказать ещё что-то, возможно — нелепое, ободряющее или глубокомудрое, как вдруг — всплеск.       Из Омута с шумом вынырнула Эленора.       Мунбрук глубоко вдохнула, вскинула голову и зажмурилась, будто в глаза ударил свет. На секунду всё внутри неё дрогнуло — перед внутренним взором ещё плясали образы.       Сотни лиц, все разные, как лоскуты ткани, сшитые в единое одеяло древнего знания. Мужчины, женщины, те, кто не был ни тем, ни другим, различные существа даже! С кожей, темной, как обсидиан, и светлой, как первый иней. Кто-то носил маски. Кто-то — рога. В этой же библиотеке. В этих же стенах, где сейчас стояли они.       Эленора видела, как эти люди сидели за пыльными столами, склонялись над потрёпанными страницами, перешептывались, спорили себе под нос. Кто-то клал ладонь на бронзовый глобус, кто-то вытягивал пальцы над чашей с серебряной водой. Она слышала, как шелестят перья, как скрипят полы мантии, как поют магические формулы, произнесённые на стольких языках, что разум отказывался верить — они все могли сосуществовать в мире, где о них знал лишь Ковен и Крит.       Хранители практиковались. Обучались.       Наставник всегда был рядом — строгий, наблюдательный, порой невидимый. Но когда Эленора пыталась вглядеться в лицо, оно каждый раз было другим. Сегодня — женщина с серебристыми глазами, завтра — старик с козлиными ногами. Один день — олень, другой — чудище с хвостом и шерстью. Она видела фавна. Потом сатира. Потом… дракона. Настоящего дракона, кивающего, когда отработанное заклинание было выполнено хорошо.       И вдруг, смотря на наставника Хранителей, Мунбрук поняла — они не были разными, просто один сменял свой внешний вид. И не Фавн был с ними всё это время, а лишь тень, оберегающая память, тот, кто им притворяется.       А потом воспоминания сместились.       Магия. Столько магии. Стихии подчинялись — вихри, молнии, пламя, камень. Воздух раскалывался от заклинаний, и стены библиотеки дрожали. Они поднимали колонны из мрамора. Резали воздух, будто он был тканью. Строили арки, водили хороводы с тенями. Но и этого было мало. Эленора видела, как эти люди… дрались.       Хранители учились драться. Не как волшебники — как воины. Удар — блок — уход. Шаг — поворот — выпад. Без слов. Без палочек. С мечами, копьями, луками. С катанами, тонкими, как листочек сакуры. С арбалетами. С топорами. И — с тремя кинжалами.       Именно по ним она узнала Рейну, ведь помнила, как её удивили кинжалы, сложенные аккуратно в чемодане соседки.       Один был изогнут, почти как коготь, и когда светловолосая Вандербум его выбрасывала в пространство, он крутился, перерезал манекену глотку и возвращался в руку, словно бумеранг. Другой — прямой, с узором у рукояти. Третий — с тонким, острым лезвием, которое в свете воспоминания отражало чей-то крик. Рейна стояла в том самом зале, прокручивала клинки в руках, будто вспоминала движение, давно отработанное. Била — точно, коротко, не щадя.       И всё заканчивалось у Арки, ведущей в Тронный зал.       Все пути, все воспоминания, заканчивались там.       Эленора с шумом выдохнула. Открыла глаза. Мир был прежним — запах пыли, камень под ногами, шорох кандалов фавна. Глаза всё ещё щипало — то ли от пыли, то ли от нахлынувшего. У выхода из зала сидели Рейна и Фавн. Мунбрук на секунду задержала взгляд на Вандербум, затем медленно перевела его на рогатого. И заговорила:       — У меня есть ещё пара вопросов.       Фавн тут же оживился. Потёр ладони с предвкушением, перекатился с ноги на ногу, как актёр перед выходом на сцену:       — О, вопросы! Вопросы-вопросы-вопросы!       — Почему Хранителей учат не только управлять своей магией, — начала Эленора, — но и боевым искусствам? Разве дара богини бывает недостаточно?       Фавн замер, на мгновение утратил свою привычную прыть. Его взгляд стал внимательнее, тон чуть более глухим, голос — глубже и он медленно вздохнул, заложив руки за спину, направился к выходу из зала. Голос его эхом отозвался от каменных сводов:       — Знаешь, почему Хранителей называют Хранителями? Потому что они охраняют. Не просто пользуются даром, а оберегают её. А магия… хм… хоть и великая штука, но не всемогущая.       Рейна фыркнула, скрестив руки на груди:       — А я-то думала, ты гонял меня ради веселья.       Фавн хмыкнул, не оборачиваясь:       — Но тебе же пригодились твои умения?       — Нет, — холодно бросила Рейна, пожав плечами.       Рогатый остановился. Словно в воздухе что-то щёлкнуло, и шутки закончились. Он повернулся к ней, и в его взгляде — впервые за всё время — не было насмешки. Только нечто, похожее на предупреждение.       — Ещё пригодятся, — сказал Пан твёрдо, а потом привычно ухмыльнулся, ударяясь грудью о низкий проход арки.       С недовольным вздохом тело его изменилось — рост втянулся, силуэт стал более прямым, мускулистым, как у статуи, с трещинами вдоль плеч. На голове — рога, изогнутые, как виноградная лоза, и копыта — блеснули в полумраке. Мужчина с козлиными копытами шагнул через Арку, и девушки последовали за ним.       Если библиотека и Тронный зал были пропитаны сухой древностью, пылью веков, затхлой мудростью и налётом священного — то здесь воздух, всё же, был другой. Гораздо более живой. Эленора почувствовала, как что-то давит на грудь. Но времени размышлять не было: вопрос уже назрел, и сдержать его она не могла.       — И кто ты такой на самом деле?       Фигура перед ними, всё ещё не меняя свою человеческую форму, обернулась, развернувшись широким, почти карикатурным жестом:       — Я? Ах, ну, я ведь не нуждаюсь в представлении… — и тут же рогатый прищурился, подняв голову. — О-о-о… светает-светает. Вам нужно возвращаться!       Он вдруг затопал по каменным плитам и с воодушевлением хлопнул в ладони:       — Надеюсь, вопросов больше нет! Нет? Отлично!       Прежде чем кто-то успел открыть рот, Пан щёлкнул пальцами.       Камни тронулись с места, будто сами собой — и в следующий миг Рейна и Эленора уже стояли среди зелёных живых стен, в центре лабиринта, взирая оттуда на выступ, на котором стояли секундой ранее. Портал в виде лаврового листа мерцал перед ними — лёгкое серебристое мерцание в зелени, зовущий вихрь, привычно неестественный.       Наверху, на выступе, снова возник силуэт Фавна. Он подался вперёд и крикнул, откинув ладонь козырьком:       — Решил укоротить вам путь, так и быть! И не переживайте! Я подколдую, и никто вашей пропажи не заметит! И то, что кто-то там, гм, оглушил бедную библиотекаршу — тоже!       Эленора медленно повернула голову к Рейне:       — Ты… оглушила мадам Пинс?       Рейна чуть наклонила голову, вздёрнув бровь:       — Было дело.       Послышалась музыка. Тонкая, будто сотканная из утреннего тумана. Легкая игра на сиринге — почти неуловимая, но совершенно невозможная для обычного слуха. Эленора застыла, приподняв подбородок, вслушиваясь.       — Подожди… — прошептала девушка и медленно подняла голову вверх, к выступу, где всего секунду назад стояла фигура с копытами.       Рейна, уже сделавшая пару шагов к порталу, обернулась через плечо:       — Что?       Мунбрук на секунду потеряла дар речи. Потом выдохнула:       — О боже. Рейна… это был бог?       Та остановилась окончательно.       — То есть… один из богов? — Эленора говорила всё громче, словно открытие само вытаскивало слова из рта, а глаза засверкали. — Пан? Древнегреческий Пан?!       Рейна чуть склонила голову, с нажимом прикрыла глаза и обречённо вздохнула:       — А ты сама как думаешь?       На лице Эленоры появилась благоговейная улыбка — нежная, будто та, что возникает у паломника, впервые ступившего на священную землю:       — Я разговаривала с богом…       Рейна, не в силах больше этого слушать, закатила глаза, шагнула к Мунбрук, схватив её под руку и повела вперёд:       — Всё. Хватит. Идём уже.       Эленора хихикнула, зачарованная великолепной игрой на сиринге, но подчинилась. Портал, серебристый и колышущийся, витал перед ними, медленно вращаясь в самой своей сердцевине. Девушки подошли к нему одновременно. На мгновение их пальцы коснулись его зелёных живых краёв, и…       Вспышка.       Мир закружился, пространство потекло, изогнулось, свернулось, превратилось в нечто между дыханием и ветром. Всё исчезло — и тут же возникло снова.       Гостиная Гриффиндора. Голоса в коридорах, посапывание белоснежной кошки на кровати, рассвет за окном — их спальня.       Рейна с тихим стоном поднялась с пола, потирая бок:       — Ого. Даже так.       На полу рядом с ней лежала Эленора — растрёпанная, с книгой и колодой Таро, расползшейся веером вокруг. Запах лавра исчезал из воздуха, но дуновение флейты ещё витало где-то в глубине сознания.       Эленора с трудом села, прижимая книгу к груди:       — Фух… это было…       — Ужасно, — фыркнула Рейна, не дав договорить.       Но Эленора закончила, не обращая внимания:       — …потрясающе.       Рейна резко обернулась к ней, глаза сузились, бровь взметнулась:       — Что?       Эленора встала, смахивая с юбки невидимую пыль. Её щеки пылали от возбуждения, какого-то маниакального огонька в глазах. Она подхватила раскиданные карты, машинально складывая их в колоду, и, зажав книгу подмышкой, посмотрела на Рейну с почти благоговейным трепетом:       — Разве это всё не потрясающе? — повторила Мунбрук, делая шаг вперёд. — Это всё — правда! Правда, понимаешь? Хранители, Богиня, Ковен… всё это существует! Не в сказках, не в древних книгах, а — здесь, рядом! Ты — Хранительница! Да, твоя судьба сложилась, может, не самым приятным образом, но Чекколи… — голос её задрожал от веры — настоящей, первозданной, — она выбрала меня, чтобы…       Рейна, до этого молчавшая, отстранённо глядя в стену, резко вскинула руку — и движение её было таким чётким, что воздух сам дрогнул, останавливая пылинки. Эленора замолчала на полуслове.       — Стоп, — в голосе Вандербум была тонкая, колкая граница между отчуждением и раздражением. — Да, всё это, конечно, «прекрасно», «удивительно», «по-настоящему». Но ты же сама видела и слышала, что не всё так волшебно. И уж точно не так радужно.       — Но… — Эленора подняла глаза, сбитая с толку. — Но это же… величие. Служить чему-то выше себя. Истине. Свету. Я никогда раньше не чувствовала себя такой… живой. Такой… нужной.       Рейна тихо усмехнулась, фыркнув и покачав головой.       — Почему ты… отказываешься? — спросила Мунбрук почти шёпотом, заметив эту реакцию. — Почему ты от всего этого отстраняешься, как будто тебе всё равно?       — Потому что Ковен не изменился и я не хочу быть их инструментом, — почти прошипела ведьма в ответ. — И тебе не советую в это лезть. Даже если Николетта посчитала, что случайная девчонка сможет хоть как-то это изменить.       Между ними в комнате повисла тишина, натянутая, как нить. Один шаг — и она порвётся.       — Знаешь что? — тихо сказала Эленора, сжав руки в кулаки. — Может, ты уже всё решила для себя, и это твой выбор, — быть ничьей. Но ты не имеешь права решать за других.       Рейна прищурилась:       — Я тебя оберегаю, дурочка.       — Не надо! — Эленора сорвалась на небольшой крик, нахмурившись. Всё в ней протестовало. — Лучше заботься о себе и своей сфере, раз ты так сильно хочешь покинуть этот мир!       Рейна, замершая от таких неприятных слов, медленно выдохнула. Беззвучно. А потом усмехнулась, протирая ушную раковину пальцем и вновь наблюдая там красный отпечаток крови.       — А ты лучше сначала разберись с тем, почему от твоего крика у людей перепонки лопаются, — Рейна подошла к двери, не глядя больше на соседку, приоткрыв. Обернулась. — И если ты хоть кому-то слово обо мне скажешь… Я перережу тебе глотку так же, как и тем культистам из Ковена.       Дверь хлопнула.       Комната вновь наполнилась тишиной.       Эленора стояла одна, в полутьме, держа книгу прижатой к груди. Где-то внутри ещё звучала музыка сиринги — но теперь мелодия Фавна звучала тревожно. Как будто ушедшая гармония оставила после себя пустоту.       Она села на край кровати, медленно, как в трансе. Карты выпали у неё из рук, рассыпаясь по покрывалу. Первая легла вверх лицом — Башня. Вторая — Верховная Жрица.