Глава 22, в которой Рейна Вандербум, после всего произошедшего — смеялась. Смотрела в потолок и смеялась.

      Трактир «Кабанья голова» смердел. Даже не просто вонял — а именно смердел, как может смердеть подвал, в котором двадцать лет держали козла, потом расчленили, забыли, а затем вспомнили про тушку и залили пол огневиски. Воздух здесь был тяжёлым, как промасленная ткань, и пах не только козлиной шерстью, но и кислыми капустными закусками, давно прокисшим элем, старой кожей и какой-то усталостью, впитанной в стены с самого основания заведения.       Окна, мутные, запотевшие, оказались закрашены временем, копотью и равнодушием. Солнечный свет, пробиваясь сквозь толстый слой сальной грязи, превращался в тоскливое пятно на столе у стены. Грубые деревянные столы, покрытые следами от кружек, ожогами и старыми зарубками, пока на полу скрипели опилки — серые, впитавшие вековую влагу, и казалось, что камень под ними живёт своей, особой гниющей жизнью.       Именно в этом уюте, источающем мерзость из каждого сучка, у одного из окон сидели трое, не слишком вписывающиеся в интерьер. Или, вернее, никак не вписывающиеся.       Молодой человек с идеальными коричневыми кудрями — такими, что напоминали чуть подтаявший шоколад, в серой мантии, что была выглажена так, будто он пришёл прямо с заседания Визенгамота, широко распахнул карие, кошачьи глаза. Эребус Рэгдолл сидел, скрестив пальцы перед собой, и смотрел на Рейну, тихо и молча, что для такого всегда игривого и неугомонного парня, для не знавших его людей, было в новинку.       Рядом в кресле развалилась розоволосая девушка, одним ногтем поправляя на бедре колготки в сетку, надетых под яркую плиссированную юбку. Никки потягивала из пыльной трубочки свой коктейль ядерно-зелёного цвета, растекаясь по креслу, словно мурлыкающая кошка, и ни на секунду не выглядела встревоженной. Ещё одна Рэгдолл даже ногой умудрялась раскачиваться на ребре стола, будто бы этот гнилой мебельный экспонат мог выдержать что угодно.       А между ними — Рейна Вандербум. На секунду сгорбленная, с опущенными плечами и капюшоном, натянутым до самых бровей. Её лицо скрывала тень, но каждый ведьмин жест был красноречив — пятый стакан огневиски Вандербум опрокинула с такой отрешённостью, будто хотела прожечь себе внутренности. Прямая спина, зажатыми пальцами сдавленный стакан, лёгкое подрагивание висков — Рейна рассказала им всё, что произошло этой ночью. И про Крит, и про Колоду Таро, и про то, какую пьесу разыграла Чекколи, и про Эленору, в том числе — Мунбрук теперь в курсе и кто такая Рейна, и что она здесь забыла, и про Ковен, а, да, и про Триединую Мать тоже.       И то, что Мунбрук оказалась не обычной ведьмой, тоже, на всякий случай, уточнила.       Залпом допив остаток, Вандербум выдохнула и качнулась вперёд, упираясь локтями в стол. Вскользь оглянулась на своих спутников. Никки, как обычно, была непрошибаема такими новостями. Она лениво закусила соломинку, изобразив на лице интерес, словно услышала сплетню, касающуюся кого-то очень далёкого и при этом вовсе не страшного.       И Никки же первой нарушила мёртвое затишье, воцарившееся за столом после того, как Рейна закончила рассказывать о своих умопомрачительных ночных приключениях. Рэгдолл поставила стакан на липкую поверхность, лениво поцокала языком и бросила взгляд сначала на одного, потом на другую.       — Мда... — протянула Никки с легким придыханием. — Как на похоронах.       Рейна не ответила. Только безмолвно подняла руку, едва заметным кивком показывая трактирщику, что хочет повторить. Тот кивнул в ответ — будто давно привык к подобным клиентам, — и ушёл плескать в стакан новую порцию огневиски.       Эребус покосился на неё, затем повернулся к Никки, понизив голос, как будто в трактире мог быть кто-то, кого волнует их разговор.       — Нам... нужно что-то с этим сделать?       Никки фыркнула. Не громко, не язвительно — скорее весело.       — Нет.       Эребус нахмурился, чуть подавшись вперёд:       — Ты не собираешься ничего делать?       Она, не торопясь, отпила ещё немного своей странной, яркой жижи и подсела к ним ближе, подперев подбородок ладонью:       — Нет. А зачем? Мне куда интереснее наблюдать за тем, как Рейна себя спаивает, при том, что знает, что напиться у неё не получится.       Вандербум действительно не пьянела. Даже сейчас, когда шестой стакан уже был в её руке, даже когда кожа на щеках чуть порозовела, взгляд оставался ясным. Упрямым. Неуступчивым. В нём больше, пока что, не было злости — только одно лишь истощение.       Эребус по инерции хотел было усмехнуться — так абсурдно и весело это звучало — но вместо этого остался серьёзен. Никки закинула ногу на ногу, облокотившись о край стола. Локоть — наискосок от Рейны, от которой пахло дымом, лавром, ночными разговорами и немного — бедой.       — О, Мерлин, — протянула Рэгдолл, покатывая глазами. — Ну пойди полежи, поспи, поплачь, пострадай в комнате. Это, уж поверь, куда достойнее, чем сидеть в задрипанном баре, — она кинула взгляд на трактирщика: — Извините! — И снова на Рейну: — И целое утро только и делать, что бухать у нас перед носом.       Эребус слабо дернул уголком рта. Посмотрел сначала на старшую двоюродную сестру, потом — на Рейну. Потом снова на Никки:       — Но… они ведь живут в одной комнате.       — А… точно, — безразлично кивнула та.       — И ты живёшь с ними.       — А-а-а-а! Точно! — Никки театрально хлопнула себя по лбу, сделав вид, что впервые об этом слышит.       Эребус не стал ничего добавлять. Просто чуть отвёл взгляд, устало качнув головой. Понял моментально: Никки издевается.       Рейна не реагировала. Лишь сделала ещё один глоток и смотрела куда-то в сторону, будто надеялась, что всё это сейчас развеется — козлиный запах, сальный свет, тусклое зеркало за стойкой, трещина в бокале, голос Никки, тишина в Эребусе, ночь под Критом, Эленора, мысли о Джордже, которые всё ещё не давали покоя — всё исчезнет, оставив её в покое. Хоть на минуту.       Ей нужно было их предупредить, рассказать о том, что произошло, чтобы незнание не породило собой цепочку, подобно падающему домино — одно заденешь, обрушится вся стена. А ещё Вандербум нужно было выговориться — по настоящему. Не бросить несколько фраз сквозь зубы, не намекнуть, не обронить полуфразу в темноте, а рассказать, вслух, до конца. Тем, кто действительно выслушает. Тем, кто знал всё с самого начала. И неважно, как бы они отреагировали — в конце концов, она почти наверняка знала это заранее.       Никки, как и всегда, не воспринимала ничего всерьёз. Она не умела — или делала вид, о, скорее делала вид, что не умела. Пока не начнётся пожар, пока не запахнет палёным, пока происходящее напрямую её не касается — всё в пределах нормы. У неё и был выход — обратись в свою белоснежную кошачью форму и исчезни. Никто и не поймёт, что это была ты.       Но реакция Эребуса… Вандербум мимолётно глянула на него через край стакана. Он был слишком молчалив. Слишком собран. Слишком серьёзен. Ведьма знала, что такое лицо у него бывает только в трёх случаях: если он что-то натворил, если о чём-то сильно тревожится — или если его задело. Или — всё вместе.       От этого стало только хуже. Не потому, что Рэгдолл молчал, а потому, что в этой тишине было слишком много невысказанных мыслей и опасений. И Рейна вдруг остро ощутила — как же ей сейчас пусто.       Какая-то липкая, безнадёжная пустота, когда внутри зияет что-то рваное и старое. Ей было одиноко. И плохо. Плохо от того, что кто-то такой светлый, безобидный, доверчивый, как Эленора, не просто раскрыл её личность, но теперь может быть втянут в дела, от которых не отмыться. А этого она точно не хотела. Никогда. Ей достаточно было того момента, когда Гипнос и Никки пару лет назад заявили ей, что вступили в Ковен — первый и последний раз, когда Вандербум позволила себе так сильно орать на кого-то от злости и разочарования.       «Ты переживаешь не за себя, и не за нас, а за блондиночку» — сказал Эребус ещё несколько месяцев назад, прямо перед началом первого испытания Турнира и был прав. Как ни злило это тогда, как ни хотелось уколоть его в ответ — он попал в точку. Вандербум резко отодвинула пустой стакан и тут же получила новый — заведующий знал своё дело. Плеснул и ушёл, не глядя. Рейна обхватила ладонями посудину, не спеша пить, держа в руках, как будто так проще было не развалиться.       — Да и вообще, — протянула Никки, разминая шею, — мне кажется, что у Рейны травма побольше будет, чем у Эленоры. Ну, психологическая.       Из груди Рейны вырвался смешок, тихий, чуть хрипловатый и то ли от огневиски, то ли от горечи. А Эребус не хихикнул. И не усмехнулся. Его плечи лишь едва заметно напряглись, когда снова зашла речь о Мунбрук. Никки, подметив это, сузила глаза и медленно пододвинулась ближе к брату.       — Та-а-а-ак… — протянула розоволосая, многозначительно приподняв бровь. — А что это мы заёрзали?       Эребус сложил руки на груди и уставился куда-то в стену, будто в щели между грязными досками мог увидеть выход из неловкости.       — Мало того, что девчонка, которая мне понравилась — банши, так ещё и…       — О! — перебила его Никки, вскинув руки. — Она тебе всё-таки нравится?!       Рейна, не поднимая взгляда, поставила стакан, пока губы дрогнули в чем-то не похожем на искреннюю, или, хотя бы, удивлённую улыбку. Откуда-то снова поднялась та знакомая тревога — с горечью, ревностью, страхом. А ещё с тем, что не давало ей даже назвать происходящее чувствами. Никогда еще Вандербум не испытывала такой тревоги. Это был не страх, а именно тревога. Сейчас она могла абсолютно точно отличить эти чувства одно от другого. Страх непродолжителен и интенсивен. Как оргазм. Тревога другая. Она охватывает постепенно. И длится. Длится. Длится.       А за ней ведьму накрыла злоба. Озлобленность на себя, на свою непредусмотрительность, на то, что дала слабину и сделала непоправимое — забылась и привязалась к людям, позволив почувствовать чужие прикосновения, уют, поддержку, чтобы сейчас обессилено и злобно позволять омывать мозги алкоголю. Эти чувства — удел слабых, которые в глубине души хотят изменить себя, зубами вгрызаясь свою эгоистичность и Рейна от них ничем не отличается. Сейчас она пожинает плоды, потому что не видит происходящего дальше своего носа, всё зацикливаясь на себе, своем одиночестве и принципах, в этот же момент растаптывая их в пыль своими действиями.       Запуталась. Она очень и очень запуталась в том, что происходит и как.       Злость. Яростная, выматывающая. Не только на себя, но и на того, кто всё это запустил. Кого не должно было быть. Кто не имел права вмешиваться.       Самозванец. Они ведь договорились, условились: осталось ещё четыре круциатуса. Был чёткий план. Он знал, как важно не дать Эленоре даже вдохнуть свободно, не то что искать — он должен был забросать её заданиями, отвлечь, раздергать. А в итоге — сам подсунул ей книгу, за обложкой которой пряталась старая карта Таро и неупокоенная Чекколи, которая только и ждала момента, чтобы найти кого-то ей подходящего.       Да, Самозванец не знал, не мог знать, что скрывается под кожаной обложкой книги и к чему это приведет. Но это он начал, подсунул, запустил — и понеслось. Эленора нашла то, что не должна была найти. И теперь всё, что Рейна скрывала, все обрывки прошлого, крови, клятв и пыли — всплыли, хвала Мерлину, что ещё не на всю школу.       И Вандербум была на него зла. До бешенства.       На его губы, что она по глупости позволила себе целовать в тени больничного крыла. На его глаза, слишком внимательные. На его голос, ложный. На его мотивы, которых она так и не поняла.       А потом ведьму настигло резкое, обжигающее осознание.       Но ведь это ты. Если бы не ты — этого всего бы не было. Если бы ты не вернулась в эту проклятую школу. Если бы не влезла в чужие жизни. Если бы не сблизилась с Пожирателем. Если бы не сказала ему, что Эленора подозревает. Если бы не попросила его... отвлечь её…       Ты, ты, ты, ты, ТЫ.       Этого всего не было бы.       Точка.       Рейна резко втянула в себя воздух, сжав кулаки. Грудь сдавило. Лёгкие загудели, как перед панической атакой. Горло пересохло, пальцы затряслись. Она закрыла лицо ладонями, облокотившись на стол, и замерла. Не просто усталая — разрушенная.       Именно в этот момент Никки с Эребусом, спорящие о чём-то на повышенных тонах — о чём-то пустом, о какой-то шутке, об Эленоре, — внезапно притихли. Замерли, будто что-то изменилось в самом воздухе.       — Рей? — донёсся издалека голос Никки, и в нём впервые проскользнула капля тревоги. — Ты чего?       Но Рейна не подняла головы. Только ладони чуть сжались на висках, будто хотелось стереть не мысли — саму себя. Ей было дурно. Громко. Грязно. Одиноко.       — Ты права, – тихо заявила Вандербум, вновь взяв стакан в руки. — Надо в комнате пострадать.       — Я же пошутила, ну? – хихикнула Рэгдолл, скинув с плеча розовую копну волос. — Нам правда было важно послушать тебя и…       — Ага, я пойду, – оборвала ту Рейна, вставая из-за стола, направляясь к трактирщику, чтобы заплатить за выпитое.       Молча подойдя к стойке, Вандербум расплатилась, и за свои семь стаканов, и за несчастный коктейль Никки, кивнув трактирщику. Монеты звонко ударились о деревянную поверхность, будто отмеряя окончание разговора, конца которого никто не хотел.       Проходя мимо их столика, она кинула через плечо, не оборачиваясь:       — Сильно не болтайте и будьте осмотрительнее. Это всё, что я хотела вам сказать.       Никки и Эребус синхронно проследили за ней взглядами, будто по команде. Дверь «Кабаньей головы» хлопнула, впустив на секунду дневной свет, который сразу же растворился в сальной полутьме, оставив после себя только пустоту.       Эребус опёрся подбородком на ладонь, тяжело вздохнув. Никки молчала, сверля взглядом закрывшуюся за Рейной дверь, надеясь, что та откроется вновь — хотя бы для того, чтобы Вандербум резко высказалась и вернулась к ним за стол.       — Может… написать Гипносу? — неуверенно предложил Эребус, бросив взгляд на старшую двоюродную сестру.       Никки перевела на него узкий, ленивый взор и приподняла бровь.       — Ну… я не знаю, что он может сделать из Лондона, — продолжил тот, пожав плечами, — но...       — Нет, — перебила его Никки, не меняя выражения лица и обреченно вздохнув. — Ты прав. Если кто и может успокоить Рейну, так это Гипнос...       Она прикусила губу, качнула головой, словно с сомнением.       — Хотя... — пробормотала Рэгдолл уже медленнее, вскинув взгляд к потолку.       Теперь уже Эребус поднял бровь:       — Хотя?       Никки щёлкнула языком, поддавшись чуть вперёд:       — Я разберусь, но не думаю, что Рейна будет уж сильно рада тому, что на территорию Хогвартса пожалует ещё один Рэгдолл. А ты… — она ткнула в него пальцем, словно выдавала задание, — поприглядывай за своей дев-чон-кой. Может, у тебя получится её вразумить.       — Говоришь так, — фыркнул Эребус, недовольно поджав губы, — словно я просто могу к ней подойти, сказать, что обо всём в курсе и провести воспитательную беседу.       Никки рассмеялась — словно промурчав по-кошачьи, прикрыв рот рукой:       — Эребус, ну ты же взрослый мальчик! Придумай что-то.       Рэгдолл скрестил руки на груди, насупившись, но уголок губ всё же дрогнул. Никки, не разглядел ли он сам, уже что-то про себя продумывала, как и всегда — глаза её слегка прищурились, а пальцы нащупали соломинку в почти пустом стакане. Но едва в трактире снова повисла тишина, как у Эребуса внутри всё забурлило. Никки продолжала лениво постукивать пальцами по стакану, будто выстукивала сердцебиение — ровное, чёткое, ни на грамм не беспокойное.       Он откинулся на спинку скрипящего стула, закинул ногу на ногу и, казалось бы, расслабился, но взгляд — напряжённый, рассеянный — блуждал по столешнице, по битым краям кружки, по чьей-то забытой шляпе на крючке у выхода.       Это же надо было так встрять. И всем сразу.       Сначала Рейна — как мина под ногами, к ней только прикоснись — и волна накроет всех рядом. Сколько раз он это замечал? Сколько раз её язвительные реплики оборачивались чем-то большим, чем просто острая шутка? Но кто же знал, что она и вправду как зараза. Не просто разносит беду, а как будто специально делает так, чтобы всё внутри и вокруг рушилось. И ладно бы с ней одной. Но заразилась и Эленора — мягкая, добрая, сияющая Эленора, теперь связана с чем-то древним, забытым, по словам очевидцев, проклятым.       Интересно, как отреагирует Рейна, когда узнает, что и Джордж в курсе происходящего? О, да, инфаркт с инсультом, мгновенная смерть, а может и самоубийство.       Эребус провёл рукой, горячей, словно внутри всё вскипело, по лицу, медленно.       С Джорджем Уизли Вандербум разберется как-нибудь сама — не станет Рэгдолл об этом даже заикаться, только хуже сделает. Он лучше умрет, но унесёт взгляд Джорджа и его знание с собой в могилу. Сейчас Эребуса волнует только Эленора, что может посмотреть на Ковен с каким-то наивным восторгом, с надеждой в глазах, будто это не осколок кошмара, опять же, по словам очевидцев, а обещание чего-то нового, большого, настоящего.       И вот это его тревожило.       Он не был настолько категоричен, как Вандербум, не бросал громких фраз, не проклинал Ковен вслух, но идея оказаться там — для Мунбрук — вызывала у него ледяной ком в животе. Холодное предчувствие, которое не проходило, как ни гони его прочь.       Мимолетно вспомнив, как она пару дней назад смеялась, Эребус вздохнул. Как по привычке закручивала пальцем локон, пока рассказывала про свою мать. Как смотрела в сторону озера, будто вода была её рассказчиком и тайной. Эти её золотистые кудри, меланхоличные голубые глаза, чуть прикушенная губа, когда она задумывалась — всё это стояло перед глазами слишком ясно.       А потом, как обухом по голове — банши. На половину банши, если быть точнее.       Эребус до сих пор не знал, как к этому отнестись. Что теперь с этим делать — он понятия не имел. А если мать узнает? А если сестра?       В ответ на свои же мысли, Рэгдолл машинально закатил глаза.       Хотя кого он обманывает? Когда в последний раз его волновали слова этих двух гарпий? Всё, что они говорят, пропитано ядом и контролем: «Ты должен», «Ты обязан», «Ты позорище Рэгдоллов, Эребус», “Если хочешь стать таким, как Гипнос и Никкея, то милости прошу, на все четыре стороны!”.       Нет, Снежный Барс среди Породистых Кошачьих давно уже перестал искать у них одобрения, особенно, когда мама заявила, что лишает его права наследства и следующей “главной” Рэгдолл будет его младшая сестра Нюкта — вот теперь он действительно, практически без страха, мог катиться на все четыре стороны. Но даже с этим — сейчас Эребус чувствовал себя как мальчишка, что нечаянно разбил ценную вазу, или, когда вместо того, чтобы обратиться в кошачью форму, как и все достойные Рэгдоллы, осознал, что его анимагическая форма — тот же проклятый барс.       Что теперь делать с Эленорой? Как к ней относиться? Притвориться, что ничего не изменилось? Принять всё, как есть? Пальцы сами собой сжались в кулак, и он поймал себя на том, что невольно с усилием сдавил край стола. Челюсть свело.       — Закончил? – донеслось от Никки, что встала с кресла, разминая ноги.       — Что? – переключился на сестру Эребус, нахмурившись.       — Думать закончил? – фыркнула Никки, накидывая на плечи черную кожаную куртку. — Ой, ты так смешно выглядел, что я решила не прерывать этот акт саморефлексии.       — Да я так… – прочистил горло тот, осматривая девушку с головы до ног. — Ты куда-то собралась?       — Ну, я же в середине июня возвращаюсь в Лондон — Гиппи опять уволил бедного консультанта, а Рейна играть в школьницу будет до конца учебного года, – пояснила Никки, всматриваясь в своё отражение в запотевшем стекле и поправляя чёлку. — Вот, навёрстываю.       — Навёрстываешь? – переспросил Рэгдолл, хихикнув.       — У меня свидание, – хихикнула девушка в ответ, приложив указательный палец к губам. — Рейне не слова.       Лицо Эребуса разгладилось, взгляд прояснился и теперь перед собой он точно видел свою старшую сестру, а не розоволосый отголосок прошлого, что ею лишь притворялся. Рэгдолл выдохнул, усмехнувшись:       — С кем же?       — Э-э-э-э… – запнулась Никки, призадумавшись. — С милым мальчиком, который работает в чайной “Стипли и сыновья”.       — С кем-то из сыновей? – игриво оголил зубы Эребус, захихикав.       — Наверное? – та пожала плечами, поправив юбку. — Я не запоминаю имена, если дело не доходит до четвертого свидания.       — Было же до второго! – удивленно воскликнул Эребус, вставая за сестрой и аккуратно поправляя мантию на печах, осматривая, не вымазалась ли ткань.       — Это было два года назад, – закатила глаза Никки, взяв двоюродного брата под локоть и помахав на прощание трактирщику, двинулась на выход. — Мне было почти семнадцать, я была глупенькой. И да, ты с Эленорой веди себя, как всегда ведешь.       — Извини? — переспросил Рэгдолл и наконец вздохнул полной грудью, когда вышел в утренний апрельский день.       — Я практически слышу твои мысли, Эреб, — пояснила та, так же глубоко вдохнув свежего воздуха. — А слух, у меня, как ты знаешь, просто волшебный. Не переживай о ней, ладно? Я не позволю Ковену узнать о том, что где-то по окрестностям бегает подобная полудурочка.       — Не называй её полудурочкой, – фыркнул Эребус, легко нахмурившись.       В ответ на это, Никки лишь несчастно закатила глаза, фыркая ещё и потому, что из всего ею сказанного, парень услышал лишь “полудурочка”. Эребус тоже, в её понимании, был полудурачком, только с приставкой “влюбленный”.

***

      Реальность плавала, как в тумане, смещалась под ногами, и Рейна с трудом держалась за перила, поднимаясь по лестнице к гостиной Гриффиндора. Поступь шаткая, как башня из карт, но резкость во взгляде сохранялась — разум был в порядке, даже чрезмерно ясен, отчего всё казалось особенно мерзким. Но тело… Тело вело себя, как предатель, да-да, тот самый.       Семь стаканов. На голодный желудок. Что ж, если не Триединая, Пожиратель смерти, или Время убьет Вандербум, то она наверняка справится с этим самостоятельно.       Ведьма упрямо шла вверх, пообещав себе, что, дойдя до спальни, рухнет на кровать и не встанет до понедельника. Плевать на завтраки, на домашку, на Ковен, на Эленору, на всё, даже на имя “Джордж”, всплывающее в подсознании. У неё, как Вандербум сама для себя решила, было полное право на воскресенье ничегонеделания.       Но организм решил иначе.       Судорожно сжав губы, Рейна резко остановилась и инстинктивно повернула направо. Плевать на приличия. Не дойдёт. Не выдержит. Не успеет. Она почти врезалась в каменную стену, заворачивая за угол, подталкиваемая волной тошноты, будто кто-то изнутри рвался наружу, колотясь кулаками — ну, да, это были легко опрокинутые стаканы с огневиски, что пились как компотик. Толкнув дверь туалета, Вандербум споткнулась о порог — и, скрипнув зубами, чуть не зашипела от раздражения.       Хуже быть не могло.       Возле раковины, поджав плечи, стояла Эленора. Согнувшись, она с шумом умывалась ледяной водой, смахивая что-то с лица — слёзы, или, может быть, остатки увиденного на Крите. Замерев в проёме, Рейна тут же начала разворачиваться — к чёрту, пусть её вырвет прямо на лестнице, — но девичьи взгляды встретились. Светло-голубые глаза, уставшие, покрасневшие, с едва заметной тенью под веками широко глянули на бледную ведьму, сжавшую челюсть так, что ещё чуть-чуть и хрустнет. Рейна уже подняла ногу, чтобы отступить, спрятаться, исчезнуть — но тело опять решило иначе.       Всё случилось почти одновременно: вспышка ярости внутри, чужой взгляд, который ей был не по нутру, и рвущий изнутри подступ.       Вандербум почти влетела в ближайшую кабинку, захлопнув дверь и рухнув на колени. Всё остальное случилось быстро — скрученное тело, руки, обхватывающие унитаз, и горькое, рвущее изнутри содержимое семи стаканов и всех сожалений, что накопились с начала учебного года. Горький вкус, обжигающая жидкость, и всё вокруг замкнулось до узкого круга кафеля, гулкой керамики и стука собственного дыхания. Мир схлопнулся. Не было ни школы, ни Ковена, ни Эленоры — только ужасная, глупая, стыдная слабость.       Звук воды стих. Тишина, еще один рвотный позыв. Потом шаги.       — Рейна? — постучав костяшками об дверь кабинки, осторожно позвала Эленора. — Ты... ты в порядке?       Вместо язвительного смешка или фырка в ответ, Рейна лишь еще раз склонилась над белым другом, ответил более, чем красноречиво.       — Уйди, — прохрипела Вандербум, не поднимая головы.       Молчание. Потом щёлкнула щеколда, и дверь приоткрылась.       — Что-то случилось? — спросила Мунбрук, делая шаг вперёд. — Это из-за портала?       — Уйди, — хрипло повторила та, готовясь уже высказать пару ласковых о том, что же случилось и кто случился.       — Боже, Рейна, и двух часов не прошло, — с нажимом, каким-то новеньким для интонации Мунбрук, выдохнула та. — Если это из-за меня…       Рейна снова попыталась ответить, вскинув руку и прервав величественную речь соседки, но вместо слов вырвался сиплый вздох, а за ним новый рвотный спазм. Она вцепилась пальцами в холодный кафель, будто тот мог дать ей хоть какую-то опору.       Послышался мягкий шорох ткани. Эленора присела рядом, и Вандербум почувствовала, как девичьи руки осторожно, с брезгливой, но всё же искренней заботой, откинули черные длинные волосы за спину.       — Не трогай меня, — прохрипела ведьма, пытаясь дёрнуться, оттолкнуть, но рука её скользнула по плитке, не найдя опоры. Плечо предательски соскользнуло, и та чуть не ударилась лбом о край.       — Да что с тобой… — Мунбрук нахмурилась, вдруг сделав вдох и поморщилась, принюхиваясь. Приподняв бровь, она тихо произнесла: — Ты что… выпила? Девять утра…       Рейна промычала что-то неразборчивое, скорее похожее на угрожающее рычание. Может, это и было “да”. А может, “отвали-ты-мне-не-подружка” и “даже-после-того-как-узнала-сколько-людей-я-убила”. Всё смешалось.       В каждом спазме, в каждой горькой судороге, рвущейся наружу, ведьма ощущала не только физическую слабость — нет. Слабость была последствием. Главным было другое — гнев. Не на Эленору, нет, не по-настоящему — на себя. На то, что не смогла остановить. Не смогла отгородить её, глупую, наивную, слишком добрую, от всего этого — от кошмара, что они, ладно, что Рейна увидела и рассказала на Крите, от правды, что хлестнула как пощёчина, от мира, в который Эленора не должна была заглядывать. Она сама всё испортила. Позволила. Проглядела.       — Много?       — Хватит, — сорвалось с губ Вандербум, с трудом, со злобой, которую она направляла скорее на себя, чем на собеседницу.       — Рейна…       Ведьму вывернуло снова.       Каждая судорога поднимала в ней что-то старое, гнилое. Отвратительное чувство собственной ничтожности. Словно её вывернули не только на физическом уровне — но и душу выжали как мокрую тряпку, оставив только сухую злобу, направленную на саму себя.       Так глупо. Так жалко.       Она, Рейна Вандербум, держалась годами, зная, кто она, что несёт, кем была — теперь сидит на полу грязного туалета, больше не в силах даже соврать, даже выпрямиться, даже огрызнуться с достоинством.       — Уйди, — прошипела та в третий раз, голос сорвался и слился с очередной волной тошноты. На этот раз в горле не было почти ничего — только жжение, слюна и слабость. Рейна сдалась и обмякла, прижавшись лбом к кафелю.       — Ты хотя бы что-нибудь ела до этого? — мягко, почти извиняющимся тоном спросила Эленора, не ожидая ответа.       Раздался шорох — Мунбрук пересела, поморщившись от запаха, от звука, от всего этого унижения, в которое они обе сейчас были втянуты. Она аккуратно подобрала тёмные пряди, стараясь не смотреть на то, как сильно дрожит Рейна.       — …это не твоё дело… — прошептала Вандербум, почти беззвучно.       — Ясно, — пробормотала та, убирая ещё одну прядь за ухо Рейны. — Давай умоемся и пойдем на завтрак.       На это Рейна ничего не ответила. Она лишь сидела на полу, прижимаясь лбом к кафелю, дрожащая, бледная, с пересохшими губами и злостью в сердце — такой яростной и беспомощной, что от неё самой хотелось выть.       Только бы не заплакать. Только бы не сейчас.       Ну почему? Почему Эленора ведет себя так, словно Вандербум продолжает быть загадочной соседкой, а не живой хтонической тварью?       Мунбрук всё так же сидела рядом, поджав ноги, и хотя лицо всё ещё оставалось напряжённым, в глазах читалась тревожная мягкость — почти неуместная для человека, который только вчера услышал о том, как сидящая перед ней, например, проспала девяносто пять лет или перерезала глотки семи, и это только в Ковене, колдунам.       Что-то внезапно дрогнуло — где-то в солнечном сплетении, слишком глубоко, чтобы назвать это желудком, но слишком болезненно, чтобы игнорировать. Пульс сорвался, будто ударили в грудную клетку изнутри. Рейна прижала руки к лицу. И замерла.       Только не сейчас.       Но предательская влага уже выступила на ресницах. Горло вновь сжалось — но теперь от слёз, не от рвоты. Дыхание стало прерывистым, а потом ведьму прорвало.       Вандербум заплакала.       Не тонко, не по-театральному, не красиво, а глухо, с хрипом, сдавленным, как будто внутри лопнуло что-то старое. Плечи дёрнулись, и Рейна Вандербум, та самая Слизеринская чума, или Хтоническая тварь, или Гадина, или Дождик, которая держалась, упрямо следовала только своей цели и действительно игнорировала всё происходящее вокруг и не “позволяла себе лишнего”, — закрыла лицо ладонями и зарыдала прямо на холодном кафеле школьного туалета.       Эленора, кажется, застыла в полнейшем шоке. Несколько секунд девушка просто смотрела на соседку по комнате, медленно моргая, будто не была уверена, что это действительно происходит. В голове явно прокручивалось нечто вроде: «Ты… ты умеешь плакать? Ты правда умеешь?»       Но не сказала ни слова.       Вместо этого, вспоминая, как Вандербум не раз просто садилась рядом — молча, спокойно, без жалости, просто, чтобы быть, — Эленора тоже потянулась вперёд. Осторожно, будто опасаясь, что прикосновение испортит всё. Её ладони сомкнулись на худых плечах ведьмы, и Мунбрук медленно притянула Рейну к себе, не спрашивая разрешения, не вымаливая доверия.       Вандербум вздрогнула всем телом. Она не хотела этого — не хотела, чтобы её держали, не хотела тепла, не хотела даже, чтобы на неё смотрели. Оно жгло. Не так, как огонь, а как что-то унизительное. Недостойное. Чужое. Рейна вцепилась в чужую мантию, будто хотела оттолкнуть, вырваться — вырвать саму себя из этих рук, из этого момента, из этой реальности, где она вдруг стала самым беспомощным, бесполезным и крошечным существом.       Но Эленора не отпускала. Наоборот — прижимала крепче. Безо всякого давления, но с такой силой, что ведьма вдруг ощутила: даже если бы попыталась выскользнуть, у неё бы не получилось. Пальцы Мунбрук мягко скользнули по спине — успокаивающе, терпеливо, будто та гладила не взрослую ведьму, в моменте осознавшую абсолютно всё происходящее, а ребёнка, который наконец сдался и выбрал поплакать.       И Рейна не выдержала — пронзило изнутри, сорвало остатки сдержанности. Заплакала громче. Плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось, всё внутри будто схлопнулось в одну-единственную точку боли, которую нельзя было спрятать. Вой сломанного кларнета настиг её и в этот раз.       Не заслужила Вандербум этого объятия. Не заслужила сочувствия. Ни тёплой ладони, ни чужого терпения, ни даже возможности плакать. Всё, что она заслужила — это одиночество, пустоту и тьму. То, чем сама себя кормит все эти годы. То, чем она себя защищала.       Эта мягкость Эленоры — не такая, как у Джорджа. У Джорджа тепло солнечное, дерзкое, живое. Оно не жалело, а щекотало. Не тянулось к боли, а отгоняло её. А это... Другое. Мягкое, тёмное, безусловное. И оттого оно — противное. Как милосердие к чудовищу.       — Прости… — вдруг пробормотала Мунбрук. — Прости за то, что я тогда… всё это наговорила. Про то, что ты выбрала быть ничьей и… и лучше бы заботилась о себе и сфере…       Рейна, дрожа, отстранилась, насколько могла, опуская подбородок и всё ещё закрывая лицо рукой. Покачала головой, резко, не в силах говорить, потом — чуть легче. Как будто сердце отрицало каждое произнесённое Эленорой слово.       — Нет, ты… права, — выдохнула наконец ведьма, в голосе — охрипшая исповедь. — Мне очень жаль, что ты обо всём узнала.       Глаза горели от слёз. Кафель впивался в ноги, плечи саднило, дыхание всё ещё не выравнивалось. Стыд будто захлёстывал, обволакивал с ног до головы, и Рейна хотела лишь одного — исчезнуть. Раствориться. Существовать.       — Мне не жаль, — спокойно ответила Мунбрук, всё ещё не размыкая объятий. — Я… рада, что узнала. Про тебя. Про Богиню. Про Ковен. Про Хранителей.       Рейна вновь резко покачала головой, отмахиваясь от слов ничего не понимающей девочки, но Эленора только крепче её обняла и тяжело выдохнула, судорожно втянув воздух. Грудь всё ещё сжималась в рваном ритме, будто в Рейне всё ещё бушевала гроза, но тучи, наконец-то, начали медленно расходиться. Ведьма осела немного назад, скользнув по чужому плечу, а затем наощупь вытерла лицо — сначала ладонями, потом, небрежно, рукавом мантии. Слёзы оставляли липкие следы на коже, как будто не хотели уходить, напоминая о реальности произошедшего. Вандербум вдыхала, пыталась собраться, пыталась вернуть себе контроль, выстроить обратно стены, хотя бы пару из них. Хоть что-то.       Но всё внутри было растрескавшимся сосудом, наполненным тем, что давно вышло из срока годности. Всё внутри было трещиной.       Рейна стиснула зубы.       Джордж.       После крови, блевотины, горящих глаз, чужих объятий и тайны, вывернутой наизнанку, после того, как всё, чего Рейна боялась, произошло, как всё, чего та пыталась избежать, было разбито, вытоптано, разгадано, в голову Вандербум пришло только одно имя.       Где он сейчас? Ещё спит? Пьёт тыквенный сок, растянувшись за длинным столом? Болтает с братом, подкидывает шарик с дымовухой, спорит, смеётся, живёт?       Так хочется туда. К нему, кхм… к ним. В это тепло — живое, солнечное, беспечное. К этим голосам, что заполняют пустоту и не требуют ничего взамен. Просто быть рядом. Просто слушать. Просто сидеть на краешке скамьи, пока они оба несут какую-то чушь, которую она якобы не одобряет, но на деле — держится за неё, как за спасательную соломинку.       И самым страшным, самым мерзким в этом моменте было не то, что Мунбрук узнала правду, а то, как Вандербум сейчас панически вздохнула, представив, что бы было, если бы узнал Уизли. Он не должен видеть её такой — слабой, вывернутой, жалкой. Джордж не должен знать, кто она такая на самом деле. Почему?       Потому что…       Потому что…       Потому что?       — Пошли, — вдруг тихо прервала размышления Эленора.       Мунбрук поднялась первой, подав руку, и Рейна моргнула, очнувшись, и нехотя, с усилием, приняла помощь. Встать было трудно — ноги словно налились свинцом, голова кружилась, тело сопротивлялось возвращению в вертикальное положение. Эленора обошла её и, осторожно придерживая за плечо, помогла дойти до умывальника.       Там, не говоря ни слова, отдёрнула волосы с лица Вандербум, удерживая их одной рукой. И стояла так — молча, твёрдо, терпеливо — пока Рейна, опираясь руками о край, умывалась ледяной водой.       Капли стекали по запястьям, по подбородку, падали в раковину вместе с солью слёз. Ледяной поток отрезвлял, но не лечил. В зеркале на неё смотрело нечто бледное, распухшее, чужое и даже проведя пальцами по физиономии ещё раз, корректируя маскировку и внешний вид, Вандербум чуть не вырвало от самой себя. Существо без достоинства, без чёткой границы, без права на всё, что угодно.       Ведьма отвернулась от зеркала.       — Спасибо, — хрипло сказала Рейна, не глядя на Эленору.       Девушка не ответила, только чуть крепче обняла соседку за плечо, уже не удерживая, а просто — потому что так надо. Потому что теперь, когда всё вышло наружу, они обе уже не смогут притворяться, что ничего не произошло. И выхода два — смириться или стереть Мунбрук память, но к сожалению, или, к счастью, у Рейны рука сейчас не поднимется такое сотворить.       — Я… уезжаю, кстати, – внезапно заговорила Мунбрук, заставив Вандербум на секунду переключится.       — Что? – ведьма остановилась, прежде, чем ещё раз заставила себе умыть лицо.       — Домой, в конце мая, — вздохнула Эленора, сглотнув слюну. — Отец, из-за того, что я не приехала домой во время каникул, так решил. Директор и остальные преподаватели уже проинформированы, так что и семестр у меня закончится раньше. Вот… так вот…       Слова Эленоры повисли в воздухе, как медленно оседающий пепел. Они не были драматичными, не звучали как шантаж, но именно этим и били — своей будничностью. Своим «вот так вот». Как будто после всего пережитого, после Крита, после откровений, после этой утренней тошноты душой и телом, кто-то просто закрыл книгу и сказал: а, да, кстати, лирическое отступление.       Рейна стояла, опершись о край умывальника, и смотрела на ту самую плитку, на которую ещё минуту назад опиралась лбом. Слушала. Переваривала. И ощущение было, словно внутренности медленно начали наполняться гравием.       Щёлкнул в голове спусковой крючок. Вандербум моргнула. Один раз. Второй.       В одной-единственной, чудовищной, хрупкой правде, которая раз за разом проступала в словах, в реакции, в страхах, в её взгляде, в том, как Мунбрук реагировала на прикосновения, на контроль, и что рассказала ей во время прошлой истерики… Вандербум вдруг нашла ответы на все свои вопросы.       Вот откуда у неё интерес к Богине. Вот откуда вера в Ковен. Вот почему она идёт туда, куда не просят, находит то, что лучше было бы спрятать. Потому что там — спасение. Там — выход. Там — возможность сбежать… от Него.       А Рейна… Рейна ведь отнимает у неё даже это.       Ведьма судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается новый, тяжелый, ржавый пласт вины. Рейна боится, что Эленора сделает глупость — и потому отнимает у неё веру. Боится, что Эленора не справится — и потому запирает двери, вместо того чтобы оставить хотя бы щёлку.       Но нельзя так. Не сейчас.       Вдох. Выдох.       — Секунду, — выдавила Рейна.       Запустив руку в карман мантии — порывисто, как будто если не сделать это сейчас, то будет слишком поздно, Вандербум вынула из складок ткани сложенный вчетверо потрёпанный клочок пергамента. Потом — маленький, почти обломанный угольный карандаш. Рейна что-то быстро чиркнула, опираясь спиной о раковину: пару строк, буквы неровные, но разборчивые.       Адрес. Название магазина. Телефон.       — Это… — Рейна протянула листок Эленоре, не глядя. — “Арканум”, я там работаю и живу. Если что-то случится, если захочешь, если будет нужно или, если снова кто-то будет тебя трогать — звони. Или приезжай. Или позвони и за тобой приедут.       Вандербум не смотрела на притихшую Мунбрук, а просто держала бумажку в вытянутой руке, пока другая — судорожно вцепилась в край умывальника. Задержалась там, балансируя на чём-то очень хрупком.       Эленора молчала. Смотрела на листок, как будто он был чем-то нереальным — бумагой из другого мира. Из другого будущего, в котором она, и Мунбрук, и Вандербум, могут не быть одинокими уж слишком сильно. Не быть жертвой. Не быть молчаливой дочерью в чужом доме, полном тьмы.       Как только Мунбрук забрала кусок пергамента, Рейна не дала ей ничего сказать:       — Спасибо, я в комнату пойду, — коротко кивнула та. И тут же, срывая с губ последнюю эмоцию, резко добавила: — Если близнецы спросят — скажи, что я сплю.       Шаг. Второй.       — И нет, будить меня нельзя, — голос чуть дрогнул, но Рейна быстро взяла себя в руки. — И нет, даже им. Если не подействует, скажи, что я умерла и воскресну в понедельник. Поняла?       Соседки встретились взглядами — на секунду. В этих свинцовых глазах, всё ещё заплаканных, не было уже ни злости, ни стыда. Только смертельная, утомлённая ясность.       — Поняла, — тихо ответила Эленора, улыбнувшись.       Рейна кивнула и вышла из туалета. Шаг за шагом, по холодному утреннему коридору, по лестницам, к Гриффиндорской башне. В голове не было ни мыслей, ни даже боли. Только гул.       Гул. Гул. Гул.       Надо всё это переварить.

***

      Апрель медленно подходил к концу, и весна окончательно вступала в свои права. Хогвартс, всегда величественный, в эти дни будто сам оживал — расправлял плечи, зевал на солнце, тянулся к небу. Витиеватые башни, усталые от долгих снегов и бурь, теперь отбрасывали тёплые, мягкие тени на пробуждённую землю. С крыш капало уже только по привычке — внизу всё давно подсохло, зелень пёрла из каждой щели, птицы галдели так, будто собирались устроить государственный переворот и выдворить сов из совятни.       Ученики после уроков высыпались на улицу, точно рис из мешка на пол. Хохот, разговоры, всплески колдовства. Кто-то валялся прямо на траве — в мантии или без, подложив сумку под голову. Кто-то, более хитрый, занял нагретые камни у озера. Весеннее солнце припекало в самую душу, и даже самые отчаянные зануды перестали ныть по поводу практики по Защите от темных искусств — только бы побыть на воздухе, на солнышке, да подальше от душных стен и экзаменов, маячащих на горизонте.       На четвёртом этаже, в коридоре с высоким стрельчатым окном, стояла Мунбрук. Окно было приоткрыто, и сквозняк игрался с выбившимися прядями золотистых волос. Она, облокотившись на холодный подоконник, щурилась вниз, вглядываясь в движущиеся фигурки. Внизу, на поляне, весело сгрудились первокурсники. Ближе к озеру валялись ученики постарше, кто-то уже раскрыл книжки — делая вид, что готовится к экзаменам. Но Эленора искала не их. Она выискивала две рыжие макушки и одну чёрную. И вот, спустя пару минут, у крыльца замка показалась троица: Фред, Джордж и между ними — Рейна.       У Джорджа в руке болталась куртка, Фред оживлённо жестикулировал, а Рейна шла между ними, закатывая глаза и чуть пригнув голову от солнца. Кто-то, глядя со стороны, сказал бы: странная компания. Кто-то — что наоборот, идеальная. Но Эленора только выдохнула — с облегчением. Всё в порядке — Вандербум на улице, ещё и с близнецами.       Теперь можно.       Развернувшись, Эленора прижала к груди старую, потерявшую цвет от времени книжку и пошла вдоль стены — к двери, к кабинету по Защиты от темных искусств, к Профессору Грюму. Вопрос, на который она не решалась слишком долго, наконец должен быть задан.       Дверь казалась бедственнее обычного. Эленора уже занесла руку, чтобы постучать, как из-за неё раздался хриплый, почти механический голос:       — Мисс Мунбрук, заходите.       Внутри всё сжалось, но та повиновалась, кивнув пустому коридору или тому, кто смотрел на неё через стенку. Толкнула дверь и вошла, стараясь не скрипнуть ботинком по дощатому полу.       Кабинет был погружён в тень — не мрачную, но спокойную, прохладную. Солнце пробивалось только через одно узкое окно, ложилось полосой на край стола. Воздух был насыщен запахом пыли, старой кожи, металла и чего-то резкого, аптечного. На стене, как всегда, висели старые схемы защитных чар, свитки с проклятиями и когти неведомого происхождения.       Профессор сидел за своим столом, облокотившись на локти. Его один глаз был прищурен, а магический — вращался, будто что-то выискивал. Грозный Глаз не улыбался, но и не казался раздражённым.       — Профессор Грюм, – Мунбрук кивнула, прочистив горло.       Эленора подошла к столу, обхватив книгу обеими руками, словно всё ещё могла передумать, но не передумала — аккуратно положила том на край выцветшей деревянной поверхности, чуть склонив голову в знак благодарности.       — Я пришла вернуть… и… хотела сказать спасибо. За то, что дали её мне тогда почитать, — тихо вымолвила Мунбрук, не поднимая глаз.       Профессор не шелохнулся. Только магический глаз дёрнулся, проверяя сначала книгу, потом — её саму. Второй, настоящий глаз прищурился.       — Спустя четыре месяца вы, всё же, соизволили, — произнёс Грюм с тоном, в котором едва слышно смешались усталость и насмешка. — Похвально.       — Простите, — быстро извинилась Мунбрук, голос ускользнул, как мыло из рук. — Я не хотела так надолго…       Грюм уже тянулся к книге, забирая её обратно, проверяя, все ли страницы на месте, а потом неторопливо открыл один из ящиков и без слов опустил туда том, захлопнув с сухим стуком.       И всё же Эленора осталась на месте, покачиваясь чуть вперёд, собираясь с мыслями.       — И ещё… — начала девушка, запинаясь, — я бы хотела узнать, есть ли у вас литература или рекомендации по… ну… по поводу… банши?       Мунбрук выдавила из себя это слово, боясь, что оно разорвёт воздух, или, как минимум, собственный голос подведет, на секунду повыситься и слово разорвет профессору перепонки. Грозный Глаз, кажется, не удивился, а только хмыкнул, как человек, которому задали очень глупый вопрос.       — Банши — это программа второго курса, мисс Мунбрук, — процедил Грюм, сцепив пальцы на столе.       — Я знаю, — быстро кивнула та. — Но мне… хотелось бы почитать подробнее. Не просто обыденную информацию… а может быть… статьи? Работы? Есть ли зафиксированные случаи… родства с волшебниками? Или что-то подобное… наполовину банши, например?       Мунбрук проговаривала это всё быстрее и быстрее, будто слова были не вопросами, а какой-то настойчивой просьбой, которую нельзя сказать напрямую. В груди начало сдавливать, словно потянуло внутренности за тонкую ниточку наружу, как, например, у Рейны в начале месяца. Эленора до конца не понимала, почему решила спросить именно у Профессора Грюма, но если бы не спросила сейчас — сошла бы с ума.       — Если вы… вдруг… слышали, или знали что-то подобное… — почти прошептала в довесок та. — Я была бы очень благодарна. Потому что…       Но не успела Мунбрук договорить, как Грюм резко прочистил горло. Его голова чуть дёрнулась, и Эленора тут же замолкла. Мужчина смотрел молча, довольно пристально, не угрожающе, но… непроницаемо. Секунда. Другая. Магический глаз кружил, считывая жесты, дыхание, сердцебиение — всё, до последней дрожи в пальцах. И вдруг, будто прийдя к какому-то выводу, Профессор расслабился, а взгляд прояснился.       — Я поищу, — хмыкнул Профессор, осматривая поверхность стола и о чем-то отдаленно задумавшись. — Возможно, у меня есть подобные сведения или кто-то, кто сможет ими поделиться.       Эленора чуть выпрямилась, подняв на мужчину глаза:       — Правда? Спасибо вам большое. Я…       — Но, — продолжил Грюм, и тут же Эленора почувствовала, как пол уходит из-под ног, — я бы предпочел “услугу за услугу”.       Тишина. Даже птицы за окном на мгновение притихли.       — Услуга? — переспросила та. — Для… вас?       Грюм прищурился, уголок рта дёрнулся. Он медленно откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло.       — Не знаете ли вы, мисс Мунбрук, — произнёс Профессор нарочито лениво, — не случилось ли чего у Вандербум?       Эленора едва заметно приоткрыла рот.       — Что?.. — вырвалось почти шёпотом.       Она стояла, точно ошпаренная. Мысль перескочила на новую дорожку, и всё внутри сжалось, как перед падением с большой высоты на метле или, чего похуже, астрономической башни. Лицо постаралось сохранить спокойствие, но всё равно выдало — один дрожащий вдох, слишком долгая пауза.       Грюм не сразу заговорил снова. Он медленно вздохнул, хмыкнул себе под нос и, тяжело опираясь на посох, поднялся. Суставы хрустнули, кресло пискнуло. Его движения, обычно резкие и отрывистые, сейчас были выверенными, неторопливыми, словно мужчина пытался дать ей время. Или подождать, пока созреет правильный ответ.       — Что случилось с Вандербум, Мунбрук? — повторил Профессор уже более прямо. — Кхм… Я подумал, что вы можете быть в курсе, живя и учась под одной крышей.       Эленора продолжала молчать. На секунду её губы дёрнулись, будто она хотела что-то сказать, но осеклась. Грудная клетка сжалась от нервного напряжения. Что он имеет в виду? Что он знает?       Да, Вандербум немного изменилась, но она ведь и старалась вести себя как обычно. Не рассыпаться, не выдать того, что разъедает изнутри. На людях Рейна держалась чётко и как всегда: сухо, молчаливо, но не так, чтобы вызывать всеобщее подозрение. И если близнецы и подозревали неладное, то, скорее всего, списали на усталость от кипы работы и подготовки к нежданному экзамену экстернатом. Рейна закатывала на их выходки глаза, язвила и каждое воскресенье говорила, что она умерла и воскреснет в понедельник — всё и четко по импровизированному сценарию. Да и сама Эленора тоже ведь особо не придавала значения — Вандербум немного тише, немного рассеяннее — что ж, такое бывает у всех. Особенно после всего, что они вместе пережили.       Но сейчас, глядя на Грюма, Мунбрук вдруг поняла: он знает больше, чем показывает. И то, как он на неё смотрит — это не просто интерес. Это запрос, требование преподнести ответ на блюдечке, почти обвинение.       — Я… — Мунбрук попыталась найти в себе твёрдость, но голос всё равно вышел чуть тише. — Не знаю? С ней… вроде всё нормально.       — Вы уверены? — голос Профессора стал немного острее, как наждак, едва-едва поцарапал слух.       Эленора сглотнула, отчаянно пытаясь понять, к чему он клонит.       — Что с ней всё нормально?.. Ну… да…       — Уверены, что не знаете?       Внутри всё сжалось. Воздух вокруг стал плотным, вязким, словно дышать приходилось через вату. Магический глаз Грюма продолжал вращаться, и Эленоре вдруг показалось, что он проникает в мысли. В самое нутро.       Она нахмурилась — почему его это так заботит? И в этот момент её охватило что-то новое. Не страх, и даже не тревога, а глухое раздражение. Подумалось: серьёзно? Он задаёт эти вопросы с таким видом, будто искренне волнуется. Этот человек?       В Эленоре будто что-то сорвалось. Тугая пружина, которую она долго держала под контролем, отпружинила, и в горле стало горячо. Ей вдруг до боли захотелось высказать всё, что накопилось — всё, что она видела, слышала, знала и ненавидела. О том, как Грюм бросал в Вандербум унижение за унижением, словно испытывал её на прочность. Как с кривой усмешкой, не колеблясь, запускал в неё «Круциатус» прямо на уроке, доведя до больничного крыла. И тогда, за дверью, Эленора всё это видела — и больше не могла забыть.       Губы её дрогнули, и на миг показалось, что она всё-таки взорвётся. Но нет. Вырвалось только:       — Простите, Профессор. Но всё своё время Рейна проводит за работой с вами. Мне кажется… если с ней что-то не так — вы должны знать об этом лучше меня.       Это прозвучало сдержанно, почти мягко, но в глазах — искра. И Аластор, кажется, заметил. Его лицо дёрнулось, будто бы что-то кольнуло внутри, и складки на лбу, между шрамов, у рта, углубились. Он нахмурился, хищно прищурившись, но промолчал. А Мунбрук, чтобы сгладить удар, быстро добавила:       — Или с близнецами Уизли… Наверное, они точно знают больше моего.       Зачем я это сказала?.. Зачем?       Наступила тишина. Грюм не сразу отреагировал. Только спустя несколько секунд он медленно отвёл взгляд и произнёс, не глядя на студентку:       — Вы свободны.       Слова эти прозвучали как резкий и отстраненный удар. Будто рубанули по сцене, закрывая акт. Эленора кивнула, сделав шаг в сторону выхода — но, обернувшись через плечо, всё же вновь подняла тему, ради которой вообще пришла:       — А насчёт банши…       Грюм отозвался мгновенно, холодно, с точностью метателя ножей:       — Мне кажется, мисс Мунбрук, достаточно взглянуть в зеркало — и вы сами скажете о банши больше, чем те, кто посвятил жизнь их изучению.       У Эленоры вырвался вдох, прерывистый и глухой, как у человека, которому выбили воздух из груди. Девушка вмиг оцепенела. Лицо побледнело, вечно меланхоличные глаза расширились — и всё. Ни слова. Ни жеста. Лишь замерла, будто её сковал паралич. Профессор, не поворачиваясь, бросил напоследок:       — Я же сказал, что поищу. Можете быть свободны.       Мунбрук выбежала из кабинета почти вслепую. Ноги словно налились свинцом, а под подошвами — вата. Каждый шаг был как попытка идти по зыбкой трясине, и Эленора не прошла и нескольких метров, прежде чем всё внутри сорвалось. Где-то между портретами и пыльными доспехами, глухо оседая на каменный пол, девушка пыталась прийти в себя. Колени поджались к груди сами собой. Мир вокруг расфокусировался.       Вот оно.       Вот что чувствовала Рейна? Когда раскрылась? Когда рассказала ей, кто она на самом деле? Или, быть может, когда сама впервые это осознала? Что-то древнее, чуждое, сросшееся с её телом, словно лишняя кость под кожей, которая никогда не станет своей. Отвращение? Пустоту? Оцепенение? Или просто боль, такую тихую, что она стирает человека изнутри, как вода вымывает надпись с камня?       Вот оно. Вот это чувство.       Невозможно передать, насколько всё внутри сжалось, как будто в ней самой что-то хрустнуло — не кость, не мысль, а идентичность. Раз — и трещина.       Банши. Эта мысль не звучала громко, она не вопила в голове что-то предвещая — наоборот, шептала. И от этого было только хуже. Потому что шёпот был слишком убедительным.       Ещё несколько дней назад всё это казалось просто гипотезой. Теория, придуманная от скуки и безысходности, как палец, уткнутый в небо. Эленора и сама не верила. Просто цеплялась за любую странность, за обрывки дрем, за тонкие, хрупкие нити. Искала себя, как ищут смысл в пятнах на стене, в тенях за углом, в ветре, в звездах.       А вот и ответ. Вот такой он?       Не возвышенный, не священный. Никакого откровения, никакой трансцендентной истины. Одно лишь зеркало.       Эленора зажмурилась. Хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе, как вечерний дым, и больше не слышать, не думать, не быть.       А мама… Мысль ударила, как кнут. Когда отец называл маму чудовищем — он ведь говорил не о том, что она оказалась колдуньей, правда?.. Не о магии, не о волшебстве… А о… сущности?       Только не кричи.       Что бы ни случилось, только не кричи.       Дрожь прошла по телу. Так вот, что ты имела в виду, мама? Эленора резко выдохнула, как будто всё это время кто-то сковывал её цепями, и только сейчас они начали трескаться, освобождая то, что никогда не должно было вырываться наружу.       Так вот, почему в доме всегда было слишком тихо. Почему от слов — даже самых нужных — отказывались. Почему боль приходилось глотать, а страх зарывать поглубже. Потому что голос — это не просто звук. Голос — это оружие. И её голос мог быть фатальным. Единственный раз, когда Мунбрук удосужилось услышать крик мамы, был тогда, когда отец в следующий миг убил её.       Банши. Не добрые духи. Не сказочные феи. Не хранительницы, не защитницы, не те, к кому стремятся. Их избегают. Их боятся.       Жуткие, вечно бледные, вуали из тумана, волосы — спутанные, как траурные ленты, пальцы — как корни мёртвых деревьев. Их плач ломает не уши — сердца. Их крик предрекает смерть. Они не убивают — но своим воем они оповещают. Провозглашают. Предвещают. Приходят до того, как душа покинет тело. Их голос — это предвестие, и никакое зелье, никакое заклинание не остановит погибель того, чью смерть они оплакали.       Плакальщицы. Предвестницы. И, может быть, видящие.       У Эленоры свело живот. Словно холодный ком слизи осел под рёбрами. Это не была та красота предначертания, что ей всегда казалась частью пророчеств. Не было поэзии, возвышенного смысла. Только холод и ужас. Банши не выбирают — к ним приходит знание. Они ощущают смерть, как другие — запах дождя.       Тело содрогнулось. А если когда-нибудь она всё-таки сорвётся?       На этом страшном, как звонок погребального колокола, вопросе Мунбрук замерла.       Чью смерть она предрешит первой?

***

      Вечер окутывал Хогвартс мягким бархатным полумраком. Из высоких окон кабинета Защиты от тёмных искусств сочилась косая, пыльная полоска света. Последние лучи заходящего солнца окрашивали пол в янтарно-розовый, а стены в нежную, предсонную синеву. Воздух был тёплым, неподвижным и утомлённым — сам замок устал от дня, как и его обитатели.       В кабинете пахло чернилами, старой бумагой, грифельной крошкой и чем-то металлическим — тонкий привкус тишины, которую здесь можно было найти только вечером, только в одиночестве. Над партами висел ровный полумрак, только у учительского стола горела свеча, отбрасывая жёлтое пятно на ворох пергаментов.       За этим самым столом сидела Вандербум, сгорбившись, подперев щёку кулаком. Пальцы другой руки небрежно перебирали исписанные листы — проверенные, недопроверенные, злые, глупые, слишком старательные, бессмысленные. Рейна читала их, словно на автомате. Мысли, как зефир в горячем какао, таяли без следа.       Уже конец апреля. Уже почти всё.       Скоро, совсем скоро ведьма сбросит с плеч эту тяжесть — заклинания, списки, перья, пустые слова, поддельную улыбку и набросит старую-добрую пыль. Больше никаких кабинетов, никаких допросов под пристальным взором магического глаза, никаких чаёв, от которых потом кололо в висках и хотелось забыться. С начала мая всё, всё закончится. Официально она “погружается в подготовку к Ж.А.Б.А.”. Конечно. С головой. Только не в экзамены, а в коридоры и пыльные залы Хогвартса, в книги, в старые заклинания, в скрип половиц и шёпот подземелий. Вандербум найдёт эту чёртову сферу, или хотя бы её след. Или не найдёт.       И если не найдёт — ну и пусть. Всё равно в июне, в конце учебного года, она уйдёт отсюда. Сфера или не сфера, успех или провал — главное, чтоб был конец. Чтоб можно было закрыть глаза и выдохнуть. Чтоб не болела кожа от прикосновений, чтоб не колотило сердце, когда кто-то просто смотрит слишком долго. Чтоб не приходилось выбирать между ложью и ещё одной ложью.       Пока эти мысли роились в голове, перо в её пальцах бессознательно вывело на ненужном листке пергамента что-то похожее на карту. Нет, не карту. Созвездие. Тонкие линии, точки-звёзды.       Кентавры, склонные к пьянству и разгульному, похотливому поведению, имели славу разбойников. Однако Хирон не был похож на них — его называли Добрым Кентавром и Раненым Целителем, считали мудрее, мягче и справедливее других представителей этого рода. К сожалению, друг Хирона Геракл случайно подстрелил его ядовитой стрелой во время битвы с другими кентаврами. А поскольку Хирон был бессмертен, то получил лишь неизлечимую рану, от которой не мог найти облегчения, и всю жизнь страдал от невыносимой боли.       В конце концов Хирон наткнулся на Прометея, который тоже испытывал ужасные муки. Боги обрекли титана на вечные страдания: приковали к скале, куда каждое утро прилетал орел и клевал его печень, а ночью она вырастала снова. Хирон добровольно отказался от бессмертия в пользу Прометея, чтобы избавить их обоих от адских мучений. И упал мертвый к ногам титана. За доброту и преданность Зевс сделал Хирона частью созвездия Стрельца, и теперь его красотой можно любоваться вечно.       Фыркнув, скомкав листок и кинув в сторону, Рейна откинулась на спинку стула и запрокинула голову, прикрыв глаза. Веки пульсировали от усталости, но внутри — ни сна, ни покоя. Только ожидание. Нестерпимое, невыносимое ожидание чего-то большого. Конца или начала — уже не имело значения.       Какое на вкус смирение? Как ощущается принятие? Каким образом ей велено совершить трансгрессивный переход, вырываясь из чертогов разума, дабы примириться с проигрышем?       Каково это, продумывая различные сценарии происходящего в голове, прийти к летальному и вздыхая полной грудью, осознать, что он — один из самых достоверных?       Как оно звучит — невыносимой тишиной в груди, когда уже нечего говорить, или глухим стуком сердца, которое всё ещё продолжает работать, несмотря ни на что? Как оно ощущается на коже — как лёгкий вес пыли, как плёнка между тобой и всем остальным, или как цепи на запястьях, которые больше не давят, потому что ты перестал их замечать?       Смирение, как казалось Рейне, — не добродетель. Не светлая истина, не плод прозрения. А необходимость. Последняя ступень лестницы, которая упирается в пустоту.       Вандербум сидела, откинувшись на спинку стула, и дышала ровно, разглядывая трещину в потолке. Солнце уже почти скрылось, оставив за собой только лиловую бахрому на стекле окна. В кабинете становилось холоднее, а за окнами звенела почти летняя тишина, полная криков птиц, всплесков воды и запаха цветущих трав.       Сфера. Вандербум понятия не имела, где ещё искать — за последние месяцы она с близнецами оббегала практически весь замок, но — ничего. Рейна знала только одно — сфера жива, то, что в ней запечатано, дышит и ждет, но удастся ли найти её до конца учебного года? Скорее всего — нет.       Значит, это проигрыш?       Наверное, да. Но не в той яркой форме, о которой думают со стороны — с падением, с разрушением. Нет. Это проигрыш тихий, как засуха. Как пересохшее русло, как песок в горле, когда просыпаешься от кошмара, без возможности вспомнить, что за образы представали у тебя перед глазами, но ощущая явно свой секундный страх и тревогу. Это признание факта: не вышло. Не получилось. Не хватило времени. Выдержки. Принципов. Сил. Удачи. Или, может быть, просто не положено было.       Рейна провела пальцами по виску и выдохнула, почти со звуком. А потом подумала: допустим. Если не получится, если не найдёт, если сдастся — тогда что?       Смерть?       Что это для неё — выход? Окончание? Упокоение? Или то, к чему она с юности шла наощупь, как к последнему варианту? И чем, в сущности, смерть отличается от той магической комы, в которую она мечтает снова погрузиться? Где всё вокруг стихает. Где нет боли. Где она не нужна, не обязана быть. Где она просто существует.       Но ведь есть разница.       В коме — она есть. Пусть в тишине, пусть в одиночестве, но есть. Слышит, чувствует — сквозь сон, сквозь магию, сквозь темноту. Вибрации мира, переливы заклинаний, невысказанные желания в воздухе. Смерть же — тишина без магии. Без неё. Без тела. Без смысла.       Тогда — стоит ли?       Тогда — зачем всё это?       Работа. Проверка бесконечных сочинений, написанных едва ли не одним и тем же почерком, с одними и теми же ошибками, с упрямой попыткой быть «правильным», но не — искренним. Школа. Каменные своды, что сжимались над головой, как челюсти зверя. Новые знакомства, все эти лица, имена, слова, от которых только шум в голове, пусть и не всегда неприятный. Ковен. Рэгдоллы. Эленора. Близнецы Уизли. Зачем, если конец уже где-то дышит в затылок?       И всё же, с какой-то злой усмешкой — или может, отчаянной иронией — Рейна фыркнула себе под нос, взяв новую стопку непроверенных домашних работ. Если её ударили под дых, это ещё не значит, что ранение смертельно. Значит, возможно, шанс ещё есть. Пусть мизерный. Пусть надежда — без надежды.       Ведьма вернулась к ненавистным делам. Бумага, чернила, перья, строгие формулировки, нацарапанные комментарии на полях. И так — снова, снова и снова. Мысли затихли. Мир сузился до ритма: прочитала — оценила — отложила. Слова начали сливаться, буквы прыгали, как блохи вдоль шерсти огромного черного пса, что иногда пробегал мимо Хогсмида. Веки слипались. Вдох, выдох, очередной зевок. Последняя работа из стопки первокурсников легла поверх остальных, отмеченная привычным росчерком: “Удовлетворительно”. Почти всё.       Ещё пара учебных дней. Ещё парочка таких вечеров — и всё. Вандербум выдохнет полной грудью, сложит в ящик перо и больше никогда не войдёт в этот кабинет по собственной воле.       Медленно поднявшись из-за стола, Рейна хрустнула затёкшей спиной. Голову пронзила ноющая боль от затылка к вискам. Она закусила губу, запрокинула голову, и…       — Скрипишь, как старая бабка, — произнес кто-то лениво, словно мимоходом.       Вандербум так и застыла, всё ещё в согнутом положении. Хребет напряжён дугой, пальцы полурасслабленно свисали вдоль тела, а в висках застучало тяжелее. Несколько секунд ведьма даже не дышала, пока глаза не начали медленно, почти хищно, скользить по полутемному кабинету. Пусто. Стены безмолвны. Доски пола скрипят под её ботинками, а за пределами двери — только шорохи привидений, да редкие шаги на дальних этажах.       Но голос… Этот голос, к великому сожалению, она узнала бы из тысячи.       И не потому, что слышала его часто, хотя, ввиду последних обстоятельств, практически регулярно, а потому, что каждый раз он будто прорастал под кожу — холодный, насмешливый, вязкий. Голос того, кто мог надеть чужую кожу и личность, и носить её, как мантию, без зазрения совести. Того, кто знал о ней больше, чем должен. Того, кому она больше не доверяла ни на сантиметр собственной кожи или не могла понять, стоит ли полагаться.       Рейна медленно распрямилась. Живот сжался в тугой комок. Взгляд заскользил по пустоте ещё раз. Она напряглась, сосредоточилась, и вот — уловила. Тонкое, почти незаметное дыхание. Перед ней. Близко. Слишком близко.       Медленно, с такой осторожностью, будто приближалась к ядовитой змее, она вытянула руку вперёд и наткнулась на нечто мягкое, податливое, тканевое. Воздух вокруг дрогнул.       — Мантия-невидимка, — пробормотала Рейна, скривив губы в невесёлой усмешке. — Полезная, наверное, вещь.       — Ещё какая, — последовал невидимый ответ, почти с удовольствием.       Всё тот же ленивый, чуть издевательский тон. Она даже не вздрогнула — только губы слегка дёрнулись.       — И долго ты тут находишься?       Пауза. Дыхание чуть сместилось влево.       — Достаточно, — отозвался невидимый мужчина.       Рейна закатила глаза, словно ей сказали что-то до боли знакомое и в высшей степени глупое. Не удостоив дальнейшим вниманием, ведьма вернулась к столу и начала методично складывать пергаменты в аккуратные стопки, словно один только порядок мог уберечь её от хаоса, что подступал со всех сторон. Бумага шелестела, перья перекатывались, чернильница опасно звякнула о край стола.       — Я не в настроении вести беседы, — тихо, но отчётливо произнесла Вандербум, не оборачиваясь. — Особенно с тобой.       Словно его не существовало. Не сейчас, не перед ней, вообще не существовало всё это время, с сентября по май. За спиной — пустота, а не существо, которое знало слишком много, смеялось слишком долго и дышало слишком близко. Как сквозняк в тёмной комнате, от которого хочется натянуть одеяло до самого горла. Воздух дрожал.       Обогнула его — плавно, отрешённо, шаг — вдох, шаг — выдох. Вандербум знала, где он стоит, чувствовала, как пульс пространства предательски сжимается вокруг его невидимой фигуры. Ноги уверенно следовали к двери, на выход, к гостиной и спальням, как вдруг — рывок.       Её запястье оказалось в ловушке. Рейна дернулась, пытаясь вырваться, но тело с силой притянуло её назад — и в следующее мгновение на ведьму опустилась мантия. Полумрак, запах пыли, пергамента и чужой кожи, дрожащий воздух, наполненный ощущением тесной клетки.       И под невидимым покровом — двое.       Пространство мгновенно сузилось до дыхания, до стука сердца, до хруста её собственных суставов. Воздух пропитался едва уловимым запахом, в котором смешались гной, тревога и липкое нечто, отдающее на языке неприятным привкусом. Больше ничего не существовало — только этот замкнутый купол и он.       Лицо, чуждое и блеклое, узкие, глубокие глаза — не глядящие, а пронизывающие, улыбка — кривая, тонкая, почти невесомая. Рейна оцепенела, глаза сузились. Молчание тянулось — звенящее, тягучее, пропитанное едкой близостью.       — Расскажи мне, — тихо, с лёгкой усмешкой сказал самозванец.       — Рассказать что? — ведьма сделала шаг назад, словно случайно.       Он сделал шаг вперёд. Не спеша. Но с точностью.       — До чего довела моя... небольшая выходка, — произнёс тот почти весело, — ну же. Что нашла твоя светловолосая подружка? Что она раскопала, заставив хтоническую тварь месяц на иголках ходить? Мне правда интересно. Всё. Хочу знать масштабные последствия своей гениальной идеи.       Рейна остановилась и лицо её медленно исказилось. Гнев. Удушающий, злобный, сдерживаемый, как комок в горле. Глаза метнули в него пламя, но тело не отступало — отступала она, шаг за шагом, пытаясь скинуть с себя мантию, вытягивая из себя терпение, как жилу из раны. Не-Грюм, не отступая, двигался за ней, загоняя в ловушку.       — Ты меня подставил, — процедила Вандербум.       И самозванец рассмеялся. Не злобно — весело. Слишком весело.       — Подставил? — усмехнулся самозванец. — Я просто хотел показать, кто ты такая на самом деле.       — Случайной несчастной ученице? — прошипела та. — Очень умно.       Не-Грюм замер, и в следующий момент, быстрый, шагнул вперёд и почти прижал её к столу. Поясница врезалась в деревянную кромку, пергаменты с шорохом соскользнули вниз. Воздух между ними был горяч, как от огонька свечи, колыхнувшегося от удара вблизи лица. Рейна поймала его взгляд. Близость заделалась невозможной. Ведьма чувствовала его дыхание, его тело, манию в глазах, желание всё знать, контролировать, вывернуть наизнанку.       Самозванец наклонился, прошептав:       — Тебе.       В этом "тебе" было всё. Необратимость. Приговор. Желание понять. И что-то ещё. То, что нельзя было назвать словами. И пусть каждое их взаимодействие напоминало яд, пусть от него хотелось вымыться до крови, но именно сейчас она впервые поняла: он верит, что знает и понимает её лучше, чем кто-либо. Что ж, ошибаются даже самые безумные.       Рейна не отвела взгляда.       — Я знаю, кто я такая на самом деле.       — Ошибаешься, гадина, – съязвил Не-Грюм, прислоняясь впритык. — Если бы знала, то избавилась бы от девчонки в ту же секунду. Не расклеилась бы. Не строила из себя святошу, что решила встать на путь истинный, порицая себя же за содеянное.       Рейна молчала. Слова ей были не нужны — не в эту секунду. Сверлила его лицо, зная, что это не маска и не искажение. С его голодными глазами, с насмешливым изгибом губ, с почти юношеским выражением упрямства, вымазанного в крови и безумии. Лицо будто бы ещё помнило веснушки и пыль школьных коридоров — но глаза? Нет. Глаза горели холодным светом.       — Ты — Хаос, гадина, – тот продолжал, медленно раздвинув женские ноги одним лишь движением острого колена. — Ты — гниль и порок, хтонь, внутри которой такая сила и мощь, что её непозволительно приглушать и прятать. Ты — разбившая одним булыжником мне голову, и ты — способная высасывать жизненные силы из волшебников одним касанием.       — У тебя слишком неправильное мнение обо мне, – сухо и ровно ответила наконец Вандербум. — Я этого не хочу и не принимаю.       — Значит, дура, — фыркнул он, почти весело, прижимая колено чуть ближе. — От такого не отказываются. Нет. Ты забыла, кто ты. Забыла, как бедную юную головушку разломали, и, что, разве в ней не осталась крупица, просящая отмщения? Справедливости?       Рейна не шелохнулась. Смотрела мимо него. Сквозь. Грудная клетка то сжималась, то расширялась, как будто внутри гудела туго натянутая струна. Скрипели зубы — медленно, сдавленно, как отдалённый скрежет старых дверей.       — Я давно отомстила, — произнесла ведьма. — Что ты от меня хочешь?       Самозванец наклонился чуть ближе. Дыхание коснулось женских губ.       — Я же тебе говорил, — прошептал Не-Грюм, и в голосе больше не было иглы. — Тёмный Лорд знает о тебе. Он будет очень доволен, если такая, как ты, увидит истину. Если примкнёт к нему.       Ах, вот оно как.       Рейна едва заметно нахмурилась и с вызовом шепнула, практически в губы:       — Я ваших взглядов не разделяю. Извини уж.       И тут произошло странное — мужчина перед ней улыбнулся. Не зло. Не с насмешкой. Почти... одобрительно.       — Я знаю, — ответил самозванец.       Он знал с самого начала. Не то, что она может быть одной из них. А то, что не может быть одной из других. Она не живёт, как остальные. Не дышит, не выбирает, не радуется. Всё в ней — надлом, сбой, древняя ошибка. И это нельзя исправить. Но можно напомнить. Её не приманить, не затащить, не сломать. Но направить — можно. Вспомнить. Убедиться. Понять, что жить как нормальные — это не её стезя.       Барти Крауч-младший не грезил сделать из неё Пожирателя. Он хотел вернуть ей саму себя, а там уже — безумием и Хаосом дорожка протоптана давно. Он сведет её с ума, если понадобиться, проведет прямиком в Ад, заплатив Харону за перевозку на тот берег реки душ, чтобы у Вандербум не было выбора, чтобы трещина расползлась и больше не скрепилась.       — Те, кого ты называешь близкими, знают, что такое настоящий Хаос? — спустя пару секунд напряженной тишины, Не-Грюм тихо заговорил. — Они знают, что твориться в твоей голове? Они знают, что на самом деле, – мужской палец уткнулся ей в грудь. — ты хранишь внутри?       — Не знают и никогда не узнают, — отрезала Вандербум, сверля взглядом мужскую руку.       — Тогда они тебя никогда и не поймут, – фыркнул самозванец, по обе стороны от женского тела упираясь руками в столешницу.       — В этом и не будет смысла, – перенаправив свинцовый взор на мужское лицо, Рейна вздохнула. — Если через полгода от меня ничего не останется. А полгода — это ничего.       После этих слов повисла тишина. Не-Грюм смотрел на неё долго, сверля настоящими темными глазами-бусинами. Что-то внутри него менялось. Глаза, до этого горевшие, медленно потухали, как угли под проливным дождём. Выпрямлялся и отходил тот медленно, словно в нём что-то сломалось — или, наоборот, наконец встало на место. И Вандербум, не отводя взгляда, уловила это движение и — почти неслышно — выдохнула. Он отступил — знак того, что на сегодня с неё хватит.       В это всё и упирается — в её скоропостижную гибель. Хоть в чём-то есть плюс: мёртвых не вербуют. Но вот иллюзия эта длилась недолго.       Железная хватка сомкнулась на её локте. Молниеносное движение, и прежде чем ведьма успела выдохнуть вторично — её резко дернули к двери.       — Что ты делаешь? — зашипела Рейна, пытаясь вырваться.       — Хватит, — фыркнул он раздражённо, — не будь безмозглой. Веди себя тихо.       — Да иди ты знаешь куда? — огрызнулась та и тут же пожалела.       Самозванец быстро выхватил палочку с отработанным, уставшим движением, нацелив прямо той в грудную клетку.       — Импедимента.       Рейна тут же застыла. Мышцы отозвались рвущейся волной — и тут же замерли. Ведьма не могла пошевелиться, не могла даже выдохнуть по-человечески. Лишь стояла, как стеклянная, челюсти сведены, пальцы свело, в животе — тяжесть. В голове сгустилось молчаливое, липкое недоумение, смешанное с яростью. Только глаза горели.       — Вот и славно, — пробормотал самозванец, поправляя полы мантии и накидывая край обратно на их плечи с макушками. — Пошли.       С этими словами он небрежно перекинул девушку через плечо, как мешок с картошкой, будто она была ничем не отличима от любого другого груза. Сверху Вандербум наблюдала только пол, кончик его обуви и кусок его спины. С каждой ступенькой, с каждым шагом её раздражение возрастало, уплотнялось, трансформировалось в нечто большее. Нет — тревога. Лёгкая, бьющаяся в груди, будто на месте сердца поселился хищный мотылёк — тянущуюся к свету моль хотят запихнуть в темный шкаф.       Но долго это не длилось, казалось, минута едва успевала добежать к концу. Они не прошли и пары поворотов, как дверь перед ними раскрылась. Щелчок замка. Хлопок двери. Воздух другой — тише, тяжелее, пропахший пылью, отголоском оборотного зелья и чем-то ещё… тлеющим. Не-Грюм скинул мантию с плеч, позволив ей соскользнуть на пол, и в следующую секунду сбросил и Рейну — прямиком на узкую, скрипящую кровать, как старую, поломанную куклу.       Древесина под ней заныла, протестуя — кровать тоже была против. Пыль взвилась в воздух, закружилась вокруг, попав в горло и в нос. Рейна резко задышала, вцепившись пальцами в простыню. Заклинание спадало. По телу — болезненное покалывание, как от холода, и гнев. Бешенство, закипающее внутри черной смолой.       Не-Грюм смотрел спокойно. Не игриво, не зло. Но с той хищной, тяжёлой сосредоточенностью, которая была в нём с самого начала — будто он вылепливал ведьмину судьбу своими руками, методично, без суеты.       Рейна вдохнула резко и, как только руки с ногами пришли в себя, вскочила. Воздух в груди свистнул, как перед бурей.       Кабинет был неуютен — тут всё было не на своём месте, а всё на своём — слишком правильном. Запах оборотного зелья въелся в каменные стены, пыль лежала ровным, нетронутым слоем на фолиантах, как будто и не собиралась уходить, а от мебели тянуло тяжестью пережитого. В углу стоял массивный сундук — окованный, замысловатый, с рунами, которые дёрнулись, как только Рейна на него взглянула. На письменном столе — разложенный пергамент. Она прищурилась.       Карта.       Детали — мелкие, движущиеся, замерцали на поверхности. Ходили имена, двигались контуры — та самая карта Мародёров? Так вот, как он следит.       Рейна резко перевела взгляд на самозванца и, почти инстинктивно, подняла руки, скрестив ладони в защитном, магическом жесте. Пальцы дрожали еле заметно, но внутри всё было напряжено до предела.       — Уже лучше, — хмыкнул Не-Грюм, делая медленный шаг вперёд. — Наконец-то показываешь зубы. Но они тебе не помогут, если ты свою побрякушку так и не найдёшь.       Он остановился, чуть склонив голову набок, точно у животного, изучающего раненую добычу:       — Из-за чего сдохнешь в муках и одиночестве.       Вандербум нахмурилась, руки вскинулись выше. Она не скажет ни слова — но если Не-Грюм дёрнется хоть пальцем, то получит в лицо заклинание без предупреждения.       Самозванец подходил ближе:       — Значит, чтобы Хаос не угас, нужно что-то, что сможет ему помочь.       Он приблизился почти вплотную, дыхание стало ощутимо тёплым. И вдруг... замолк. На лице появилась тень. Не сомнения — нет. Сосредоточенности, внутреннего расчёта. Что-то переворачивалось в его голове, двигалось, искало равновесие. Он будто взвешивал… Но что? Рейна стояла как статуя, уже не чувствуя усталости, не чувствуя гнева — только холодную, отточенную настороженность. И не понимала, для чего он её притащил сюда. Что он ещё задумал?       Неожиданно — шаг. Быстрый, режущий. Его грудь упёрлась в её ладони, и по телу Вандербум пробежала дрожь — не от страха, а от ненавистного физического давления. Он нависал, чертил силуэтом прямую угрозу.       — Забирай, — произнёс мужчина почти шёпотом.       — Что? — ведьмин голос не дрогнул, но в глазах мелькнуло недоверие.       — Забирай столько, сколько тебе надо, гадина, — выдохнул он, делая ещё шаг. Почти прижимаясь, почти сливаясь с ней. — Вытягивай ниточку, которую так легко порвать.       Рейна остолбенела. От одной этой мысли её передёрнуло.       Воздух сгустился, будто стены начали дышать собственным дыханием, липким, затхлым, тянущимся из трещин в камне, из ткани времени. Всё происходящее вдруг стало неправдоподобным, как дешёвое наваждение — пародия на жизнь, скривлённая гримаса реальности. Мир перекосило. Цвета поблекли. Пульс ударил где-то в виске — отчётливо, болезненно, как гвоздь, забитый в череп.       Её ноги сами сделали шаг назад, упёрлись в край кровати, пружины под ней чуть скрипнули, будто предупреждая: дальше пути нет. Словно сама комната жила — и дышала этим безумием вместе с ним.       Самозванец хищно прищурился.       — Твои “друзья”, — произнёс он тягуче, — отдали бы свою душу ради тебя? Ради того, чтобы ты и твой Хаос продолжали жить?       Он рассмеялся. Смех у него был плоский, глухой, неприятный — как стук булыжника по черепной коробке.       — Нет, — ответил сам себе.       Рейна смотрела в лицо и не моргала. Словно внутри крошился лёд.       — Это тебя убьёт, — выдохнула она, еле слышно. — Если не сразу, то через время.       Он фыркнул. Насмешливо, почти с добродушием.       — Правда? Ты уже раз тридцать это сказала. Я, поверь, уловил суть, гадина.       Он сделал шаг вбок, начиная расхаживать по комнате. Плавно, размеренно, как зверь в клетке. Но его голос резал воздух.       — Забирай. Или я заставлю тебя забрать.       Рейна метнулась взглядом в сторону двери. Ладони по-прежнему были подняты, а под кожей — дрожь. Вандербум нахмурилась.       — Не заставишь, — выдохнула она с нажимом. Ни угрозы, ни страха — только презрение.       Он рассмеялся снова, но иначе. Беззвучно, безрадостно. Затем — резко обернулся.       — Разве тебе не хочется причинить мне боль? — он шагнул в сторону сундука, будто показывая, что ей ничего не угрожает, но сам говорил с такой лёгкостью, что от слов становилось холодно. — За то, что я подкинул Мунбрук ту книжку? За то, что она, поправь меня, если я не прав, наконец узнала, какая хтоническая тварь живёт с ней в одной комнате? За то, что я нарушил нашу сделку?       Рейна злилась каждому слову. Не сдержанно, не бурно — по-вандербумовски. Холодно. Ядовито. Бессильно. Как если бы ненависть была кислотой, разъедающей ей рёбра изнутри. Пока самозванец расхаживал по комнате, продолжая играть голосом, как скрипач — смычком, она скользила вдоль стены, будто тень, зверь, которому некуда деться, не поворачиваясь к нему спиной.       Но одним шагом он раскромсал её побег в клочья.       — В тебе есть это, — почти с нежностью произнёс самозванец, останавливаясь на её пути. — Гадость.       Вандербум молчала. Лицо её — пустое. Ни выражения, ни дрожи, ни намёка на эмоцию. Только глаза — тяжёлые, выжидающие, как пепельные жернова. Покой, за которым всегда идёт разрушение.       Не-Грюм подошёл ближе. Настолько, что между ними остался всего лишь воздух — но и тот становился липким, склеивался в комки. Мужские руки были в карманах штанов, и тот не касался тела, но нависал — всем весом, всем своим безумием. Тепло его кожи проникало сквозь воздух, касаясь, пачкая, вползая в поры.       — И эта гадость, — продолжал самозванец, глядя в упор, — единственный твой выход. Ты боишься, что кто-то узнает, кто ты, — его голос стал мягче, опаснее. — А когда узнают — ты уничтожаешь себя. А не их. Все эти люди, ради которых ты идешь на жертвы, однажды обернуться и скажут, что не просили тебя об этом. И будут правы.       Он чуть наклонился, голос царапал ведьмино ухо.       — О, и ты знаешь, — шепнул, будто делился откровением, — твой маленький мальчик испугается.       У Рейны дёрнулся глаз. Медленно, почти незаметно по веку прошла нервная дрожь. Она нахмурилась. Прищурилась. Взгляд стал тяжелее — будто из неё вытекло солнце и осталась только свинцовая тень.       — О, — почти простонал Не-Грюм с удовольствием, — и тут Уизли.       Внутри щёлкнуло. Вот оно. Вот рычаг. Вот тонкая ниточка, что ведёт прямо к сердцу.       Он легко провёл языком по губам. Медленно, лениво, как делают те, кто не боится, что в следующий миг за нелестные фразы может последовать удар. Его лицо оказалось слишком близко, слишком... человеческим. И из-за этого — омерзительным, ибо у подобного сумасшествия не должно было быть лица.       А только зеркало вместо головы.       — Ты же не хочешь, чтобы он в тебе разочаровался? — прошептал самозванец, наклоняясь так, чтобы взгляды их были на одном уровне. — Не хочешь, чтобы узнал? Так прими свою суть. Прекрати гримасничать. Наколдуй новую внешность. Исчезни и твори Хаос. Не обременяй ни себя, ни его.       Его слова, как черви, проникали в трещины сознания. Скреблись. Шевелились. Оставляли следы. С каждой фразой, с каждым шёпотом, с каждым зловонным дыханием — она поддавалась. Этой гадости. Где-то в глубине себя, в затхлом колодце воспоминаний, Рейна чувствовала, как одна за другой трескаются доски. Не от силы. От времени. Оттого, что слишком долго убеждала себя — она может быть лучше. Что справится. Что имеет право на ещё одну попытку, ещё одну маску, ещё одну личину.       — Или я сделаю так, чтобы твоя подружка по глупой случайности ему проболталась, – уголки рта поползли вверх, хитро и полностью весело. — Так что лучше тебе забра…       Рейна резко толкнула самозванца обеими руками в грудь, вложив в это движение весь гнев, всю отточенную злобу последних недель. Он пошатнулся, не ожидая удара, и с глухим стуком свалился на скрипящую кровать, раскинув руки, будто марионетка с обрезанными нитями. Пыль вновь взвилась в воздухе. Древесина протестующе взвыла под его весом. Секунда — и он приподнялся на локтях, тяжело дыша, с прищуром, в котором скользнуло нечто похожее на азарт.       Губы приоткрылись, и он даже не успел выдохнуть, как Хтоническая тварь склонилась над ним, карающая тень, беззвучная и безликая.       — Как скажешь, — прозвучало ровно.       Самозванец чуть приподнял голову, прищурился, вскинул одну бровь, играя в ту же игру, которой всегда прикрывался: насмешкой. Вандербум же, не отводя взгляда, медленно опустилась на него сверху, устраиваясь на коленях и положив ладонь тому на грудь, туда, где чувствовалось биение сердца. Под пальцами — пульсация, тёплая и быстрая.       — Твоё имя?       — Для надгробной плиты? — фыркнул мужчина, усмехнувшись. — Не нужно, спасибо.       Вандербум склонила голову чуть вбок, будто бы изучая насекомое. Затем, по-прежнему без эмоций, продолжила:       — Ты готов отдать мне свою душу, но не можешь назвать мне своё настоящее имя?       — Именно, — ответил Не-Грюм сдержанно, прищурившись.       Рейна посмотрела ему в глаза. И в этих глазах — тех, что смотрели на неё с извращённым восхищением — не было страха. Лишь ожидание. Восхищение. Подчинённая мольба, приправленная безумием. Пальцы ведьмины побелели — энергия стекала под кожу, вплеталась в жилы. Он, похоже, это почувствовал — грудь вздрогнула — вдох прервался. А её пальцы скользнули ниже, по рёбрам. Тепло тела, тугой ритм жизни — всё это Рейна чувствовала, как если бы держала его сердце голыми руками, чувствовала, как он дышит, как бьется внутри. Ей бы хотелось, чтобы оно остановилось.       Но возникший в голове план упрямо твердил: нет и нет. Пока самозванец распинался, пока брызгал слюной из удовольствия и манипуляции, у неё было несколько минут, чтобы придумать, что делать, если побег не удастся.       Под тонкой кожей, под грудиной, под магией, плотно спаянной с его телом, Вандербум нащупала — поток, его суть, живую нить, из которой выткана чужая жизнь.       И поддела ногтем.       Самозванец напрягся. Его глаза прищурились, брови сошлись. Плечи вздрогнули. Он чувствовал это. И — позволял, зная, что так и так тому осталось не слишком долго. Смотрел, как она это делает. Глядел, как медленно, с холодной жестокостью, она начинает вытягивать силу. Как будто выдёргивала жилу, нитку за ниткой, наматывая на пальцы.       И в этот миг началась деформация. Маска Рейны сползала. Из чёрного шёлка волосы окрасились в злато, в бесстыдную пепельную высь. Несколько прядей выбились и падали в глаза. Черный, паутинистый шрам расцвел на щеке, а глаза, в которые тот смотрел, не отрываясь, налились алым. Самозванец дёрнулся под ней, грудь его вздыбилась. Лицо исказилось. Но он не отводил взгляда.       Он взирал — с тем же восхищением, от которого её мутило. И начал корчиться от боли сильнее.       Пальцы её жгли грудную клетку, как клинья. А Вандербум продолжала — медленно, словно смакуя каждую секунду, каждый вздох, каждое движение его плоти под своей ладонью.       Ничего интимнее и отвратительнее в своей жизни они до этого не видели.       Нить силы — тонкая, как волос, и одновременно тяжелая, как проклятие — перекатывалась между пальцев. Живая. Горячая. Визжащая. Рейна сжала её крепче, чувствовала, как она пульсирует — будто затаившийся в кулаке зверёк, чьё дыхание вот-вот оборвётся. На женском лице не дрогнул ни один мускул.       Сосредоточенно, с холодной аккуратностью, она развернула ладонь и другой рукой достала нечто блестящее из закромов магического кармана. Побрякушка — на первый взгляд. Серебро, резной край, круглая форма с миниатюрными замками, в орнаменте которых прятались глифы и руны. Сосуд. Вандербум поднесла его ближе и, будто повинуясь приказу, нить начала втягиваться в узкое горлышко, закручиваться внутрь, извиваться, как живое существо, которого неумолимо вели на убой. Лента души — медленно, протяжно — вползала в металл, оставляя за собой след, не видимый глазу, но ощутимый в воздухе.       Кожа самозванца под её рукой не успела побледнеть, как Рейна, не меняясь в лице, резко оборвала нить. Колкий жест. Хлопок невидимого кнута. И — крик.       Самозванец вскрикнул громко. Тело выгнулось, пальцы одной руки вцепились в покрывало, второй — в женское бедро. Он задышал, резко, жадно, будто из лёгких пытались вырвать кислород вместе с легочной тканью.       Ведьма, склонившись, защёлкнула замок на сосуде. Щелчок оказался практически музыкален.       — Это… всё? — прохрипел Не-Грюм, и голос его теперь был надломленным, уставшим.       — Мне достаточно, — ответила та, запечатывая сферу окончательно и отводя взгляд. В голосе — равнодушие. В теле — усталость, наваливающаяся как гробовая плита.       — И ты даже не взяла себе... — выдохнул он, обессиленно падая спиной в подушку. — Просто запечатала?       Рейна слабо кивнула. Шатнулась. В её руке сверкнул сосуд, и магический отсвет прошёлся по его ребру.       — На будущее, — ответила Вандербум. Голос стал глуше. — Я не собиралась забирать у тебя всё или даже половину. И не собиралась поглощать. Твои четыре месяца жизни мне праздника не сделают.       Она попыталась подняться. Рука с сосудом дрожала. Колени ослабели, и Рейна соскользнула обратно — прямо на его бедра, не удержав равновесия. Лицо бледнело. Виски пульсировали. Мысли были как в тумане. Мир начал раскачиваться, как подвешенная люстра.       Грудная клетка то расширялась, то сжималась — самозванец старался перевести дыхание. Плечи вздымались, по шее стекала капля пота. Но уже через мгновение он выпрямился, подтянулся, привёл себя в порядок без суеты и спешки, пока она, осев, судорожно ловила равновесие, покачиваясь на его коленях, как тростинка, вот-вот готовая сломаться. Их лица оказались, вновь, непозволительно близко.       Самозванец смотрел — неотрывно. Он скользнул взглядом по её векам, по побледневшим губам, по тонкой дрожащей руке, в которой плескалась часть его души, заключённая в серебро. Свет от сосуда отбрасывал светлое мерцание на её кожу. Осознание того, что даже после такой мелкой жертвы, он всё равно начнет увядать, его не напрягало. Мужчина протянул руку, но не к сосуду — к ней.       Наклонился. Его губы коснулись подбородка мягко, почти почтительно, как к жрице в храме. В эту секунду не было пошлости, ну, наверное, — лишь тщательное исследование чужой боли.       — Когда делала это с собой… — прошептал он, а голос скользнул в ухо, точно тонкая змейка. — Насколько больнее было?       Вандербум распахнула глаза. Алые, налитые тяжестью, медленно отыскали его лицо — смазанное, плывущее. Но она не отстранилась, не ответила злобой, позволяя чужим губам оставаться липкостью на подбородке. Просто — осталась. Открытая, пульсирующая, уязвимая.       Тот выдохнул с полусмехом:       — Гадина, я же не тупой.       А она и не спорила. Только дышала, стараясь не шандарахнуться в обморок от переизбытка. Глубоко, глухо, точно в груди разлился туман.       Сфера, которую она ищет, была не просто сосудом для древнего дара. Связующим звеном, откликом боли на боль. Именно так Рейна однажды сделала с собой — вырвала то, что не в силах была больше нести — душу, поместив в три отдельных сосуда. Сжала это в кулак, упрятала в серебро, заковала в резные узоры. Не ради спасения, нет. Ради контроля. Ради того, чтобы не уничтожить всех вокруг. Чтобы неповадно было.       С тех пор каждый акт магии был для неё подношением — собственной жизни. Каждый всплеск — шаг к краю. Она умирала. Не потому, что не хотела жить. А потому, что была своей собственной Дементорской клеткой.       Вандербум вдохнула. В груди — скрежет.       — Достаточно, — прошептала ведьма, не отводя глаз.       Не-Грюм не прекращал смотреть на неё — с тем же, ненормальным, почти обидчивым восхищением.       — Ты и правда гадина, — произнёс тот почти ласково.       И губы вновь легли на её кожу. На этот раз — к шее. Он провёл языком вдоль её пульса, медленно, с нажимом, с ледяным, смакующим пристрастием. Его дыхание резонировало, и Вандербум вздрогнула всем телом. Дрожь пошла по позвоночнику ознобом, но тело не слушалось, а разум утопал в расфокусе. Мир плыл. Плавился. Растворялся. Всё исчезало — кроме пульса в висках, серебра в ладони и чужого рта на её коже.       Тело больше не было предателем — нельзя предать собственные желания и затуманенный болью и усталостью разум.       Рейна медленно, с неестественной грацией, запрокинула голову в сторону. Движение — не жест покорности, нет. Это была усталость. Это было сознательное «пусть». Пусть происходит. Пусть тело дрожит, а не падает. Пусть гадость чужого дыхания скользит по коже, оставляя следы, как слизь на стекле. Внутри всё ещё плыло — но не разбивалось.       — Скажи ещё раз, — выдохнула Вандербум в пустоту, с трудом различая собственный голос.       Самозванец замер и склонился, чуть отстранившись. Глаза лениво поднялись — из-под ресниц, из-под тени чужой мысли.       — Гадина…? — уточнил тот, фыркнув в изгиб шеи.       Рейна прикрыла глаза. На ощупь, с трудом, сунула сосуд в карман. Ловко. Надёжно. Найдя опору в его плече, уронила туда вес головы — на секунду, словно обычная передышка, полежит так и пойдет себе дальше.       Какие у них… странные отношения.       — Так тебе это нравится, гадина, — пробормотал тот ей в ухо, голосом, в котором больше было яда, чем желания. Там не было насмешки. Не было и заботы. Только искривлённое эхо собственного отражения.       Это было не сближение — это заражение. Он вонзался не в тело — в суть. И в этой отраве, в этих словах, в этом липком взаимном знании — была их мерзкая, расколотая, но реальная связь. Никто не сказал бы, что они были близки. В этих движениях не было ласки. Только яд. Только пошлость отчаяния, тугой, хищный клубок из боли, уязвимости и желания быть увиденным — пусть даже через искажение.       Рейна глубоко вдохнула.       — Ещё раз, — выговорила почти шепотом. — Назови так ещё раз.       Не-Грюм усмехнулся. Отстранился чуть, чтобы посмотреть на её лицо.       — И что мне за это будет?       Вандербум медленно повернула к нему голову. Пространство пульсировало, стены дрожали в такт её дыханию, но взгляд был уже сфокусирован. Чёткий. Сначала — темные глаза. Потом губы. Потом снова — в глаза.       На лице Не-Грюма растянулась ухмылка, не злая — гадкая.       — Га-ди-на, — выдохнул тот, разделив слово на слоги, смакуя каждый звук.       И, казалось, губы ведьмы сомкнулись с его прямо на последнем.       Поцелуй был вязкий. Не горячий — густой, как патока, как гной. В нём не было жара, только обоюдная мерзость, обнажённое нутро, вывернутое и выставленное напоказ. Животное чувство, грязное и необъяснимое, рвануло наружу. Она впилась в него первой — потому что могла. Потому что хотела наказать себя. Потому что хотела забыться.       Пальцы зарылись в его волосы, вплетаясь в них, как щупальца. Тела сдвигались ближе, не находя тепла — только скольжение. Он отвечал резко, нетерпеливо, но без власти. И без желания понять. Только чтобы утонуть. Чтобы захлебнуться вместе с ней. Прикусывал губы, оттягивал, ловил скользящий по полости рта язык и с каждым разом все отрывистее.       Это не было близостью. Это было самобичеванием, танцем в собственном аду.       Вандербум, дрожа, прижалась ближе, и в какой-то момент осознала: пусто. Абсолютно. Так пусто, как будто его не было вовсе. Как будто в неё смотрела не плоть, не человек, а пустое зеркало. Пустое, отражающее её саму. Самую худшую её часть.       Он отстранился. Губы прошлись по подбородку, потом ниже — к шее, к ключице. Мягко, холодно, по-змеиному.       — Гадина, — выдохнул он снова.       Имя. Молитва. Приговор.       А хтонь позволяла. Потому что в этой мерзости — было то, что, как она считала, она заслужила. Мыслей не существовало. Не осталось. Узел в животе давно принял решение за неё. Логика ушла. Остался только инстинкт — и бездна, тянущая обратно в пустоту.       Зубы вонзились в ключицу — не ласково, не больно, а именно жадно, словно самозванец хотел выдрать кусок плоти нового провозглашенного идола. Рейна вздрогнула, выгнувшись, и в том же движении рванула его за ворот, заставляя вернуться, прижаться ближе, вдавиться, не дать ей потерять опору.       — Имя, — прошипела. — Назови мне своё имя.       Глаза их встретились. В его взгляде не было страха, а лишь раздражающее, тягучее удовлетворение. Он знал, что она ищет. Знал, зачем она спрашивает. Знал — и медлил, нарочно. С наслаждением.       — А за это что мне будет? — хрипло прошептал тот, склонившись к её губам, почти касаясь.       Рейна не моргнула. Только чуть пошевелилась, чуть осела глубже, больно вдавливаясь бёдрами в его пах. Прижалась к телу, к шершавой ткани рубашки, к жару, который не грел.       — Назови имя мерзавца, что сидит передо мной, — тихо бросила та и не отводила взгляда.       Молчание растянулось. Не-Грюм будто что-то взвешивал, а потом склонился к женскому уху. Его дыхание прожгло её кожу.       — Бартемиус.       Рейна выдохнула. Гортанно, почти с хрипом. И усмехнулась. Противно. Так, как усмехнулся бы он. Пауза. Её губы коснулись его губ — едва, на грани. Не целуя. Не давая.       — Значит… Бар-ти, — растянула ведьма, ухмыльнувшись.       Их рты слились вновь — акт обоюдного вымирания.       Жадные языки, прикусывания. Всё слишком. Слишком близко. Слишком липко. Как больная лихорадка на двоих. Они не тонули в друг друге — тонули бы, если бы в них было хоть что-то живое. Но не было. Только стылый воздух, вкус крови и ощущение, будто их души трутся друг о друга как камень о ржавый гвоздь.       Её пальцы впивались в спину, его — в бёдра. И каждый их стон был не про желание, а про отравление. Про то, как не хочется быть собой.       Рейна, на мгновение отстранившись, поймала его взгляд. И с отвращением к самой себе поняла: ей на долю легче. Совсем чуть-чуть. Ибо Вандербум представляет Джорджа. Представляет, как бы это было с ним. Накладывает образ поверх лица Бартемиуса, чтобы не утонуть в пустоте. Чтобы выжить в мерзости. Чтобы хоть на секунду — было не больно.       И тут же захотелось вырвать себе язык.       Но вместо этого — она снова поцеловала самозванца, утягивая за собой на скрипящие под их весом пружины, представляя, что тянет не за русые локоны, а за рыжие вихри вместо волос. Потому что если не сейчас — то никогда.       Скрип пружин сдался под весом его тела, под хрустом их чужой близости, под тяжестью чего-то куда более уродливого, чем страсть. Барти навалился сверху, цепляясь пальцами в постель, накрывая Рейну собой, вжимая в холодные, натянутые простыни. Ртом он нашёл её шею — щедро, с алчностью, с безумием.       — Гадина, — выдохнул тот между облизываниями и покусываниями, как мантру, имя, которое теперь принадлежало ей, и только ей.       Он пожирал её алые глаза взглядом, вжимался в чужое тело и хотел захлебнуться в этих светлых волосах, запутаться, сорваться. А шрам на щеке… ах, если бы хтоническая тварь внутри Вандербум позволила — он бы поцеловал и его. Не просто кожу. Саму суть. Попробовал бы её Хаос на язык. Проглотил бы. Сжёг себе нёбо. И всё равно продолжал.       Поцелуи сливались в пьяный, звериный транс. Язык, зубы, дыхание — ни одного человеческого чувства. Только рефлексы. Только тени желания. Только пустота, которую пытались заткнуть друг другом. Мужская ладонь движется ниже, вдоль живота…       И вдруг — резкий стук. Дерзкий. Требовательный.       — Профессор Грюм, у нас огромная проблема! — за дверью звенел встревоженный женский голос. — Аластор! Я знаю, что вы не спите!       Бартемиус застыл. И Рейна — тоже. Сердце ёкнуло. Грудь чуть приподнялась, и... будто кто-то резко выдрал её обратно — из той мерзости, в которую она только что нырнула.       — Сейчас, — изрёк самозванец голосом Грюма, с раздражённым акцентом старого боевого маразматика.       Он повернулся к Вандербум. Та смотрела на него, как будто видела впервые. И себя — тоже. Самозванец молча закрыл женский рот ладонью, навис над ней, опустился к груди, чуть ниже ключицы. Голос — тише шороха:       — На память, гадина.       И укус. Глубокий, прицельный, болезненный. С прижатием губ. С всасыванием. Пометка и знак.       Вандербум вздрогнула всем телом, но закрывающая рот рука не дала даже пискнуть.       А он уже отстранился. Хлопок — уже у стола. Фляга. Долгие, жадные глотки. Один взгляд — на развёрнутую карту мародёров. И лицо искажается. Он почти выплёвывает содержимое обратно:       — Чёрт.       — Аластор! — снова настойчиво снаружи.       — Мне портки надеть нельзя, Минерва?! — ревёт в ответ, пародируя с блестящей точностью.       Начинается трансформация. Кости трещат. Шея вытягивается. Мышцы покрываются чужой сутулостью. Плечи — чужим грузом. Бартемиус становится Грюмом, надевает магический глаз и бросает последний взгляд на Вандербум.       А Рейна — не двигается. Лежит. Молча. Смотрит в потолок, практически не дыша. Покалывание на коже. Пятно боли на груди, всё ещё пульсирующее. Вкус чужого во рту.       Мерзко. Как же мерзко.       Она заслужила эту мерзость. И всё стало пустее, чем до того. Но, как ни странно... привычно.       Дверь хлопнула. Профессор Грюм скрылся. Снаружи кто-то начал быстро объяснять, в чём проблема. Голоса удалялись.       А Вандербум — всё ещё лежала, не двигаясь.       Минута. Пять. Десять. Осознание всего того, что успело произойти за несчастный апрель.       И вдруг — смех. Сначала короткий. Потом — длиннее. Глухой. Рассыпчатый. Как от рывка в животе.       Рейна Вандербум смеялась. Смотрела в потолок и смеялась.