Глава 33, в которой Фред Уизли совершает подвиг: облажаться в самом неподходящем месте и с самым неподходящим человеком.
11 августа 2026, 17:33Недалёкое прошлое.
— «… Она старалась по ветвям развесить свои венки; коварный сук сломался, и травы и она сама упали в рыдающий поток. Её одежды, раскинувшись, несли её, как нимфу; она меж тем обрывки песен пела, как если бы не чуяла беды или была созданием, рождённым в стихии вод; так длиться не могло, и одеянья, тяжело упившись, несчастную от звуков увлекли в трясину смерти» — положив резную серебряную закладку меж страниц, невероятной красоты, как казалось Офелии, женщина, закрыла книгу, улыбнувшись. — Ну как, дитя, тебе понятно, почему Верховная решила наречь тебя этим именем? Носи его с гордостью и высоко поднятой головой. — А как же моё настоящее имя? — Офелия, сидя у подножья ритуального фонтана, вскинула на женщину взгляд. — Ох, — поправив на плечах коричневые косы, с вплетенными в них тонкими золотыми нитями, та вздохнула. — Что ж, мы можем оставить его вторым именем. Как тебе? — Вторым? Это как? — Офелия Аурелия Стигвейл, м? Красиво звучит, правда ведь? Но первое будет Офелия, ладно? — Ладно, — Офелия вздохнула, обводя взглядом высокий свод зала. — А Стигвейл это что значит? — Твою фамилию тоже любезно придумала Верховная, — женщина кивнула, изогнутыми пальцами проводя по запутанным колтунам девчонки. Офелия, глядя на чужую руку, слегка поёжилась — безымянный и мизинец у неё были срощенными. — Она означает «Долину за рекой мёртвых». Стиг — оно же от Стикс, границы между нашим миром и миром мёртвых, а Вейл — долина. Офелия помолчала, чтобы не выдать прямо в лицо: «оригинально», но недовольство так и крутилось на языке, подставляя. Всё в этом помещении последний месяц её смущало — как можно иметь такую огромную усыпальницу прямо под территорией Римских терм, но скрываться от всего мира? Как можно жить под землёй, в этом лабиринте из коридоров и залов, где солнце не проникает, где нет окон, только тусклый свет масляных ламп? Обводя взглядом помещение, Стигвейл пыталась привыкнуть к тому, что её новый дом — руины, где даже воздух казался старым, пропитанным вековой пылью и чужими молитвами. Высокий свод, сложенный из тёмного, почти чёрного камня, уходил вверх, теряясь в полумраке, где зажигали свечи только по особым случаям. Колонны, массивные, с вырезанными на них виноградными лозами и фигурами женщин в длинных одеяниях, стояли вдоль стен, как молчаливые стражи. Между ними, в нишах, мерцали золотые статуи — богини с тремя лицами, чьи глаза, сделанные из тёмного обсидиана следили за каждым её движением. У подножья ритуального фонтана, где вода тихо журчала, стекая по мраморным чашам, детские пальцы сжимали край одежды, и Офелия чувствовала, как холодный камень пробирается сквозь ткань, заставляя поёживаться. Офелия не знала, что такое тосковать по дому, которого у неё никогда не было — сама жила в магловском приюте последние лет пять, где дети спали по двое на одной кровати, а по утрам пахло кашей и дешёвым мылом. Мать умерла, когда ей было шесть, — от хвори, что съела её за несколько месяцев, оставив после себя только выцветшую фотографию и туманные воспоминания о тёплых руках, которые гладили по голове перед сном. Стигвейл знала, что мама была волшебницей: та рассказывала ей и о замках, скрытых от глаз простых смертных, и о животных, которые умели говорить, и о том, что однажды, когда Офелия подрастёт, она тоже сможет творить чудеса. Но сказки закончились вместе с мамой, и Офелия осталась одна с этим знанием, которое не с кем было разделить. Дальняя родственница, о которой мама иногда упоминала, насколько было известно, буквально жила в какой-то больнице Святого Мунго, и даже если бы она хотела, не смогла бы забрать Офелию. Это означало лишь то, что её ждёт приют, казённые стены и чужие взрослые, которым нет до неё дела. Но магический мир не был для неё сюрпризом. Девочка всегда знала, что она — особенная. Иногда, когда её никто не видел, она заставляла лампочки в коридоре загораться без выключателя или воду в стакане дрожать, пока не начинала чувствовать головокружение. Думала, что это её маленький секрет, личная магия. Когда Верховная Айгис и женщина — та, что сейчас сидела рядом с ней, — явились в приют, чтобы забрать, Офелия даже слегка растерялась. Девчонка-то думала, что её семья одна такая, а другие волшебники раскиданы по всему земному шару в самом маленьком количестве. И вот теперь она сидит в этой усыпальнице, и Верховная каждый день говорит ей, что она — Хранительница древней магии. Что в ней живёт сила, которая может спасти мир от тьмы или уничтожить его, если попадёт в чужие руки. Что есть те, кто хочет забрать у неё этот дар, и что она должна быть сильной, чтобы защитить себя и свой Ковен от одной очень недоброжелательной ведьмы. Что она направится в школу Чародейства и Волшебства не только для того, чтобы учиться, а чтобы и следить за той недобросовестной. Офелия смотрела на женщину с коричневыми косами и золотыми нитями, вплетёнными в волосы, на её сросшиеся пальцы, которые так странно выглядели на изящной руке. — А ваше? Алма…? — Амалтея, дитя, — улыбнулась женщина, потрепав Стигвейл по голове. — Я названа в честь легендарной козы из древнегреческих мифов, вскормившую своим молоком младенца Зевса на острове Крит в пещере Козьей горы в то время, когда богиня Рея прятала юного бога от его отца Кроноса. — Это ваше, ну… Настоящее имя? — Конечно настоящее, — Амалтея улыбнулась. — А что? Глубоко вздохнув, Стигвейл всё же не выдержала: — Ну это как-то странно называть ребенка в честь козы, если честно. Вы, что, мекаете по ночам? Смерив девочку растерянным взглядом, Амалтея весело улыбнулась, и приоткрыв темные губы, чтобы осадить, тут же сжала их, когда за спиной послышались тихие шаги. Офелия резво обернулась на звук, выпрямив спину. Перса Айгис остановилась посреди закругленного зала, спрятав костлявые кисти в подолах своей вышитой звездами мантии, а волосы, длинными серебристыми волнами прикрывали на спине небольшой старческий горб. Но вот её лицо… Офелии не сказали, сколько же лет было Верховной, но точно больше ста, раз она застала и ту недоброжелательную ведьму в расцвете сил. И поэтому лицо Персы для девчонки казалось странным и неуместным — подтянутая линия челюсти, никаких обвисших щек или мешков под глазами, как бывало у ведьм-старушек в старых байках, а приблизительный возраст выдавали только четкие носогубки на бледном лице, да впалые светлые глаза. А, ну и седые волосы, конечно. За Персой остановилась другая ведьма — в расшитой зеленой мантии и с красивой подвеской в виде полумесяца, — её звали, кажется, Калисса. Ведьма в зелёном что-то говорила Персе полушепотом, видимо, рассказывая важную информацию, но Верховная смотрела прямо на Офелию, одним взглядом заставляя встать с холодного пола. Кинув взгляд в сторону Калиссы, Айгис холодным тоном произнесла: — Ты ещё здесь? Немедленно поклонившись, чуть не ударившись головой об собственные колени, Калисса, махнув зеленым подолом, тут же устремилась прочь из зала, больше ни слова не вымолвив. Взгляд Верховной вновь устремился прямо на Офелию. — Амалтея. — Да, Верховная? — тут же следом поднявшаяся Амалтея склонила голову, глядя в пол. — Подстриги её. Смотреть тошно.***
Страшное настоящее с примесью далеких воспоминаний
Дождь хлестал по мостовой, и казалось, что весь Лондон сжался, втянув голову в плечи, чтобы переждать эту ночь. Август тысяча девятьсот семьдесят шестого года выдался сырым и холодным, улица Чаринг-Кросс-Роуд в такую погоду пустела, только редкие фигуры прохожих, укрытых зонтами, проскальзывали мимо магазина «Арканум», даже не взглянув на его вывеску. Нюкта Рэгдолл тогда-еще-не-старшая стояла в коридоре, прижимая к груди годовалого Гипноса, который сопел и дёргал её за прядь волос, спутанную и влажную после кухонной возни. Малыш ворочался, пытаясь устроиться поудобнее, и женщина, не глядя, поправила воротник комбинезона, чувствуя, как маленькие пальцы сжимают край маминой блузки. Всё внимание Нюкты, подлой предательницы семьи Рэгдолл, названной так за то, что та так и не выкинула труп в гробу с чердака, было приковано к книге, которую она держала в свободной руке — старой, потрёпанной, с выцветшей обложкой. Хлестал дождь сильно, и она читала, покачиваясь из стороны в сторону, чуть слышно бормоча текст под нос, чтобы ребёнок не плакал: «И было так, как повествуют древние аэды. Когда Дионис, сын громовержца Зевса и Семелы, после долгого шествия с менадами и сатирами утомился весельем, он лёг отдохнуть у тихих берегов речных вод, где ивы склоняли ветви к прозрачному течению. Сон его был глубок, а тирс лежал рядом, оплетённый плющом. Но не дремал в тот час крылатый Эрос, владыка сердец, чьи золотые стрелы покоряют равно богов и смертных, ибо нет силы, способной укрыться от его меткого лука. Незримо приблизился он к спящему Дионису, натянул тетиву и пустил стрелу, не знающую промаха. И вошла она в сердце бога подобно солнечному лучу, проникающему сквозь мрак. Тотчас покинула Диониса беспечная радость. Впервые изведал он страсть, что сильнее виноградного хмеля и мучительнее самого горького похмелья; любовь, которая обращает даже бессмертных в пленников собственного сердца. И взор его пал на Никею — светлоликую наяду, рождённую чистыми водами и воспитанную Артемидой среди лесов и гор. Никея была искусна в охоте, быстрее лани и метче любого смертного лучника. Ни бог, ни герой не могли склонить её сердце, ибо она отвергала всякого, кто дерзал приблизиться к ней с речами любви, предпочитая звон тетивы сладким клятвам. Красотой своей она была подобна заре, восходящей над Эгейским морем, а сердце её было холоднее источников, что рождаются под снегами Олимпа. И когда увидел её Дионис, понял он: отныне нет на земле, под небом и в глубинах моря такой силы, что могла бы исцелить его от раны, нанесённой стрелой Эроса». Нюкта перевернула страницу, чувствуя, как Гипнос затихает, прислушиваясь к её голосу. «И с того дня не находил Дионис покоя. Куда бы ни обращала стопы свои Никея, туда следовал и он, словно тень, от которой невозможно скрыться, словно лев, почуявший добычу, но не способный настигнуть её. Однако наяда оставалась непреклонной. Так же некогда отвергла она Химноса, юного пастыря, что дерзнул возжелать её и за любовь свою заплатил жизнью; так отвергала теперь и сына Зевса, не внимая ни мольбам его, ни обещаниям. И чем сильнее было её презрение, тем яростнее разгоралась в сердце Диониса стрела Эроса. Не ведая, как превозмочь муку, которой прежде не знал ни один пир, ни одно вино, воззвал он к Гипносу, древнему владыке сна, смыкающему веки не только смертным, но и самим бессмертным. Услышал его Гипнос. Он ниспослал на Никею сон тихий и глубокий, подобный безмятежности первых дней мира. Испила наяда воды из источника, над которым уже витала воля бога сна, и тотчас отяжелели её веки; ослабели колени, и легла она на мягкую траву, не ведая более ни леса, ни неба над собой. Тогда приблизился Дионис и совершил то, чему Никея не могла воспротивиться, ибо сон сковал её тело и разум. Так исполнилось желание бога, рождённое не любовью взаимной, но стрелой Эроса и собственной неукротимой страстью. Когда же Никея пробудилась и узнала, что произошло, свершившееся уже нельзя было обратить вспять. И тяжким гневом исполнилось её сердце, ибо даже бессмертные не властны вернуть то, что однажды было совершено по воле Мойр». Нюкта закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как слова отдаются где-то в груди, как они, древние и жестокие, перекликаются с чем-то в ней самой. Она не заметила, как Гипнос затих, уснув у неё на руках. Дождь всё так же хлестал по стёклам, но теперь женские мысли были где-то далеко — в том мире, где смертные платят за божественные прихоти своей судьбой. Внезапный стук оторвал её от книги. Дверь, старая, обитая медью, вздрогнула от удара и Нюкта вздохнула, отложив книгу и, всё ещё баюкая Гипноса, подошла к порогу. Она отодвинула засов, придерживая дверь коленом, и распахнула ту в дождливую ночь. Но за дверью никого не было. Ветер ворвался в коридор, швырнул в лицо пригоршню холодных капель, и Нюкта прищурилась, вглядываясь в темноту улицы. Дождь, как стена, заливал всё вокруг — мостовую, фонари, крыши. Она уже хотела захлопнуть дверь, но неведомый писк снизу заставил ту опустить взгляд. Маленькая, плетёная корзинка из ивовых прутьев стояла прямо на пороге, залитая дождём, накрытая выцветшим, мокрым покрывалом. Нюкта замерла на секунду, чувствуя, как внутри просыпается то, что она считала давно угасшим и неправдивым — материнское чутьё. Опускаясь на корточки, одной рукой придерживая Гипноса, который заворчал от неудобства, Рэгдолл отодвинула покрывало. Внутри лежал ребенок. Маленький, месячный, сжавшийся в комок, с мокрым белым пушком на голове и тонкими пальчиками, сжимающими край пелёнки. Его глаза были закрыты, но лицо, спокойное, почти сонное, не выдавало ни холода, ни голода. Резко заоглядывавшись по сторонам, осознав, что никого в округе не видно и не слышно, женщина прижала сына ближе к груди. — Яннис! — крикнула Нюкта, и голос её, сорвавшись на высокую, почти истеричную ноту, прорезал шум дождя. — Яннис, иди сюда! Срочно! Она подхватила корзинку одной рукой, чувствуя, как мокрое дно прилипает к доскам на крыльце, что протестующе стонут под её весом. Внутри ребенок заворочался, почувствовав чужое прикосновение, и издал тихий, почти писклявый звук, похожий на мяуканье. В дверях показался Яннис — высокий, чуть сутулый, с длинными волосами, собранными в хвост, и неизменным блокнотом в руке, который он не выпускал даже во время еды. На самом деле его так не звали. Так же как и не звали мужа сестры Тесеном, и, как и дедушек Калиссы и Нюкты, а до того и прадедушек, ведь невозможно найти в одной сплошной Магической Великобритании людей с греческими именами отсылающими на давние эпосы, сколько не ищи. Поэтому, новых людей в семье, мужей или жен истинных Рэгдоллов по крови заставляли менять не только фамилию, но и имя. Яннис увидел корзинку, потом лицо жены, и в его глазах, тёмных, как омут, мелькнуло непонимание. — Боги, — выдохнул тот. — Откуда? — Подержи его. Ну же, ну же, подержи Гипноса, — ответила Нюкта, и её голос дрожал. Та всучила мужу ребенка и быстро склонилась над корзинкой. — А ну… бедняжка. Девочка, Яннис, это девочка. Что же нам делать с ней? Прошло девятнадцать лет и промежуток времени этот не заметишь, пока не оглянешься назад и не увидишь, как много воды утекло. Вечерний Хогвартс дышал спокойствием предзакатным, когда солнце уже скрылось за гребнем гор, но небо ещё хранило его отражение — багряное, с проблесками тёплого золота, что медленно угасало, уступая место первой синеве. Остывающий камень крыши ещё хранил дневное тепло, и Никки чувствовала его сквозь тонкую ткань рубашки. Пальцы, всё ещё чуть подрагивающие после превращения обратно в человеческий облик, лежали на тёплой черепице, и Рэгдолл младшая смотрела вверх, на небо, которое медленно темнело, зажигая первые звёзды. Розовые волосы, растрёпанные, рассыпались по камню, и ветер свежий, с той особенной вечерней прохладой, играл с ними, как с сухой травой. Никки лежала на крыше и думала о том, как странно устроена жизнь. О том, как она, ещё не умея говорить да и мыслить нормально, была найдена на пороге магазина, что стал ей домом, и как Нюкта, которая тогда, в ту ночь, была всего лишь уставшей матерью годовалого ребёнка, сделала выбор, что определил всю её жизнь. Никкея не знала своих настоящих родителей. Не помнила, кто оставил её в той корзинке. Иногда она думала о них — о том, что заставило их бросить её, как вещь, на пороге чужого дома. Но эти мысли, морозные и колющие, как иглы, всегда приходили и уходили, оставляя после себя только пустоту и чудной покой, какой появляется у кошек, что смотрят на мир с высоты. Она могла быть кем угодно, в зависимости от того, что ей нужно было в данный момент. Но сейчас, когда мир вокруг неё затихал, и только ветер шумел в ушах, она чувствовала, что хочет быть просто Никки. Но жизнь штука тяжелая, и сейчас ей быть «просто Никки» не выйдет. Рэгдолл перекатилась на бок, подтягивая колени к груди, и уставилась на замок, что в вечернем свете казался игрушечным — слишком распрекрасным, чтобы быть настоящим. Ветер, остывающий, но ещё не холодный, касался её лица, и Никки, прикрыв глаза, позволила себе на мгновение забыть о том, что её ждёт внизу. Но мысли, как назойливые мухи, не давали покоя. Перса, конечно, знает о том, как Рейна выбралась из своей столетней спячки и заползла в жизнь анимагического семейства, как та самая заноза, которую невозможно вытащить, не разодрав кожу до мяса. И в этом, по большей части, были виноваты сами Рэгдоллы. Её собственная, пёстрая, сколоченная из случайностей семья, которая умудрилась пригреть на своей груди «ядовитую змею». Но Никки не знала, как именно Верховная пронюхала о том, что Вандербум вернулась в Хогвартс. В магическом сообществе есть свои люди, свои глаза и уши, которые передают информацию Ковену. Но зачем ей тогда Офелия? Эта маленькая, наглая девочка с серыми глазами, которая явно не в курсе, что попала в чужую игру, где ставки выше, чем она может представить. Как Перса вообще провернула это? Никки задумчиво постучала пальцем по губам. Рэгдолл корила себя за то, что редко появлялась на собраниях Ковена. Слишком много было дел — магазин, брат, Рейна, множество одновременных свиданий с несчастными парнишками, а тусовки в клубах стояли чуть ли не на первом месте. Но даже если бы она ходила чаще, это бы ничего не изменило — Перса не была дурой, и деменция ту еще не схватила, к сожалению. Как только Никки переступала порог той мрачной усыпальницы под Римскими термами, Верховная заставляла её надевать специальные магические беруши — «Ты не должна слышать то, что тебе не предназначено». Каждый раз, когда Никки видела эти маленькие, телесного цвета заглушки, у неё внутри всё переворачивалось от злости, но она, к глупости своей, молчала, потому что если бы она сказала хоть слово, её бы вышвырнули быстрее, чем та успела бы произнести «мяу». Никки вздохнула, садясь и поджимая колени к груди. С крыши Хогвартса было видно всё — и замок с его мерцающими окнами, и Хогсмид, который темнел на горизонте, и лес, что начинался прямо за стенами школы. Её взгляд скользнул в сторону деревни, туда, где горели первые огни, и она почувствовала, как внутри поднимается знакомое теперь уже чувство беспомощности, от которого хотелось завыть. Гипнос решил, что будет следить за Офелией. Братец, который всегда считал себя самым умным, думал, что сможет проследить за девочкой, узнать, что она делает, с кем встречается, что говорит. Но вот с момента открытия магазина в Хогсмиде это станет в разы сложнее. Никки усмехнулась своим дальнейшим мыслям. О том, что Офелия застукала Рейну и Джорджа в лесу, она узнала чуть ли не первой. И когда Рейна, смущённая и злая, рассказала ей об этом, Рэгдолл не удержалась — она каталась по полу, держась за живот, и смеялась так, что слёзы текли по щекам, зажимая рот руками, чтобы никто не услышал её истерический смех. Это было слишком смешно — Хранительница Древней магии, столетняя ведьма, застигнутая одиннадцатилетней девчонкой на поляне с младшим Уизли. Но эффект смеха прошёл, и на его место пришло другое — тяжёлое и тревожное, потому что Офелия, этот сероглазый зверёк, прекрасно знала, кто такая Рейна и скрываться даже не думала. Проводя рукой по волосам, чувствуя, как ветер путает их, Рэгдолл уставилась на закат, который уже почти погас, оставив после себя только тёмно-синюю полосу на горизонте. Ветер стих, и в наступившей тишине Никки услышала, как где-то внизу, у входа в замок, кто-то смеётся — звонко, беззаботно. Она закрыла глаза, позволяя этому звуку наполнить её. Интересно, а как там Эребус? В последнее время ничего от него нет — ни весточки, ни письма. Казалось, у них с Гипносом была долгая тайная переписка, но брат теперь лишь разводил руками — с начала лета он от Эребуса не получил даже несчастного куска пергамента. Плохо всё это. Аж срыгнуть комок шерстяной хочется, правда Никки таким не страдает. «Ты давно выросла, Никкея Рэгдолл, и нужно это признать» — вот такая поганая мысль занимала её голову в последний год. И поначалу, на самом деле, Никки об этом не задумывалась по-серьезному: вот ты едешь на эндорфинах в Хогвартс следом за Рейной, чтобы узнать, что же там такое будет, потом ты наблюдаешь за тем, как твоя вечно холодная подруга вливается в коллектив, школьные будни и сплетни, а потом внезапно ты откапываешь Вандербум из снега в лесу, пока она чуть не окоченела от мороза, разбив голову булыжником Пожирателю смерти. Вот ты портишь нервы всем, крутишь свои интриги и говоришь не париться, а потом внезапно умирает ученик, а потом и пропадает Эленора. А потом ты оказываешься в каком-то Ордене Феникса и почему-то авантюры больше не кажутся такими радужными. Ты вроде и дразнишь Фреда Уизли, а вроде и понимаешь, что сегодня у тебя по планам подслушивать разговоры слизеринцев, а потом передавать в письме в Лондон. Никки и в Ковен пошла, пусть и Рейна её отговаривала, чисто, чтобы вкусить, что же это за штучка такая и как там можно повеселится. В какой-то неприятный момент своей молодости Никкея Рэгдолл осознала, что она не дотягивает по стандартам серьезности. В её крови тусовки в пабах в центре Лондона, рокерская жизнь в клубах, и свидания с самыми различными парнишками, чтобы вытрясти из них денег или эмоций, на случай крайний. Она не была готова к тому, что взросление — процесс, который тянется, как жвачка, прилипшая к подошве, и никак не хочет отлипать. Никкея Рэгдолл, умевшая исчезать в толпе быстрее, чем кто-либо успевал заметить розовые волосы, вдруг осознала, что привычный мир начал давать трещины и они были не там, где она ожидала. Никки всё ещё могла бы вернуться в Лондон, забиться в какой-нибудь прокуренный клуб, где пахнет дешёвым пивом и потом, и забыть о том, что где-то там, в Хогвартсе, кто-то умирает, кто-то пропадает, а её подруга медленно сходит с ума от чувства вины. Она могла бы, но что-то не давало. Не потому, что Рэгдолл была слишком ответственной, и не потому, что её совесть вдруг проснулась — нет, Никки не верила в совесть как таковую. Просто если бы она ушла сейчас, ей пришлось бы признать, что была неправа. Или что она боится. Или что Никки, в конце концов, привязалась к этому хаосу, как к своему самому старому, потрёпанному плюшевому мишке, которого давно пора выбросить, но рука не поднимается. Часто ловила себя на мысли, что её жизнь — это один большой спектакль, где она играет роль той самой, всемогущей красотки вне моральных норм и закона, которая не даст себя сломать. Но роли меняются, а ты всё та же. И когда она смотрела на Рейну, на вечно хмурое лицо, на попытки сделать вид, что всё под контролем, Никки иногда хотелось подойти и сказать: «Ты знаешь, что я не во всём с тобой согласна?». Не с тем, как Рейна относилась к Ковену, не с тем, как она позволяла Дамблдору и его Ордену использовать её, не с тем, как она цеплялась за этот призрак нормальной жизни, которого у Вандербум никогда не будет. Никки видела это, и то, что Рейна ошибается, когда думает, что может контролировать всё вокруг. Рэгдолл смотрела на свои руки — они уже не были детскими, на них не было ссадин от игр во дворе, только тонкая, почти незаметная сеть вен, темнеющая на свету. Она выросла. Выросла раньше, чем успела понять, что ей нужно делать с этим фактом. И возможно, именно поэтому она продолжала бегать по крышам в кошачьей форме, веря в то, что если будет смеяться достаточно громко, то реальность перестанет быть такой осязаемой. Но реальность не слушала, а лишь ждала, когда Никки перестанет играть в эти игры. Ждала, когда Рэгдолл поднимет глаза и увидит, что вокруг неё — не просто очередная авантюра, а что-то, что требует настоящего участия. И возможно, именно в этом была её главная проблема: она не знала, что значит быть взрослой по-настоящему. А играть в это — уж слишком поздно. Выдохнув, Никкея со всей силы замахнулась и ударила себя по щеке. И ещё раз. И ещё, и ещё, и ещё пару раз. Как же она ненавидела эту сраную рефлексию и периоды самокопания — в них о себе узнаешь всегда самое противное. И что ей делать с этой информацией о себе? Принять и простить? Забыться в бреду? Только второе сентября, а у Рэгдолл уже ломка по необдуманным поступкам. Она не стала дожидаться, пока вечер окончательно превратится в ночь. В мягком, почти бесшумном движении её тело сжалось, выгнулось, и вместо девушки на тёплой черепице уже сидела белоснежная кошка, поджав лапы и прищурив янтарные глаза. Спрыгнув с карниза, цепляясь когтями за выступы камня, и, приземлившись на узкий карниз этажом ниже, Никки замерла на мгновение, прислушиваясь. Когти царапнули по камню, и она, перепрыгивая с одного выступа на другой, двинулась дальше, мягко, почти неслышно. Шерсть на спине вздыбилась от вечернего ветра, но это было приятно — свобода, движение, возможность быть никем, скользящим по шпилям и башням. Она обошла несколько этажей, проверяя окна, вглядываясь в тёплый свет внутри, ища место, где можно было бы устроиться на ночь, не рискуя быть обнаруженной каким-нибудь запоздалым профессором или особенно бдительным привидением. Гипнос удачно вписался в гостиную Когтеврана, высматривая Офелию. Рейна, как обычно, задерживалась в учительской, готовясь к очередному дню, когда ей придётся терпеть Амбридж и сладкие, ядовитые улыбки, а её новая комнатушка, которую выделили ассистентке, оказалась холодной, с вечными сквозняками и запахом сырости, который не выветривался даже при открытых окнах. Если Рейне нравится привычная атмосфера гроба — пожалуйста. Никки не собиралась ночевать там. Приземляясь на подоконник гриффиндорской башни, где окна были чуть шире, а ставни чуть плотнее, белоснежная кошка уселась на карниз, поджав лапы, вглядываясь. За стеклом, в небольшой спальне, у окна, на полу сидели двое. Рыжие головы, одинаковые плечи, согнутые над кучей разноцветных коробок и свёртков. Голос Фреда, раздражённый и уставший, донёсся до неё чётко: — Гектор сказал, что помещение готово. Осталось только обставить. — А это значит, — подхватил Джордж, — что мы можем начать распространять товар уже на этой неделе. В коридорах, на переменах, может, даже на уроках, если нам повезёт. Если бы её кошачья форма могла позволять по-вандербумвски закатывать глаза, то Никки с превеликим удовольствием повторила бы этот жест. Фред поднял голову первым — взгляд, до этого рассеянно блуждавший по коробкам с леденцами, вдруг остановился на окне. Белая кошка сидела на подоконнике, и янтарные глаза, сверкающие в вечернем полумраке, были устремлены прямо на него. Он замер на мгновение, потом его брови взлетели вверх, и он, не поворачивая головы, произнёс с ленивой ноткой: — Никки? Надо что-то? Кошка дёрнула ушами — прижала их к голове, как будто услышала что-то неприятное, — и, не дожидаясь приглашения, растворилась в темноте, бесшумно спрыгнув с карниза, — только кончик хвоста мелькнул в проёме и исчез, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха. Фред, цыкнув себе под нос, вернулся к леденцам, которые аккуратно раскладывал по коробочкам. Движения его были резкими, почти раздражёнными — пытался выместить на леденцах свою досаду. — Как думаешь, — спросил старший близнец Уизли, на этот раз, без привычной самоуверенности — только с неуверенностью, которую он пытался скрыть за нарочитой небрежностью, — я ей нравлюсь? Джордж, сосредоточенно закручивавший крышку на банке с взрывными конфетами, поднял глаза. Он пожал плечами, и в этом жесте искреннего непонимания, Фред не стал надеяться на четкий ответ. — Может быть, — ответил Джордж. — Я обычно не понимаю, что в голове у таких девчонок. — Но как-то ты же понимаешь, что в голове у Вандербум? — фыркнул Фред. Джордж замялся. Его пальцы, до этого ловко закручивавшие крышку, замерли на мгновение, и он, не глядя на брата, ответил предельно тихо: — Да не особо. Я, знаешь, по наитию. — Просто не хочется быть очередным, — хмыкая, признался Фред. — Как будто я — просто ещё один парень, который будет бегать за Никки, пока она не устанет. Джордж вскинул бровь. В его взгляде, обращённом на брата, мелькнуло удивление, смешанное с иронией. — Ого, — протянул он насмешкой, — это что, Фред Уизли признаётся в том, что боится быть использованным? — Заткнись, — буркнул Фред, и, схватив один из леденцов, он, не целясь, метнул его в брата. Леденец, описав дугу, ударился прямо в плечо Джорджа, и тот, охнув, схватился за ушибленное место. — Нашёлся тут, — продолжал Фред, и его голос становился всё громче, всё настойчивее, как будто он пытался перекричать собственные сомнения, — у тебя то отношения, лямур-тужур, всё такое, аж блестишь от счастья. Джордж открыл рот, чтобы сказать, но слова застряли у него в горле. Он замялся, неуверенно проводя рукой по затылку, а из-за того, как он избегал смотреть на брата, Фред на мгновение забыл о своей досаде. — У нас… — начал Джордж, — э-э-э… — Ну вы же с Вандербум встречаетесь, да? Давно пора. — Мы… — пытался понять сам для себя Уизли, но не успел закончить. Раздался стук и близнецы одновременно повернулись к окну. Белая кошка снова сидела на подоконнике, лапой, маленькой, с розовыми подушечками, настойчиво стуча по стеклу. — О Мерлин, — Фред, не выдержав, закатил глаза. — Ты что, подслушиваешь? Очень классно. Недовольное «мяу!» раздалось за стеклом — коротко, почти обиженно, — и, махнув головой в сторону, Никки снова спрыгнула с карниза, оставив после себя только лёгкий скрежет когтей по камню. — Она меня с ума сведёт. Вот чего сейчас она хочет? Джордж усмехнулся и, не говоря ни слова, подошёл к окну, приоткрыв его чуть шире. Ветер ворвался внутрь, принося с собой запах осени и далёкий смех, доносившийся из замка. — Может, увидеться с тобой? Младший близнец Уизли за спиной услышал лишь очередной приглушенный цык под нос, и Фред, обув тапочки, вышел из комнаты. Уизли хотел бы напомнить брату, что в этом году староста Гермиона, и она-то отлавливает всех не спящих деток, укладывая их в кроватки, но было поздно. Плюс, еще и не время отбоя, так что у Фреда проблем из-за пятиминутного разговора, а Джорджу казалось, что на дольше их двоих не хватит, не будет. Главное, чтобы их никто не увидел. Фред проскользнул сквозь гостиную, лавируя между диванами. Гриффиндорская башня в этот час жила своей обычной жизнью — кто-то доедал печенье, уткнувшись в учебник по трансфигурации, кто-то тихо переговаривался у камина, где догорали последние угли. Полная Дама на портрете, охранявшая вход, глубоко зевнула, приоткрыв один глаз, и, убедившись, что перед ней не очередной хулиган, снова погрузилась в дремоту. Фред выскочил в коридор, и его взгляд сразу же упал на белый силуэт, сидящий в конце коридора, поджав лапы, и ждал его. Быстрым шагом подойдя ближе, скрестив руки на груди, Уизли притих, ожидая развязки, а Никки, почувствовав его приближение, перевоплотилась мгновенно, без лишнего шума. Только лёгкий всполох магии, и вот уже не кошка смотрит на него, а девушка с розовыми волосами, которые, как назло, были идеально уложены, а не растрёпаны после превращения. Рэгдолл поправила чёлку, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна, натянула капюшон мантии посильнее и, не оборачиваясь, бросила небрежно: — Ты хотел свидание? Окей. Хочешь сбежать на всю ночь в Хогсмид? В голове у Фреда, как в старой магловской колоде карт, перемешались все возможные ответы — от «да» до «конечно» и от «а почему бы и нет» до «я только за». Но он в ответ просто поджал губы, делая вид, что обдумывает. — Что? — переспросил Уизли, и было в интонации его столько притворного непонимания, что Никки на мгновение задумалась, не переоценила ли она свои силы. — Три секунды на ответ, рыжуля, — она, наконец, повернулась к нему, устало вздохнув. Ему на секунду показалось, что нет в её янтарных глазах прежнего кокетливого запала, и приперлась младшая Рэгдолл сюда только потому, что поиздеваться больше не над кем. Фред помолчал пару секунд, которых было предостаточно, чтобы Никки почувствовала себя неуютно. Потом усмехнулся — коротко, почти беззвучно, — и пожал плечами. — Не, не хочу. Рэгдолл озадаченно моргнула. Её раскосые глаза, до этого спокойные и самоуверенные, вдруг расширились, и в их мгновенном изменении, залегло столько обиды, сколько она, казалось, никогда не позволяла себе показывать. — Что? — Не хочу, Никки, — повторил Фред ленивой, почти скучающей ноткой, что раззадорила ту ещё сильнее. — Я, знаешь ли, не из тех парней, кто бегает в Хогсмид по первому требованию. — Не из тех парней? — переспросила Рэгдолл быстро-быстро хлопая ресницами. — Ты серьёзно? Я перепутала, и передо мной стоит не Фред Уизли, а его благоразумная копия, или что? — Ничего ты не перепутала, — парировал он с самодовольством, что Никки захотелось превратиться обратно в кошку и расцарапать ему лицо. — Если я правильно понял твои слова, то предложение будет не свиданием, а способом вытащить меня из постели, чтобы я потом где-то там, в канаве, отмачивал свои штанишки, пока ты будешь смеяться надо мной? — Во-первых, — Никки шагнула вперёд, — у меня нет привычки вытаскивать людей из постели. Мне не нужно их вытаскивать. И, во-вторых, я не смеюсь над людьми в канавах. Ты что, думаешь, я пришла сюда, чтобы поиздеваться над тобой? Кем ты вообще меня считаешь? — Как минимум, иногда глупой, — бросил Фред. — Не хочется, знаешь, быть игрушечкой, я ведь знаю, чего тебе от меня надо. Без обид. Девичье лицо, ещё минуту назад такое уверенное, вдруг стало напряжённым. Глядя на него, в её глазах, в этом мгновенном, почти неуловимом изменении, было столько всего, что Фред на секунду пожалел о сказанном, но не отступил. Стоя перед ней, скрестив руки на груди, Уизли ждал, когда она скажет что-то, что разрядит обстановку или смеясь фыркнет. Но Никки не сказала ничего, лишь отвернулась, поправив волосы. — Ладно, — вздохнула Рэгдолл. — Я поняла. Тогда, наверное, я пойду. Удачной ночи, Уизли. Фред дёрнулся, когда она уже сделала шаг в сторону и, прежде чем успел подумать, перехватил чужое запястье — не сильно, так, чтобы Никки не раздумывая остановилась. — Стой, ты не уйдёшь вот так, как будто я тебя обидел, сама же начала. Ты пришла, ты предложила, ты ждала, что я соглашусь, и теперь обижаешься, потому что я сказал «нет»? Никки резко развернулась, вырывая запястье из его хватки с такой силой, что даже портреты на стенах, казалось, вздрогнули, а мимо лавирующие студенты, хоть их было не так много, задерживались на пару секунд дольше. — А знаешь что, Уизли, — прошипела Рэгдолл, — ты просто…! Просто! Это я иногда глупая? Ты думаешь, что если ты будешь говорить «нет» просто потому, что можешь, это сделает тебя круче? Фред опешил на мгновение, но его физиономия быстро переменилась: глаза сузились, челюсть сжалась. Шагнул к ней он с тоном, в котором не было ни капли привычной мягкости, лишь уязвленное мальчишеское эго. — Да я же не серьезно, — фыркнул Уизли, приподняв руки. — Какой смысл так реагировать на простую шутку? Это просто способ… — Какой способ? — перебила Никки, ступив ближе. — Способ проверить, как далеко ты можешь зайти, прежде чем я скажу «хватит»? Ты думаешь, что если ты назовёшь это шуткой, то все твои слова перестанут быть обидными? — Никки, — раздраженно начал Фред, устало вздыхая, замечая, как на них пялятся из-за угла, — ты слишком остро всё воспринимаешь, это же просто шутка. Я сказал «нет» — и что? Это не значит, что я тебя отвергаю или что-то такое. Или ты считаешь, что я должен был согласиться, чтобы не обидеть тебя? — Ты считаешь, что проблема в том, что ты сказал «нет»? — переспросила Рэгдолл. Благо, к подглядывающим сплетникам та стояла спиной, а капюшон, пусть и норовил сползти, но волосы прикрывал. — Проблема в том, что ты обозвал меня, хотя я ничего такого не сделала. — Или еще не сделала. О, боже, — выдохнув, Фред закатил глаза демонстративно, так, что это было видно даже в полумраке коридора. — Ты сейчас серьёзно? Знаешь что, Никки, не все в этом мире крутятся вокруг тебя. Иногда люди просто хотят побыть одни. — Я и не думала, что всё крутится вокруг меня, — парировала Рэгдолл голосом острым. — Я думала, что мы можем просто поговорить. Но ты, видимо, считаешь, что если девушка зовет тебя на ночную прогулку, то это обязательно значит, что она хочет с тобой переспать. Или что я пришла сюда, чтобы развлечься, потому что мне скучно. Но знаешь что, Уизли? Я тоже иногда хочу просто поговорить или прогуляться. И если ты не способен на это, то, может, тебе стоит оставаться в своей комнате и дальше играть в супер бизнесмена или кем ты там заделался. — Ты хочешь поговорить? — язвительно переспросил Фред, наигранно скривившись. — О чём же, а? О том, как ты бегаешь от одного парня к другому? Или о том, как ты любишь себя показать? Я знаю, что ты думаешь, что ты — особенная и не такая, как все, но поверь, такие, как ты все одинаковые. Никки замерла и уверенное личико вдруг стало бледным, и Фред вновь на секунду пожалел о сказанном, но не мог остановиться — слова лились из него, как из прорванной плотины. Почему-то небольшая перепалка разгорелась в нём ужасным агрессивным огнем, заболела голова, а руки зачесались, как тогда, за столом. Считал ли он себя правым в этом нелепом споре? О, ещё как — ведь то, что он назвал её глупой, во-первых, простая обзывашка для друзей, во-вторых, правда. А на как таковую правду не обижаются. — Ты думаешь, я не знаю, как ты смотришь на парней? — продолжал Уизли, и его голос становился всё громче, всё злее, а студентов выглядывающих из-за стен всё больше. — Ты думаешь, я не вижу, как ты ведёшь себя с ними? Сначала ты строишь из себя недотрогу, а потом, когда они начинают бегать за тобой, ты делаешь вид, что они пустое место. Ты — как те девчонки, которые считают, что если они будут достаточно загадочными, то все будут падать к их ногам. Но знаешь что? Это та-а-ак скучно. И это не делает тебя особенной, а просто очередной. Глупой. Расфуфыренной. Обижающейся на простую шутку. Рэгдолл молча смотрела на старшего близнеца Уизли, и в том, как она сжала губы, было столько всего — и боль, и обида, и почти ледяная злость. Голос Никки, когда она заговорила, был тихим и ровным, она сдерживала всё, что могла бы сказать, и позволяла вырваться наружу только самому важному. — Ты правда так думаешь? Фред внезапно безмолвствовал. Глядел на неё, и в голове, только что полной злости и исступленья, вдруг стало пусто, как только его взор зацепился за влажные девичьи ресницы и уголки глаз. — Ты — не просто очередной парень, Фред, — голос дрогнул, но Никки быстро взяла себя в руки. — Я хотела с тобой дружить. Но раз я такая же, как все твои девчонки, то и ты такой же, как все остальные тупые мальчишки. Ты используешь слова, чтобы ранить, а потом делаешь вид, что это была шутка. И ты… ты… И тут же Никки, не найдя больше цензурных и не громких слов, развернулась и пошла прочь, оставляя Фреда одного, в тишине коридора и чужих шепотков. Уизли стоял, глядя ей вслед, чувствуя, как внутри, там, где ещё недавно бурлила злость, теперь разрастается что-то другое, похожее на стыд. Он перевёл дыхание и, наконец, заметил то, что упорно хотел игнорировать последние минуты — шёпот и взгляды. Из дверей, из-за углов, даже портреты, которые притворялись спящими, на него смотрели. Кто-то с любопытством, некто с осуждением, с предвкушающей ухмылкой. Паршивое чувство. — А вам что, заняться нечем? — рявкнул Фред в сторону тех, кто всё ещё пялился, заставив этим несколько голов мгновенно спрятаться за углы. — Уши развесили тут, только и можете, что подслушивать. Но внутри него, там, где только что бушевала злость, теперь горела неловкость, смешанная с внезапной, острой тревогой подстрекаемая уж очень сильным покалыванием в ладонях. Никки вообще не должна быть здесь, она ведь не учится в Хогвартсе и если из-за шепотков кто-то из профессоров, особенно та розовая жаба, узнает, что в замке бродит посторонняя, это будет проблемой, которая может вылиться во что-то серьёзное. Фред стиснул зубы, чувствуя, как внутри него, вместе со стыдом, разгорается недовольство на самого себя — за то, что он не подумал об этом раньше. — Долбанная слизеринка, — пробурчал себе под нос Уизли так, чтобы его точно услышали. Пустить свой собственный слух куда безопаснее, чем подставлять половину Ордена Феникса. И двинулся в ту же сторону, в которой скрылась Рэгдолл. Шаги его были быстрыми и он, не глядя по сторонам, свернул в боковой коридор, который вёл к старой лестнице. Воздух здесь был холоднее, пахло старым деревом и пылью, и только лунный свет, пробиваясь сквозь мутные стёкла, освещал путь. Он почти уже потерял её из виду, но в конце коридора, на подоконнике, заметил знакомый белый силуэт. Белоснежная кошка уже собралась прыгать — лапы поджаты, хвост напряжён, глаза устремлены вниз, на черепицу крыши, черневшую внизу. Фред не думал, а просто рванул вперёд, и каким-то чудом, словно сам великий Бог дорог подхватил его под руки, успел схватить кошку в охапку, сжав её в руках так крепко, что Никки тут же вздрогнула и зарычала. Рык был низким, злым, совсем не кошачьим, а в том, как она вырывалась, царапая его руки и вонзая в кожу когти, было нескончаемое количество злости. — Никки, — выдохнул Уизли, чувствуя, как холодный воздух на коже обжигает царапины. — Никки, всё. Да хватит. Давай поговорим. Белоснежная кошка зашипела, а в том, как она выгибала спину, пытаясь вырваться, было столько отвращения, что Фред на мгновение сжал тушку крепче, вытянув вперёд на руках, чтобы видеть её глаза, что горели в темноте, как два маленьких факела. — Я немного погорячился, — прочистил горло Уизли, стараясь удержать пушистое тело на месте. — Не нужно же всё воспринимать так близко к сердцу. Перебрал, да. И с очередной… и с расфуфыренной… Он запнулся, чувствуя, как язык подворачивается, как слова, которые он хотел сказать, превращаются в недобрую шутку, что была крайне непозволительной сейчас. Но Фред всё равно не считал себя таким уж виноватом и не мог остановиться. — Нет, ну слушай, — продолжил Уизли, успокаивающе приулыбаясь, — это же частично прав… Никки вновь зашипела, но уже не так, как минуту назад. Это был звук, от которого по спине пробежали мурашки — глубокий, низкий, почти звериный, который, казалось, исходил не из маленькой кошачьей глотки, а из пасти огромного, дикого зверя. Её клыки, которые Фред видел и раньше, вдруг стали длиннее, острее, и в том, как они блеснули в лунном свете, было столько угрозы, сколько он не видел даже у самых опасных тварей в Запретном лесу. — Ого, — выдохнул Уизли, широко распахнув глаза. — Теперь ты больше похожа на гадкого упыря, чем на кошку. Тц, зря. Рэгдолл выскользнула из чужих рук, оставляя после себя только лёгкий след когтей, что алел на коже, и, мелькнув белым пятном в темноте, исчезла за окном, перепрыгнув на черепицу. Фред остался стоять на месте, чувствуя, как совсем небольшая струйка стекает с его руки, как в тишине коридора разрастается пустота, и как внутри, теперь осталась только горечь. Фред почесал макушку, и, пока не понял, что опять сказал не так. А когда поймет, кажется, будет слишком поздно.***
Утро, как назло, выдалось на редкость шепотливым. Едва Рейна переступила порог Большого зала, чтобы схватить на бегу чашку чая, как воздух вокруг неё загудел — негромко, вязко, как рой мух над падалью. Студенты перешёптывались, отводя взгляды, и в этом шёпоте, в тех обрывках фраз, что долетали до её слуха, она выхватывала то, что не могло оставить её равнодушной: «…ночью в коридоре…», «…видели собственными глазами…», «…Уизли, да, Фред, кажется». Чьи-то глаза сверкали любопытством, чьи-то губы кривились в усмешках, но общее настроение было ясным без лишних слов. Слизеринка. Ночное свидание. И Фред, мать его, Уизли. Рейна застыла на мгновение, зажав в пальцах чашку, и позволила себе короткий, почти болезненный вдох. Сплетни, как грязь, липли к стенам, и она слышала, как кто-то за её спиной шептал: «…а потом они начали кричать, чуть ли не драться…». Голос был взволнованным, почти восторженным, и в этом восторге чувствовалось почти животное удовольствие. Рейна не обернулась, не показала, что слышит. Слизеринка. Фред. Никки? Они что, с ума посходили на виду у всех выяснять отношения? А где она, кстати? Третье сентября в Хогвартсе случилось всё же паршивым, хотя погода была солнечной, и небо над замком сияло предосенней голубизной, которая обычно радует глаз. Рейна за эти два дня успела провести пять вечерних занятий по астрономии с профессором Синистрой, перетаскать стопки карт звёздного неба, которые вечно оказывались перепутанными, и выслушать три лекции о том, как важны «систематизация и дисциплина» для юных волшебников. И это было только начало. Сегодня у неё стояли первые занятия с Амбридж — для третьего и пятого курсов, после обеда, а это значило, что у неё есть, по крайней мере, несколько часов, чтобы перевести дух и смириться со своей скорой гибелью. Но даже этот короткий отдых казался почти недосягаемой роскошью. Долорес Амбридж оказалась только половиной беды. Другая половина, более тихая и незаметная, но от этого не менее мучительная, заключалась в том, что каждый день, проходя по коридорам или выходя в Большой зал, Рейна видела то, что напоминало ей о том, чего больше нет. За эти два дня Амбридж успела довести её до белого каления — сначала вопросом, не жарко ли ей в этом уютном шарфике, который она носила, чтобы скрыть ключицы, потом — улыбается ли Вандербум вообще, и наконец, почему она решила учить детей, если не умеет даже поддерживать нормальный разговор. Рейна тогда не ответила, лишь сжала зубы и улыбнулась дежурной улыбкой, что на деле скорее походила на оскал. Вандербум проходила по коридорам, и каждый раз, когда свинцовый взгляд падал на столы в Большом зале, она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Места, где когда-то они сидели теперь пустовали. Рейна видела их краем глаза, когда проходила мимо, и каждый раз ей казалось, что она слышит её голос — нежный, немного робкий, как тогда, когда они говорили о всякой ерунде, лёжа на кроватях в гриффиндорской спальне. Каждый раз, когда Вандербум думала об этом, внутри разливалась пустота. Пустота, которую невозможно было заполнить ни работой, ни язвительными колкостями в адрес Амбридж, ни даже присутствием Никки или Гипноса, что время от времени появлялись в её поле зрения. Офелия Стигвейл после того вечера в лесу старалась не попадаться ей на глаза. Рейна видела её несколько раз — мельком, в коридорах, в библиотеке, но девочка всякий раз отводила взгляд, как будто боялась, что Вандербум может прочитать её мысли или, что ещё хуже, заговорить с ней. Но Рейна не пыталась подойти, видя, что за спиной Офелии, где-то в углах, скрывается бурая кошачья морда. Его жёлтые глаза, внимательные и цепкие, постоянно следили за первокурсницей, и Рейна чувствовала себя почти спокойно, зная, что он рядом. Почти. Но когда Вандербум оставалась одна, в тишине коридоров, что, казалось, хранили эхо её собственных шагов, она чувствовала, как в груди разрастается та самая, знакомая боль, какую она так старательно прятала за работой и сарказмом. Она скучала по блондинистой макушке, которая когда-то склонялась над книгой рядом с ней. Иногда, когда ночь становилась особенно тихой, и из-под двери учительской не доносилось ни звука, Рейна позволяла себе думать о том, что нужно всё бросить. Собрать вещи, найти способ отыскать Мунбрук и вытащить её из того кошмара, в который она превратила свою жизнь или в который та попала. Но что-то останавливало. То ли чувство долга перед Дамблдором, то ли понимание того, что если она уйдёт сейчас, то не сможет вернуться, то ли просто страх, что она не найдёт её, даже если будет искать. Или, может быть, она просто боялась, что, когда найдёт, увидит в голубых глазах то, что не сможет вынести. Может, Эленора действительно мертва? Рейна остановилась у окна, глядя вниз, на озеро, которое в этот час было спокойным и тёмным, как зеркало. Подумала о том, что, возможно, именно это и есть её жизнь теперь — постоянное балансирование между тем, что она должна делать, и тем, что хочет. Между тем, что она чувствует, и тем, что она позволяет себе чувствовать. Она сжала край подоконника, ощущая, как холодный камень впивается в пальцы, и, выдохнув, отвернулась от окна, оставляя свои мысли наедине с тишиной и направилась в Большой зал. Обед, как и всё в последние дни, был для неё скорее формальностью — возможностью пересидеть час, не глядя на пустующее место за гриффиндорским столом, которое раньше занимала блондинистая голова. Она почти дошла до входа, когда из бокового коридора, переговариваясь и подталкивая друг друга, вынырнули две рыжие макушки. — О! — воскликнул Фред. — Наша мисс Вандербум собственной персоной. Мы уж думали, что Амбридж засосала тебя в своё розовое болото и не отпустит до конца учебного года. — Брось, — отмахнулся Джордж, обойдя Рейну, встав у неё за спиной, положив подбородок той на макушку, — ты же знаешь, наша мисс Дождик — настоящий боец. Рейна остановилась, приподнимая бровь. В их голосах, в этой привычной, почти ритуальной перепалке, чувствовалось что-то новое — лёгкая тревога, которую та никак не могла объяснить. Вандербум перевела взгляд с Фреда на Джорджа и обратно. — Я рада, что вы так уверены в моей стойкости, — сказала Вандербум сухо и насмешливо. — Но, если честно, я бы предпочла ещё раз столкнуться с Пожирателем смерти, чем выслушивать советы по поводу моего постного лица. Фред хмыкнул, но улыбка эта была натянутой, почти вымученной. Он переступил с ноги на ногу, и Рейна заметила, как пальцы, до этого сжимавшие край мантии, слегка дрогнули. — Как там ваши «вредилки»? — решив перевести дух за разговором, Вандербум вскинула вторую бровь. — Не видела пока ажиотажа среди учеников. Думала, вы уже наводнили коридоры своими товарами, а тут тишина, как в библиотеке в день экзаменов. — Да мы только… — начал Джордж. — Может, тебе стоит спросить Никки? Она же у нас эксперт по подслушиванию чужих разговоров, — перебил брата Фред. — К сожалению, Никки я не видела уже целый день, со вчерашнего вечера, — поджала губы ведьма. — А ты, кстати, походу в курсе. Это про эту слизеринку шушукаются с самого утра? Говорят, у кого-то было ночное свидание, да ещё и со скандалом. — А че ты сама не следишь за своими подружками? — бросил старший близнец Уизли под удивленный взгляд младшего и самой Рейны. — Может, если бы ты меньше думала о том, кто с кем встречается, у тебя было бы время разобраться в собственных делах. Фред отвернулся, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору, оставляя после себя только безмолвие и негодование. Рейна смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри, вместе с усталостью, закипает непонимание и легкая обида за подобный тон. Её руки, до этого спокойно лежавшие на груди, теперь сжались в кулаки, а на губах застыла кривая усмешка. — У него ПМС? — вздернув бровь, Вандербум повернулась к Джорджу. — Что случилось? — У них с Никки… — начал Джордж вздыхая, но опять не успел закончить. Из-за поворота, цокая каблуками по каменному полу, появилась Профессор Амбридж. Её розовое платье, как всегда, было идеально отглажено, а на лице сияла улыбка, которая могла бы казаться дружелюбной, если бы не была такой липкой. Долорес остановилась рядом с ними, окидывая Рейну взглядом: — Мисс Вандербум, — протянула Амбридж, — как приятно видеть, что вы налаживаете коммуникацию со студентами. Это так важно для ассистента преподавателя. Но, — она сделала паузу, и её глаза скользнули по Джорджу, — разве у вас нет других дел? Уизли, не давая Вандербум шанса ответить, шагнул вперёд и, глядя прямо на Амбридж, произнёс: — Мы обсуждали предстоящие занятия по Защите, профессор. Мисс Вандербум любезно согласилась помочь мне с некоторыми вопросами. — Ох, молодой человек, — Амбридж улыбнулась, и в этой улыбке, в том, как она чуть склонила голову, было столько снисходительности, что Рейне захотелось закатить глаза, — не переживайте, вы всегда можете обратиться ко мне. Я уверена, что у нас найдётся много общих тем. А пока, — она перевела взгляд на Рейну, и её голос стал более деловым, — мисс Вандербум, пойдёмте. У нас есть ещё многое, что нужно обсудить. Профессор развернулась, цокая каблуками, и ведьма, чувствуя, как внутри поднимается очередная волна раздражения, уже собралась последовать за ней. — Это вряд ли, — шикнул в сторону удаляющейся спины Уизли, усмехнувшись. Вандербум, решив оставить Уизли без ответа, шагнула вперёд, но в тот момент, когда она проходила мимо, почувствовала, как губы Уизли, тёплые, быстрые, коснулись её щеки. Это было так стремительно, что она не успела даже вздрогнуть, но тепло, разлившееся по коже, было реальным. Вандербум резко оглянулась, но Джордж уже исчез за углом, оставляя после себя только лёгкий смех, растворившийся в тишине коридора. Амбридж, обернувшись, посмотрела на неё с лёгким удивлением. — Что-то случилось, мисс Вандербум? — Ничего, — Рейна сжала губы, стараясь не выдать довольной улыбки. — Всё в порядке. Они пошли дальше, и Амбридж, шагая рядом, задумчиво произнесла: — Знаете, мисс Вандербум, вы выглядите как чёрное пятно посреди яркого дня. Может быть, вам стоит добавить в свою жизнь немного красок? Розового? Зеленого? Поверьте, ваше милое бледное личико скажет спасибо. Рейна, не глядя на неё, почувствовала, как уголки губ дрогнули. — Непременно.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!