Глава 32, в которой шантажу надо учиться с детства, а коленка, и не только, снова попадает в зону риска.

      Вся школа ждала, затаив дыхание. И вот разрез на тулье открылся, как рот, и Волшебная шляпа запела:

«В стародавние дни, когда я была новой,

Те, что с целью благой и прекрасной

Школы сей вчетвером заложили основы,

Жить хотели в гармонии ясной.

Мысль была у них общая — школу создать,

Да такую, какой не бывало,

Чтобы юным познанья свои передать,

Чтобы магия не иссякала»

      Свинцовый ведьмин взгляд скользил по рядам первокурсников, выискивая похожую на мутное описание макушку. Белоснежная кошка, до этого почивавшая в обеденном сне на коленях, выпрямилась, следом за «хозяйкой» сканируя взглядом детишек.

«Мирно жили они, свои строя дома,

Точно братья и сестры родные.

Так счастливые несколько лет протекли,

Много было успехов отрадных.

Но потом втихомолку раздоры вползли

В бреши слабостей наших досадных.

Факультеты, что мощной четверкой опор

Школу некогда прочно держали,

Ныне, ярый затеяв о первенстве спор,

Равновесье свое расшатали»

      Серые круглые глазища глядели на говорящую, да не просто, а ещё и поющую, шапку в полнейшем детском ужасе, перемешанным с любопытством неизвестного. Не слишком длинные, неровно подстриженные темно-русые волосы — казалось приводили в порядок их наспех.

«Ныне древняя Шляпа пришла к вам опять,

Чтобы всем новичкам в этой школе

Для учебы и жизни места указать, —

Такова моя грустная доля

Но сегодня я вот что скажу вам, друзья,

И никто пусть меня не осудит:

Хоть должна разделить я вас, думаю я,

Что от этого пользы не будет.

Каждый год сортировка идет, каждый год…

Угрызеньями совести мучась,

Опасаюсь, что это на нас навлечет

Незавидную, тяжкую участь»

      Офелия Стигвейл — так зовут эту бедную девочку. Вандербум вцепилась в одиннадцатилетку взглядом, изучая маленькую, невинную фигурку не отрываясь. За что так с тобой обошлась Перса? Кто ты и откуда она тебя взяла? Почему именно этот ребенок был омрачен самой тупорылой ложью Верховной Жрицы?

«Подает нам история сумрачный знак,

Дух опасности в воздухе чую.

Школе «Хогвартс» грозит внешний бешеный враг,

Врозь не выиграть битву большую.

Чтобы выжить, сплотитесь — иначе развал,

И ничем мы спасенье не купим.

Все сказала я вам. Кто не глух, тот внимал.

А теперь к сортировке приступим»

      С огромным усилием воли Вандербум заставила себя отвести взгляд, мазнув им по столам студентов — Джордж смотрел на неё крайне странно. Что это было? Напряжение ли? Не знание того, что делать? О, Рейна уверена, что весь этот год она будет отрывать близнецам Уизли руки, чтобы они хотя бы в это дело не лезли. За последние две недели произошло событий больше, чем за последние два месяца в стенах поместья Блэков, а там-то и не мало случилось, если честно. Вандербум никак не сможет остановить Джорджа от догонялок за ней хвостиком, распространению и продажи товаров из их магазинчика, или попыток сблизиться с ней. И не велика беда будет, если Джордж расскажет Фреду о её немаленьком секрете. Но вот эта девочка с испуганными серыми глазами и русыми волосами, именем поэтичным, и фамилией точно уж придуманной с нуля — не их дело. Нет, не его дело.       Офелия Стигвейл. О Боги, откуда Перса её вообще взяла?       Шепотки разом утихли. Грозно окинув напоследок взглядом столы всех четырех факультетов, профессор МакГонагалл опустила глаза к длинному свитку пергамента и назвала первое имя. Вперед, спотыкаясь, вышел охваченный страхом мальчик, которого стол Гриффиндора приметил чуть раньше. Он надел Шляпу, голова не утонула в ней целиком лишь благодаря большим оттопыренным ушам. Шляпа на мгновение задумалась, потом разрез в нижней части тульи снова зашевелился, и прозвучало:       — Гриффиндор!       Рейна зааплодировала вместе с остальными, кинув взгляд в сторону — на ногах одного из когтевранцев почивал Гипнос. В кошачьей форме своей, конечно. Ох, не так она представляла себе свой полноправный первый рабочий день в Хогвартсе.       Мало-помалу длинная шеренга новичков рассасывалась. В паузах между выкликанием имен и решениями Шляпы до Вандербум доносилось недовольное бурчание Никки. Рейна вздохнула, краем взгляда позволив себе окинуть высокий витраж Большого зала за спинами преподавателей. Две недели назад она опоздала на своё официальное зачисление — ибо нужно было решать ситуацию ох очень неожиданную. Рэгдоллы поведали Рейне всё, что говорила Айгис на последнем собрании Ковена, когда представляла замухрышку из приюта — сами Боги указали Персе на Офелию. Сама Триединая пришла к ней во сне и показала эту девчонку. На десятой минуте рассказа у ведьмы полилась кровь из ушей от этой чепухи, и план разрабатывался на ходу — пришлось переступить через себя, открыв завесу тайны Дамблдору, пусть Рейна и зарекалась Ковен в дела Ордена не втягивать.       Все Рэгдоллы под прикрытием могли бы войти в учительский состав с сегодняшнего дня, о, Альбус постарался с притягиванием причин на уши на славу, если бы не…. Рейна перевела взгляд на пеструю розовую фигуру, сидящую по правую руку — Долорес Амбридж, да. Пухлая, вся в розовых бантах и кружевах, как свадебный торт, Долорес Амбридж сидела с особенной, приторной улыбкой, которая не сулила ничего, кроме головной боли. Её короткие, кудрявые волосы топорщились в стороны, создавая впечатление, что на голову ей водрузили облачко сахарной ваты, а толстые, короткие пальцы, унизанные кольцами с крупными каменьями, лежали на столе.       Две недели назад, когда Дамблдор, с его неизменным спокойствием, попытался провернуть идею с введением в преподавательский состав Рэгдоллов, Амбридж, мол, и не подумает. Она заявила это в учительской, не повышая голоса, но с такой сладкой, ядовитой улыбкой, что даже МакГонагалл, обычно несгибаемая, сжала губы в тонкую линию.       — Профессор Дамблдор, — пропела Амбридж, складывая руки на груди, — вы же понимаете, что Министерство вряд ли одобрит бесконтрольный приём «каких-то» волшебников на должности ассистентов. Без должной проверки, без рекомендаций… Тем более из Ильверморни. У нас разве не хватает своих? — она сделала паузу, окинув взглядом кабинет, где собрались преподаватели, и добавила, чуть наклонив голову, — я вынуждена буду поднять этот вопрос на уровне Министерства. Сами понимаете, формальности.       Да, формальности. Рейна услышала эту историю от Никки, которая, вернувшись из кабинета директора, была так зла, что её розовые волосы, кажется, искрились от ярости. «Эта жаба, — шипела она, мешая сигарету с мятным чаем, — О, Триединая, ну я её… Под дверь нассу и не постесняюсь».       И вот теперь Рейна сидела в Большом зале, и эта розовая жаба, сидящая рядом с директором, успела испортить весь вечер. Их знакомство вчера в учительской длилось не больше пяти минут, но Рейне казалось, что она провела в компании Долорес Амбридж целый год. Войдя в учительскую, где после долгой расфасовки старых фолиантов по Астрономии, она чувствовала себя выжатой, как лимон, ведьма столкнулась с ней — Амбридж сидела в кресле у камина, и взор, круглый, как пуговица, моментально вцепился в Вандербум.       — О, — произнесла Амбридж, и в этом «о» было столько снисходительности, что Рейна почуяла, как внутри закипает горячее и едкое. — Так это вы, значит, моя студентка-ассистентка? — она окинула её взглядом, от макушки до каблуков, и поджала губы в улыбке. — Понятно. Ну что ж, милочка, работа в школе — это вам не шутки, а ответственность. И, разумеется, мы должны удостовериться, что вы способны переступать порог моего кабинета без… — она сделала паузу, взгляд скользнул по лицу Рейны и та закончила, — …без происшествий. Кстати, вам не жарко в этом шарфике?       Она назвала Вандербум «милочка». И это было не самое страшное. Самое страшное было то, что Рейне пришлось проходить аккредитацию, да не простую, а личную аккредитацию Долорес Амбридж, для того, чтобы она, Рейна Вандербум, столетняя ведьма, порешавшая больше людей, чем эта толстая жаба за свою министерскую карьеру видела в отчётах, могла ставить оценки на уроках и следить, чтобы студенты не взорвали кабинет на первом же занятии по Защите. Ну ладно, хватит кичиться тем, кто и сколько убил — Вандербум последние девяносто пять лет на пути истинном.       Амбридж задавала ей вопросы: о её образовании, об опыте, о происхождении. И каждый был пронизан особой, тягучей подозрительностью. Рейна держалась, оппонируя на вопросы так, когда знала, что за ней следят — чётко, ясно, без лишних деталей, всё та же годовалая ложь. Если бы Амбридж спросила напрямую о том, та ли самая она Рейна Вандербум — ведьме пришлось бы ответить честно. Но этого Долорес не спрашивала.       — Ну что ж, — выговорила тогда Амбридж, закрывая блокнот. — Ладно, милочка, поработаем с вами. Только без глупостей, хорошо?       Рейна вышла из кабинета, и в коридоре, у самого поворота, позволила себе выдохнуть. Воздух был спёртым, и ей показывалось, что она сдавала экзамены по Тёмным искусствам, под пристальным взглядом самого Тёмного Лорда, с той лишь разницей, что тогда, по крайней мере, её противник был понятен. Она взмолилась Триединой, наверное, впервые за последние сто лет — о том, чтобы Азкабан вернул ей Барти Крауча младшего. Пусть овощем да и с пустыми глазами, но хотя бы с лицом, что не сияло бы сладкой, лицемерной улыбкой, и не называло бы её «милочкой». «Гадина» — реально было лучше.       — Стигвейл, Офелия.       Голос профессора МакГонагалл, строгий и звонкий, разнёсся под высокими сводами Большого зала, и Рейна ощутила, как всё её внимание, до этого рассеянно блуждавшее по столам и витражам, мгновенно сконцентрировалось на одной-единственной точке. Она медленно перевела взгляд на маленькую фигурку, коя отделилась от шеренги первокурсников и, спотыкаясь, направилась к табурету. Девочка была худой, палочкой-не-выручалочкой в своей мантии, что висела на ней мешком, и Рейна заметила, как дрожат её пальцы, сжимающие край ткани. Она не скрывала своей заинтересованности — какой смысл? Всё равно почти все преподаватели, кроме одной, знали, кто такая эта Офелия Стигвейл, и зачем она здесь. Кроме Долорес Амбридж, разумеется. Рейна была уверена, что жаба ещё не скоро пронюхает, что к чему, а когда пронюхает — будет поздно.       Девочка села на табурет, и её голова, с неровно подстриженными тёмно-русыми волосами, исчезла под полями Шляпы. Вандербум вцепилась взглядом в этот момент, чувствуя, как внутри всё замирает — напряжение, которое та не могла контролировать, скрутило мышцы живота в тугой узел. Шляпа помолчала. Потом разрез на её тулье зашевелился, и она произнесла, чуть задумчиво, как будто сама не была до конца уверена:       — Ну… пусть будет Когтевран.       Рейна мысленно выдохнула так глубоко, что, казалось, воздух вышел вместе с камнем, который она носила в груди последние две недели. Слава всем богам, древним и новым, — не Слизерин и не Гриффиндор. Когтевран. Рейна спелась с Профессором Флитвиком ещё в первый день, когда приехала в замок и зашла к нему в кабинет, дабы обсудить странную персональную просьбу Дамблдора. Флитвик, к её удивлению, отнёсся к ситуации с той особенной, академической серьёзностью, что граничила с соучастием — «Офелия должна чувствовать себя в безопасности».       Девочка слезла с табурета и направилась к столу Когтеврана, что уже разразился приветственными аплодисментами. Она махала ручками — застенчиво, неуклюже, — и серые глаза, такие же, как у Рейны, на мгновение встретились с ведьминым взглядом. Рейна кивнула. Офелия, кажется, ничего не поняла — только смущённо улыбнулась и уткнулась в тарелку, которую ей подвинул сосед по столу, огибая бурого кота. Гипнос грациозно выгнул хвост, приметив то, что ведьма и на него, в том числе смотрит — отпетый пророк, а раньше успокоить было нельзя?       Наконец Целлер Роза была зачислена в Пуффендуй, и профессор МакГонагалл, взяв табурет со Шляпой, вышла из зала. Рейна проводила её взглядом и перевела дыхание. Остался последний рывок — ужин и обязательная речь Дамблдора. Встал директор школы, и Большой зал, шумный и живой, мгновенно затих. Профессор Дамблдор сиял улыбкой, широко распахнув объятия, и его голос, низкий и звучный, прокатился под сводами, заставляя свечи на люстрах чуть вздрогнуть.       — Нашим новичкам, — произнёс он, и его глаза блеснули за полумесяцами очков, — добро пожаловать! Нашей старой гвардии — добро пожаловать в насиженные гнёзда! Придёт ещё время для речей, но сейчас — время для другого. Уплетайте за обе щеки!       Зал ответил одобрительным гулом, и тарелки наполнились едой, словно по волшебству (ну вообще-то да). Рейна взяла вилку, но почти не притронулась к еде — осязала, как взгляд Джорджа, сидевшего за гриффиндорским столом, сверлит её время от времени — Уизли был обижен, что не посвящен во все планы по поводу новой Хранительтницы. Странное дело — еще две недели назад у Вандербум начиналась паника, когда она думала о том, чтобы рассказать Джорджу, кем является, а недавно они спорили, что Перса просто сошла с ума и решила так Рейну выманить из укромного местечка. Это сказал Джордж.       Ладно, будем честны, у Рейны до сих пор паника о том, что младший близнец Уизли знает, кто она такая — так просто это не переварить.       После ужина Дамблдор снова поднялся на ноги, и в зале снова воцарилась тишина. Рейна, убаюканная ею, почти не слушала директора — мысли путались, возвращаясь к Офелии, к Амбридж, к тому, что её ждёт в этом году. Она только краем уха уловила обрывки:       — У нас два изменения в преподавательском составе. Мы рады вновь приветствовать здесь профессора Граббли-Дерг, которая будет вести занятия по уходу за магическими существами. Я также с удовольствием представляю вам профессора Амбридж, нашего нового преподавателя Защиты от Тёмных искусств.       Прозвучали вежливые, но довольно вялые аплодисменты. Рейна вздохнула, думая о том, как быстро ей надоест эта работа, когда по залу пронёсся звук, от которого она чуть не подавилась воздухом:       — Кхе-кхе.       Дамблдор умолк. Его взгляд, удивлённый, но быстро скрытый за полумесяцами очков, скользнул вниз. Амбридж поднялась на ноги — и, учитывая её рост, это было почти незаметно, но намерение было ясным. Вандербум подавила желание закатить глаза так выразительно, что это могли бы заметить даже портреты на стенах. Она устроилась поудобнее, в ожидании этой сладкой, лицемерной речи, которая вот-вот должна была прозвучать.       — Благодарю вас, директор, — начала Амбридж, жеманно улыбаясь и складывая руки на груди так, что все кольца засверкали в свете свечей. — Как приятно, доложу я вам, снова оказаться в Хогвартсе! И увидеть столько обращённых ко мне счастливых маленьких лиц!       Рейна оглядела зал, скользя по столам Гриффиндора, Когтеврана, Пуффендуя и Слизерина — и ни одного счастливого лица она не приметила. Наоборот, все сидели с таким видом, будто на них только что вылили ведро холодной воды и заставили делать зарядку. Первокурсники, на мгновение забыв о страхе, переглядывались, явно пытаясь понять, шутят ли с ними, а старшекурсники старались не смотреть друг на друга, чтобы не расхохотаться в голос.       Колени ведьмины отяжелели под белоснежной кошкой, что свернулась клубком, уютно мурлыча, будто происходящее в зале было не более чем фоном для её вечернего сна. Рейна машинально поглаживала тёплую шерсть, чувствуя, как ровное, убаюкивающее дыхание Никки смешивается с её собственным, почти не слушая Амбридж, только впитывая общий ритм её слов — паточных, приторных и таких же тягучих. Большой зал, охваченный напряжением, как натянутая струна, ждал, казалось, только того, чтобы эта сладкая улыбка лопнула, открыв оскал.       С другой стороны зала, за столом Когтеврана, Гипнос в своей бурой, гладкошерстной ипостаси, уже сидел на коленях у Офелии Стигвейл. Девочка, сжавшись в комок, выглядела напуганной — её широко раскрытые серые глаза, казалось, вбирали в себя каждое слово Амбридж, каждую её сладкую, как мёд, интонацию. Но кот на её коленях, не обращая на неё внимания, спокойно сидел, поджав хвост, и жёлтые глаза прищурено следили за преподавательским столом.       — Я с нетерпением жду знакомства с каждым из вас, — продолжила Долорес, её голос становился всё более приторным, как будто она объясняла правила игры пятилетним детям, — и убеждена, что мы станем очень хорошими друзьями!       Рейна заметила, как несколько старшекурсников с трудом подавили смех, как кто-то из Когтеврана, спрятавшись за тарелкой, шёпотом переговаривался с соседом. Никки на её коленях приоткрыла один глаз и, кажется, фыркнула. Профессор Амбридж снова издала своё «кхе-кхе», пытаясь привлечь внимание, и голос, на этот раз, потерял восторженное придыхание и стал звучать куда более деловито. Слова были скучными, гладкими, как вызубренная наизусть лекция.       — Министерство магии неизменно считало обучение юных волшебников и волшебниц делом чрезвычайной важности. Редкостные дарования, с которыми вы родились, могут быть растрачены впустую, если их не развивать и не оттачивать бережными наставлениями. Древние навыки, которые выделяют волшебное сообщество из всех прочих, должны передаваться из поколения в поколение — иначе мы…       Рейна перестала слушать где-то на середине фразы. Взгляд, до этого рассеянный, внезапно остановился на гриффиндорском столе, где Джордж, прикрывая рот рукой, с трудом сдерживал смех. Плечи его тряслись, а глаза, карие, смеющиеся, сверкали в отблесках свечей, как живые огоньки. Невольно улыбнулась ему в ответ — легко, сама не понимая, почему, но чувствуя, что эта улыбка возникает не по воле разума, а по какой-то внутренней, давно забытой привычке.       По тому, как дальше говорила Амбридж, было ясно, что сладко не будет никому. Министерство вмешивалось в дела Хогвартса, и это выглядело так, будто кто-то решил, что без контроля штатные преподаватели не справятся. Но Рейна, глядя на Джорджа, который всё ещё пытался скрыть смех, почувствовала, что, может быть, это будет не так страшно. По крайней мере, она точно знала, что в этой битве она не одна. Вандербум хмыкнула, поворачиваясь к тарелке, и, наконец, взяла вилку, решив, что сейчас, возможно, стоит насладиться ужином, пока этот розовый кошмар не начался всерьёз.

***

      — Ну чего ты за мной увязался, а? — махнув перед лицом Фреда розовой шевелюрой, Никки скрывалась в коридоре этажа.       — Не могу понять, чего ты тут забыла. Да и второй кот — это Гипнос, да? — старший близнец Уизли хмыкнул, обогнав девушку и перекрыв ей путь. — Вы тут что, по важному орденовскому делу?       Никки остановилась, деловито скрестив руки на груди, поджимая губы.       — Ну типо.       — И какому? — Фред обворожительно улыбнулся.       — Ага, щ-щ-щ-щ-ас, — Рэгдолл приулыбнулась в ответ, огибая юношескую фигуру. — Извиняй, но я не могу об этом рассказывать. Тайна, понимаешь?       — Чего вы тут ходите? — выходя из-за угла, кутаясь в мантию и шарф, фыркнула Вандербум. — Я же сказала, не попадаться никому. А если Никки увидит Амбридж?       — Словно две твоих кошки, бродящих по замку, это и так нормально, да? — Фред, закатив глаза, пожал плечами. — Вы тут шифруетесь, а нам ничего не рассказываете.       — Тайна, понимаешь? — Рейна развела руками, осматриваясь по сторонам.       Уловив этот выискивающий взгляд, Фред не удержался, и ещё раз закатил глаза, цыкая.       — Или то, что теперь у нас преподавательница бегает на ночные свиданки со студентом, тоже норма, а? — Уизли кивнул в сторону лестницы.       — Это не свиданка, — вздыхая, Рейна покачала головой. — И я ассистентка преподавателя. Это совершенно другое.       Ведьма скрылась за поворотом лестницы так быстро, что её мантия лишь мелькнула в полумраке коридора. Фред проводил её взглядом и, когда шаги затихли, медленно перевёл его на Никки, которая всё ещё стояла напротив, деловито скрестив руки на груди.       — Это свиданка, — выдала она без тени сомнения.       — Да я в курсе, — в его голосе, несмотря на напускное равнодушие, послышалась лёгкая, едва заметная зависть. — А у нас когда?       Бровь Рэгдолл, тонкая, изогнутая, взметнулась вверх, и Никки ответила, чуть наклонив голову:       — Фу.       И развернулась, зашагав прочь по коридору, оставляя Фреда одного, посреди тишины и тёплого, дрожащего света свечей, с ощущением, что его только что отбрили. Спустя пару секунд плотные ботиночные шаги превратились в топот мягких, пушистых лап.       Рейна тем временем достигла конца коридора на седьмом этаже. Её шаги, беглые и уверенные, затихли перед одной из статуй, каковая стояла в нише, как будто ждала её всё это время. Вандербум оглянулась через плечо — никого. Вскинула руку, коснувшись плеча статуи, и мягко, почти невесомо, сдвинула камень — та отъехала с тихим, скрипучим звуком, открывая узкий проход.       Лестница поднималась, узкая, с неровными ступенями, каждая из которых была разной высоты — Вандербум шла медленно, ощущая под ногами эту древнюю, почти забытую дорогу, и в тишине её шагов, отдававшихся эхом, было что-то родное, почти успокаивающее.       Дверь наверху, старая, обитая железом, была приоткрыта, и Рейна, распахнув её, тут же вдохнула родного осеннего воздуха во всю грудь. Он был прохладным, терпким, с запахом первой листвы, которая только начала желтеть, и цветущего урожая, который уже собирали в садах. Скоро, совсем скоро, к этому запаху добавится дождь, а потом — корица. Но сейчас, в этот вечер, воздух пах только осенью и тишиной.       Балкончик, на который она вышла, был небольшим, затерянным между двумя башнями, и с него открывался вид на тёмное озеро, что мерцало в свете луны, как расплавленное серебро. Джордж стоял, облокотившись на каменный край, и смотрел вдаль, на силуэты Запретного леса, что чернели на горизонте.       — О, Дождик, ты пришла, — Джордж обернулся и улыбнулся слегка кривоватой улыбкой. — Ну как там?       — Никак, — привычно и по-родному закатив глаза, Вандербум закрыла дверь. — Меня больше напрягает Амбридж.       — Тоже мне, — младший близнец Уизли фыркнул. — Да она нам с Фредом на один зуб.       — Ну вот вы и нашли себе занятие, — облокотившись на перила, ведьма глубоко выдохнула. — Удачи.       Джордж замолчал. Его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по тёмным силуэтам Запретного леса, медленно переместился — смотрел на ведьмин профиль, на то, как лунный свет выхватывал острые скулы и впалые щёки, на то, как Рейна смотрела вдаль, но не видела ничего — только свои мысли, какие, казалось, тянули её вниз, в пропасть, из которой Джордж пытался ту вытащить.       — Почему ты не хочешь рассказывать про Хранительницу? — голос Уизли звучал тихо, резонируя с плеском озерной воды вдалеке. — И если ты опять не хочешь втягивать меня во все свои дела, то так уже не получится.       Вандербум медленно перевела на него взгляд, до боли усталый, с тенями под глазами, которые даже магия не могла скрыть и думала о том, как это дико — вот так стоять здесь, в этом замке, на этом балконе, и разговаривать с ним о вещах, которые она никогда не планировала обсуждать ни с кем, кроме собственного Я. Всё произошло нелепо и случайно — сначала Геката, потом её собственный язык, потом этот дурацкий дневник. А про Хранительницу он вообще не должен был знать.       — Да, не хочу, — сказала та едва холодно, поправив плотный шарф на шее. — Я и так ещё многое тебе не рассказала.       Джордж потрясенно вскинул брови. Его физиономия, освещённая луной, стала чуть напряжённее, и Вандербум, поняв, что за ошибку она только что совершила, обреченно вздохнула, прикрывая глаза.       — И что же?       Рейна задумалась, перебирая в голове те куски своей жизни, какие он знал лишь смутно, и те, о которых не знал вовсе. Она рассказала ему о своём возрасте, о Древней магии, о Хранителях, и как так вообще получилось, что уснула мертвым сном — пусть и сумбурно, ибо времени перед отъездом сюда вообще не оставалось. Но про Эленору, точнее, про то, что произошло на самом деле — про её причастность к пропаже, про то, как она позволила Краучу приблизиться к ней, — она не говорила. Про Барти Крауча, про их сделку, про то, что между ними было, — молчала. И про Гермеса, и про послания, и про то, кто он — Джордж — на самом деле для этого мира, не знала, как сказать.       — Нет, — пожав плечами, ведьма отвернулась, уставившись в темноту, и думала о том, как легко было бы сейчас просто уйти. Сказать, что устала, что хочет спать, и оставить его стоять здесь, на этом балконе, — я пока не могу подобрать слова.       Но Джордж не дал ей уйти — рука, тёплая, уверенная, перехватила её запястье, и ведьма ощутила, как его пальцы слегка сжались.       — Иди сюда, ну? — Уизли потянул её на себя, и Рейна, не сопротивляясь, шагнула вперёд. — Хоть что-то?       Его руки сомкнулись вокруг женского стана, и Вандербум впитала всё напряжение, что носила та в себе последние две недели. Она почти неохотно обняла его в ответ, чувствуя, как худые холодные пальцы зарываются в рыжие волосы, мягкие, чуть влажные от вечерней сырости, и в этом жесте, таком простом, таком человеческом, было что-то спасительное.       И вдруг в голове мелькнула мысль — Обливиэйт. Она могла бы стереть ему память. Сделать так, чтобы младший близнец Уизли, а потом и старший, забыл всё, что узнал за эти девять месяцев. Забыл, кто она такая на самом деле. Забыл про дневник, который читал по ночам, перелистывая страницы с её откровениями, как запретный плод. Забыл про рога, про Хранительницу, про… всё?       Рейна закрыла глаза на мгновение, и мысль, ядовитая, соблазнительная, разлилась по венам медленным, тягучим ядом. Как было бы просто. Одно слово, один взмах палочки, и всё это исчезло бы, как сон. Не было бы больше его странных, выжидающих взглядов, от которых у неё внутри всё переворачивалось. Не было бы его. Пустота там, где раньше был Джордж, и это казалось почти облегчением — чужим, неправильным, но таким желанным.       Вандербум не умела быть той, кого любят, и не хотела учиться. Но присутствие Уизли, смех, руки на её плечах — всё это было таким тёплым, таким живым, что она, вопреки всем своим правилам, позволяла себе растворяться в этом тепле, чтобы потом снова собрать себя по кусочкам, как разбитую вазу, и поставить на полку, снова и снова.       Стереть ему память. Сделать так, чтобы он забыл, что они когда-либо встречались, или чтобы он думал, что Рейна просто одна из его однокурсниц, с которой он не говорил и двух слов. И всё бы вернулось на круги своя. Она снова была бы одна, в своей тишине, в своей пустоте, в своём мире, где никто не знал, кто она такая. Это было бы правильно. Это было бы безопасно.       Но Джордж обнял её сильнее, зарываясь носом в черные волосы, и обогревающее дыхание коснулось кожи, и Вандербум, проникнувшись этим прикосновением, вдруг пришла в себя. Слова застряли где-то в горле, и ведьма поняла, что пока не сможет этого сделать. Рука, до этого уже начавшая движение к палочке, замерла на полпути. Пальцы дрогнули, потом медленно опустились вдоль тела, и Рейна, чувствуя, как пустота, которая ещё секунду назад казалась такой желанной, начинает заполняться чем-то другим — страхом, надеждой и тем, что она не могла назвать, — позволила себе выдохнуть. Прохладный осенний воздух наполнил лёгкие, смешиваясь с запахом его одежды, и в этом вдохе, таком простом, таком естественном, она почувствовала, что, может быть, всё не так плохо, как она думала изначально.       — По Хранительнице пока что ничего нет, — устало произнесла та. — Преподаватели будут за ней наблюдать, а я постараюсь втереться к ней в доверие.       — Ты? — переспросил Уизли вздернув бровь и расходясь в хохоте. — В доверие?       — Очень смешно, — Рейна наигранно отклонилась назад, фыркая.       Джордж, не выдержав, рассмеялся еще больше, притягивая её к себе обратно. Тихо, почти беззвучно, но в этом смехе, который вырвался из него, как из пружины, было столько искренней, почти мальчишеской радости, что Рейна почувствовала, как уголки её губ предательски дёргаются, пытаясь сложиться в улыбку.       — А про другое? — спросил, когда смех стих. — Что расскажешь?       — Не сейчас, — Рейна отрицательно покачала головой. — Совсем неподходящее время и место. И я сама виновата, что сказала это.       — У тебя с завтрашнего дня начнётся работа? — Джордж вздохнул — наигранно, с театральным надрывом, — и плечи чуть опустились. — И как там, много всего?       — Что-то типа того, — Вандербум кивнула, пока внутри поднималась привычная, ровная волна усталости. — Мне дали ещё ассистирование на Астрономии у Авроры, кхм, точнее у Синистры. Так что свободного времени будет немного.       — Ого, какая важная, учителей по именам уже называешь, ай-яй-яй, а дальше что? — Джордж издевательски нахмурился. Его взгляд, до этого рассеянный, скользнул по её лицу, и в нём было столько попытки понять и столько нежелания смириться, что Уизли тут же попробовал стушеваться. — У тебя не будет таких свободных минуток?       — Не будет, представь себе. Тем более, — добавила ведьма, недовольно прищурившись, — нам нельзя по соображениям защиты от Амбридж таскаться вместе. Мне кажется, она сможет в это вцепиться.       Джордж склонил голову набок, как он делал всегда, когда решал сложную задачу или придумывал очередную шалость:       — Тогда прогуляемся?       Рейна вскинула бровь. Её взгляд, усталый, но настороженный, скользнул по его лицу.       — По замку? — переспросила она.       — По лесу, — на этот раз в его голосе послышалась почти мальчишеская уверенность. — Тебе там было спокойно, нет?       — Сейчас? — переспросила ведьма, задумавшись. Она вспомнила тот весенний вечер перед уроком астрономии, когда они лежали на поляне под дриадным деревом, и девушка чувствовала, как напряжение уходит, растворяется в тёплом, живом воздухе, как страх, который та носила в себе годами, начинает отступать.       Джордж кивнул. В его взгляде не было ни тени сомнения.       — Ага.       Дело было вечером, делать было нечего — так сказать. Они кое-как пробрались по коридорам, обходя факелы и замирая у каждого поворота, пока шаги не стихали где-то в глубине замка. Тени колонн сливались с их тенями, и тишина, которая окутывала их, была густой, как вода, и в ней они двигались, почти как призраки, не оставляя следов.       Лес встретил их прохладой и запахом сырой земли, прелых листьев и той особенной, осенней свежести, которую не спутаешь ни с чем. Ноги утопали в мягком мху, а ветки, низко нависающие над головой, цеплялись за мантии. И вот они остановились у старого, странно изогнутого дерева. Одна из его ветвей, толстая, узловатая, встречала их приветствием, и Вандербум подошла к стволу, проводя рукой по грубой, шершавой коре. Джордж остановился в нескольких шагах позади неё, не нарушая тишины, и Рейна, не оборачиваясь, кажется, почувствовала, что он улыбается.       Опускаясь на траву у самого ствола, под той самой веткой, Рейна села, осязая, как влажная земля принимает её вес, как трава щекочет ладони, и подняла голову. Небо было чистым, усыпанным звёздами — они горели ярко, холодно, словно осколки разбитого стекла, которые кто-то разбросал по чёрному бархату. Время оказалось не таким уж и поздним — около десяти, но здесь казалось, что часы остановились.       — Я же не рассказываю не потому, что не хочу или скрываю от тебя, — сказала Вандербум тихо, сглотнув вязкую слюну. — А потому что хочу защитить.       Джордж хмыкнул, не поворачивая головы. Он сидел рядом, чуть откинувшись назад, опираясь на руки, и смотрел на неё с лёгкой, задумчивой улыбкой.       — И от кого? — спросил Уизли слегка насмешливо, с искренним любопытством. — От себя?       — В том числе.       Повисла пауза. Ведьма не знала, что ещё добавить, и, кажется, младший близнец Уизли не знал, что спросить. Джордж опустился на траву, вытянувшись во весь рост, и закинул руки за голову, уставившись в бездонное осеннее небо.       — Слушай, — призадумавшись, он ненароком вспомнил общую фотографию слизеринцев висящую в зале Кубков, — а вот эта твоя внешность на старой фотографии…       Рейна заметно напряглась, да так, что скулы свело, а желваки на лице заходили ходуном. Её взгляд, до этого расслабленный, вдруг стал колючим, и она, не оборачиваясь, услышала, как Джордж резко оборвал самого себя на полуслове.       — Понял, — сказал тот тихо. — Не буду.       Вандербум выдохнула медленно и полностью опустилась на траву рядом, чувствуя, как холодная земля принимает её тело, да уставилась в небо, где звёзды горели так же ярко, как и минуту назад. Приулыбнувшись краешком губ, она спросила, чуть повернув голову в сторону:       — И что это такое? Сначала балкон, теперь эта поляна. Ты пытаешься меня так расположить?       — Может быть, — в интонации зазвенели весёлые чёртики. Уизли замолчал, и Рейна ощутила, как его взгляд скользнул по её лицу. Джордж добавил уже серьёзнее, без тени улыбки: — Ладно… не очень. Просто тебе нравились эти места. И я думаю, что тебе было очень плохо этим летом. Может, здесь станет лучше. Хотя бы немного.       В тишине, что повисла между ними, было столько всего — и благодарность, и усталость, и тот самый, почти забытый свет, который она так боялась впускать в свою жизнь. Приятный огонёк таился в груди. Вандербум снова перевела взгляд на небо:       — Спасибо. Стало.       Рейна потёрла глаза — усталость навалилась внезапно, как тяжёлое одеяло, которое сбрасываешь с себя только ненавистным холодным утром. Веки слипались, и она, не сдержавшись, зевнула, прикрывая рот ладонью. Джордж хмыкнул, переворачиваясь на бок, подпирая голову рукой. Его лицо в свете звёзд казалось чуть насмешливым, но в этой насмешке не было злости — только лёгкость, да мимолетное поддразнивание.       — Мама говорила, тереть глаза нельзя, — произнёс Уизли с наигранной серьёзностью. — Испортишь зрение.       — Слушай свою маму, — отозвалась Вандербум, опуская руки на грудь. — Прекрасная женщина.       — А кстати, — он чуть приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. — Что она тогда тебе сказала? Ну, после собрания Ордена. Я помню, она увела тебя на кухню, а мне потом выдала что-то вроде «Не общайся с мисс Вандербум, ты будешь её только отвлекать» и всё в таком духе.       Рейна задумалась. Трава под пальцами была влажной, и она машинально сорвала несколько травинок, разминая их в пальцах, чувствуя, как по ним разливается горьковатый сок.       — Ну, — начала ведьма, подбирая слова, — она начала с того, что я не должна к тебе приближаться.       Джордж напрягся — плечи чуть поднялись, застыли пальцы, лежащие на траве.       — Но она потом извинилась за резкость, — продолжила Рейна. — Да и понять её можно. Она сказала, что я тебе нравлюсь, но это неправильно. Она не запрещала нам общаться, но… «столетняя ведьма в друзья семнадцатилетнему мальчику не годится».       Очередная тишина повисла над ними, густая и тёплая. Глядя в небо, где звёзды медленно смещались за кронами деревьев, Вандербум вздохнула. Где-то далеко, за лесом, собирались первые осенние тучки, медленно наползая на лунный свет, и он, серебряный, дрожащий, ложился на их лица, размывая границы.       Кажется, молчала Рейна слишком долго, да так, что Джордж придвинулся ближе, практически вплотную, подпирая голову кулаком. Его лицо оказалось совсем рядом, парень чуть склонил голову набок, словно спрашивал: «Ну?», и пальцы коснулись её ноги — кончиками, через ткань мантии, от берда вниз.       Рейна следила за его рукой, чувствуя, как от этого касания по телу пробегает дрожь. Она сглотнула, и заговорила хрипло:       — Только не за коленку.       Джордж на эту недалекую просьбу лишь прищурился. В его глазах мелькнул слабый огонёк — дьявольский, игривый, не сулящий ничего хорошего в этот самый момент. Юношеские пальцы, быстрые, уверенные, скользнули по ноге, легко приподняли край юбки, прошлись по гладкой ткани колгот, и остановились под коленом, у самой чашечки.       Нога рефлекторно вырвалась из его хватки, но Джордж сжал пальцы, не давая Рейне сбежать. Его ладонь легла на ногу, и потянула на себя, заставляя её перевернуться на бок. Рейна почувствовала, как земля под ней качнулась, и вот они уже лежали лицом к лицу, почти соприкасаясь носами, и его улыбка, широкая, торжествующая, была видна даже в полумраке, рука всё ещё сжимала колено, и расстояние между ними было таким маленьким, что ведьма слышала, как бьётся чужое сердце.       Внезапно Джордж отдёрнул руку — нитка, тонкая, почти невидимая, зацепилась за его палец и натянулась, угрожая порвать ткань юбки. Вандербум, заметив это, спокойно взяла его ладонь в свои, бережно, не торопясь, распутала петлю, освобождая нитку от его пальцев, никак не наоборот. Ткань юбки чуть дрогнула, когда нить освободилась, и Рейна, не глядя на Уизли, принялась крутить её.       — Тянется нить — не порвать, не разрубить, — тихо зашептала та, перекручивая черную нить между указательным и средним. — Веретено кручу, гладко сучу. Как раз на петлю. Моё слово первое и второе, твоё — никакое.       — Петля от тебя, — лёгкий, чуть насмешливый голос нарушил тишину, — это тоже объятия. Плети, убивай, я приму все проклятия. Ну как, в рифму? Оно сбудется?       Рейна закатила глаза, разжимая пальцы, и нитка, освободившись, упала на траву, исчезнув в темноте. Потом ведьма подняла руки, как будто снимала с него слова, которые он только что произнёс, — провела ладонями по воздуху, от его лица в стороны, разгоняя невидимые облака.       — Ты дурак?       Уизли расхохотался. Громко, искренне, откинув голову назад, как будто она сказала что-то невероятно смешное. Смех его, живой, разносился по поляне, и Рейна почувствовала, как уголки её губ предательски дёргаются, пытаясь сложиться в улыбку. Он рванулся к ней, притягивая за бока так, что их лица оказались почти вплотную.       — А щекотки боишься? — спросил он дьявольской ноткой, нахмурившись.       — Нет, конечно.       Быстро, уверенно, пальцы пробежали по рёбрам, по животу, и Рейна, которая действительно терпеть не могла щекотку, дёрнулась, пытаясь закрыться, прижать руки к бокам. Но он был быстрее — его же руки, ловкие, настойчивые, находили самые уязвимые места, и Вандербум, не выдержав, рассмеялась — тихо, прерывисто, пытаясь уворачиваться.       — Отстань! — выдохнула та, пытаясь перехватить его запястья. — Это тупой манёвр.       — Самый эффективный, — отозвался он, не прекращая.       Чувствовала, как пальцы Джорджа скользят по рёбрам, как он притягивает её к себе, уже вплотную, так что не осталось расстояния, только тепло его тела и его дыхание, сбившееся от смеха.       — Нет, ну это уже баловство, — фыркнула Вандербум, высвобождаясь из его хватки и отворачиваясь, подгибая колени к груди.       — Ты ворчишь как бабуля.       Он потянулся за ней, обнимая со спины — руки сомкнулись вокруг и Уизли прижался подбородком к её макушке. Ведьма замерла, чувствуя, как чужое дыхание касается волос, как пальцы, уже такие знакомые, смыкаются у неё на животе.       — Мне всё равно, — Вандербум почувствовала вибрацию у себя на затылке. — Я влюбился в Рейну Вандербум. В дождик.       Рейна замерла. Над ними, сквозь кроны деревьев, пробивался лунный свет, дробясь на тысячи серебряных осколков.       — И ты и так была меня старше, — добавил он с почти небрежной интонацией.       Рейна тихо хмыкнула, разглядывая травинку, которую крутила в пальцах.       — Но не на сто же лет.       — А ты и не на сто меня старше.       — На сто три, — поправила та.       Пауза. Джордж задумался, взвешивая факты на невидимых весах.       — Это уже другое дело, — сказал он наконец с таким глубоким, почти философским принятием, что Рейна не сдержала короткого смешка. — И поверь, это случилось уже после Святочного бала.       Вандербум недовольно фыркнула, не поворачивая головы.       — А как же полёты на метле?       Джордж медленно приподнялся на локтях, заглядывая ей в лицо. В его глазах бегло мелькнула растерянность.       — В смысле? — неуверенно переспросил Уизли.       — Ну, мне казалось, что твоё тело всё сказало само за себя, — Рейна игриво протянула, чуть приподнимая бровь и глядя на него через плечо.       — О, Мерлин, — Джордж прикрыл лицо ладонью, отворачиваясь. — Ты что, почувствовала?       Рейна зашлась смехом. Он вырвался из неё резко, громко, как удар колокола, — и она, не в силах остановиться, откинулась на траву, прижимая ладонь к животу. А ведьма всего-то ткнула пальцем в небо — представьте себе, знать не могла, да и чтобы такое. Она же просто пошутила! В тот вечер полетов на метле единственное, о чем она думала, это то, как бы ей выжить. Джордж попытался накрыть её рот рукой, зажать этот смех, который разносился по поляне и, казалось, будил даже ночных птиц.       — О боги, ты что, избегал меня потому что у тебя…       — Прекрати! — прошипел он, но Вандербум, не унимаясь, перехватила его запястье, оттаскивая от лица.       — А когда мы упали с этого дерева? — её глаза блестели, ловя волну безобразия, витавшую в воздухе. — Тоже?       Джордж, не выдержав, запрокинул голову, и его стон прозвучал так выразительно, что она поняла — да.       — Вандербум…       Но она уже вновь смеялась.       — Нет, а что мне надо было делать? — начал он оправдываться, разводя руками, и в этом жесте было столько смущенного возмущения, что Рейна закашлялась от смеха.       — Ну почему-то в третий раз ты уже знал, что делать, — выдохнула она, и её голос, хриплый, сорванный, прозвучал так вызывающе, что Джордж, не выдержав, наклонился вперед.       Рука, горячая, уверенная, легла ведьме на лицо — пальцы скользнули по холодной щеке, зарылись в волосы у виска, притягивая к себе. Поцелуй был медленным, тягучим, как мёд, стекающий с ложки. Его губы касались её губ с той осторожностью, с какой трогают что-то хрупкое, что может разбиться от одного неловкого движения. Вандербум отстранилась первой, чувствуя, как пульс колотится в горле, и как воздух, который пыталась вдохнуть, застревает где-то между грудью и губами. Она приоткрыла глаза и, глядя на него снизу вверх, фыркнула:       — Пубертатник.       — Пенсия, — парировал Уизли с привычной лёгкостью, что делала их похожими на двух подростков, что только нашли общий язык.       Он снова наклонился к ней, сокращая расстояние между лицами до нескольких сантиметров. Дыхание Джорджа касалось её губ, смешанное с холодным осенним воздухом, от чего по коже побежали мурашки. Поцелуй начался так же, как и предыдущий, но что-то изменилось в нём с самого начала. Вместо нежного касания, он прижался к её губам с уверенной настойчивостью, заставляя приоткрыть рот. Язык скользнул внутрь, касаясь её языка с той уверенной медлительностью, от которой по позвоночнику пробегает студёная дрожь. Пахло от него мятой и осенней сыростью, смешанной с чем-то уютным, что Вандербум пока еще не могла описать словами, но что врезалось в память, как отпечаток пальца на горячей глине. Девичьи тонкие пальцы, до этого лежавшие на его плече, сами собой скользнули выше, зарылись в волосы на затылке, сжали пряди, и ведьма почувствовала, как Уизли выдохнул в её рот — коротко, прерывисто.       Надо было отодвинуться, спросить о чём-то, но она не была в состоянии заставить себя разорвать поцелуй. Его ладонь, лежавшая на талии, сместилась. Пальцы скользнули по ребрам, нащупывая край блузки, и Рейна почувствовала, как его кожа, палящая, чуть шершавая, касается её там, где ткань приподнялась. Прикосновение было воздушным, почти невесомым, но от него по телу разлилась волна — от живота к груди, от груди к шее. Рейна замерла на мгновение, ощущая, как его пальцы проходятся по её бокам, касаясь кожи, оставляя за собой горячие следы, и в голове — словно удар — вспыхнула резкая, болезненная мысль: «нет». Вандербум, поддавшись, отстранилась на сантиметр, но губы Джорджа последовали за ней, и этот жест был настолько простым, что ей стало почти физически больно от осознания того, что она на это соглашается.       Уизли прикусил её нижнюю губу — не больно, скорее вопросительно, проверяя границу, и она, отвечая, скользнула языком по его верхней губе, чувствуя, как он вздрагивает от этого простого, почти невинного движения. Его рука сжалась на её талии, прижимая к себе, и Рейна почувствовала, как его тело наваливается на неё, вдавливая в мягкую, влажную от росы траву. Она использует его. Она использует его, потому что ей одиноко. Потому что она устала. Потому что она слабая. Она делает это не потому, что любит, а потому что не хочет быть одна. Рейна — эгоистка.       Так ведь? Да? Правда ведь?       Пальцы скользнули вниз, по внешней стороне бедра, задирая юбку выше, и Рейна ощутила, как его ладонь ложится на её ногу поверх колготок, сжимая ткань там, где бедро переходило в колено. Это прикосновение было таким же настойчивым, как и его поцелуй, и она, не разрывая губ, провела рукой по его груди, стараясь обрести хоть какую-то опору, чтобы не потонуть в своих мыслях. Ведьма закрыла глаза. На секунду, всего на секунду, позволила себе представить, как всё это выглядит со стороны: она — столетняя ведьма, которая прошла через смерть и недо-воскрешение, через кровь и магию, и сейчас лежит на сырой земле под деревом, позволяя мальчишке целовать её, потому что ей страшно.       Джордж отстранился — только на мгновение, чтобы перевести дыхание, — и карие глаза, тёмные, расширенные, смотрели в ответ со смесью желания и растерянности, от которой внутри застыло неподдельное беспокойство. Его ладонь всё ещё лежала на её ноге, и он, не отводя взгляда, медленно, вновь проверяя, позволит ли она теперь уже такое, провёл пальцами вверх — от колена к внутренней стороне бедра, поднимая край юбки, касаясь слегка теплой кожи там, где колготки заканчивались и начиналось бель…       Треск.       Звук разорвал тишину, как сухую ветку, которую переломили пополам. Рейна и Джордж замерли одновременно — его рука, только что скользившая по её бедру, застыла на полпути, её пальцы, сжимавшие его плечо, разжались. Дыхание, ещё минуту назад сбившееся, резко выровнялось, и они, не сговариваясь, отстранились друг от друга.       — Белка? — прошептала Рейна, вглядываясь в темноту.       — Нихера себе белка, — отозвался Джордж.       Вандербум приподнялась на локтях, всматриваясь в кусты, что чернели за деревьями. Тени, как живые, шевелились в темноте, и она, не раздумывая, сунула руку в зачарованный карман юбки, нащупывая палочку. Пальцы сомкнулись на гладкой, тёплой древесине, и она, уже готовая к тому, что из темноты выскочит что угодно — от кабана до Пожирателя Смерти, — замерла, прислушиваясь.       В кустах снова что-то шевельнулось. Рейна вскинула руку, и её голос, резкий, прорезал тишину:       — Акцио.       Послышался визг — девичий, пронзительный, который мог бы разбудить всех мёртвых, если бы они не были так далеко от Хогвартса. Из кустов, словно кролик из норы, вылетело маленькое, испуганное тело, и Рейна, уже успев среагировать, дёрнула Джорджа за рукав:       — Лови.       Джордж, не задавая вопросов, поймал. Его руки сомкнулись на запястьях девочки, и та, повиснув в воздухе, на мгновение замерла, как будто её только что выдернули из другой реальности. Он выпустил её на землю, и та, пошатнувшись, сделала шаг назад, пытаясь обрести равновесие.       — О Мерлин, — выдохнул он, разглядывая её. — Первогодка.       Рейна, не опуская палочки, прошептала «Люмос», и кончик зажёгся мягким, голубоватым светом. Она поднесла его к лицу девочки — худой, с испуганными серыми глазами и неровно подстриженными тёмно-русыми волосами.       — Стигвейл? Офелия?       Девочка, которая, казалось, только что готова была разрыдаться, вдруг выпрямилась. На её лице, ещё минуту назад испуганном, появилось то самое выражение, которое Рейна не видела у первокурсников — смесь наглости и попытки казаться старше.       — Вам не стыдно? — заявила она высоко, звонко. — Поляна вообще-то общая. И вы на виду.       Джордж, только что набравший воздух, чтобы сказать что-то, замер. Он перевёл взгляд на Рейну, потом обратно на девочку, и уголки его губ дрогнули.       — Ничего себе ты борзая, — выдохнул Уизли, вскидывая бровь.       Рейна, не обращая внимания на его реакцию, двинулась вперёд, и её голос, низкий, с металлическими нотками, прозвучал почти угрожающе:       — Извини, что? Что ты тут делаешь во время отбоя? Ты понимаешь, что это Запретный лес? И что тебя могут съесть?       Офелия, не моргнув глазом, вздёрнула подбородок — ну совсем как маленькая копия…       — Нет, это вы что тут делаете? — парировала Стигвейл, и её глаза, серые, широко распахнутые, сверкнули в свете палочки. — Со студентом. И вообще, это нормально?       Рейна и Джордж переглянулись. В их взглядах, в этой короткой встрече глаз, было столько всего — и удивление, и растерянность.       — Ты что, следила за нами? — спросила Рейна, и её голос стал на октаву ниже.       — Нет, — ответила Офелия.       — Тогда какого черта ты здесь делаешь одна, в лесу, в такое время? — Рейна, вставая, шагнула ближе. — Хочешь получить выговор в первый день? Не беспокойся, сейчас я его тебе вместе с профессором Флитвиком организую.       — Ну-ну, — Джордж, заметив, как Офелия слегка побледнела, но не сдала позиций, поднял руки в примирительном жесте. — Мисс Вандербум, тише. Мало ли, что случилось? Может, кто-то не сумел разгадать загадку, чтобы зайти в свою гостиную?       Но Офелия, похоже, не собиралась терять своё преимущество. Она выпрямилась и, глядя прямо на Рейну, произнесла с той наглостью, которую можно было бы назвать восхитительной, если бы она не была такой раздражающей:       — А вы тоже хотите получить выговор? По поводу того, что целуетесь ночью в лесу со студентом?       Рейна, уже успевшая встать на ноги, почувствовала, как воздух застревает в лёгких. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли где-то в горле, и из неё вырвался только хриплый, почти беззвучный выдох.       Джордж, заметив, что Рейна вот-вот задохнется от возмущения, быстро шагнул вперёд, размахивая руками:       — Так, так, так, — тот покачал головой. — Офелия, да? Давай разберёмся. Рейна — ассистент преподавателя, но она старше меня всего на два года. В прошлом году мы учились на одном курсе, так что ничего такого. Она просто помогает мне с… ну, с учёбой.       Рейна, чувствуя, как внутри неё поднимается волна раздражения, заставила себя выдохнуть. Она смотрела на Офелию, и в её голове, как молния, пронеслась мысль: Амбридж. Будет всё равно, если узнают другие, скорее всего, они даже ничего не скажут, но если Долорес узнает… Ох, не вызывает она в Рейне доверия. Розовая жаба, которая только и ждет повода, чтобы закопать её ещё глубже, — вот кто был настоящей угрозой. Рейна сжала зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Вот же…       — Может, на сто три?       Вандербум резко перевела взгляд на Офелию, и в её голове появилась догадка, от которой внутри всё похолодело. Она узнала эту манеру речи — колючую, с вызовом, с той уверенностью, которая не вяжется с одиннадцатью годами. Перса научила свою воспитанницу смотреть на мир так, будто она уже всё о нём знает. Рейна сжала зубы, чувствуя, как в груди поднимается что-то раскаленное, почти нездоровое.       Джордж осекся на полуслове. Его рот, только что готовый выдать очередную отмазку, так и остался приоткрытым.       — Ты говоришь как взрослая, — сказала Вандербум тоном металлическим. — Значит, я буду разговаривать с тобой по-взрослому. Это Перса Айгис попросила тебя за мной следить?       Офелия замерла. Её лицо, ещё минуту назад такое вызывающее, вдруг побледнело полностью. Она уставилась на Рейну широко раскрытыми серыми глазами, и в них, в этом взгляде, ведьма прочитала ответ, который не требовал слов.       — Ещё и молчит, — выдохнула Вандербум, потирая лицо рукой, как будто пыталась стереть усталость. — Сначала Перса, теперь эта. Не знаю, чего эта карга тебе про меня наговорила, но если ты будешь лезть, я не посмотрю на то, что ты…       Джордж, не дав ей договорить, вскинул руки:       — Мисс Вандербум, — Уизли замахал руками, — это же ребёнок. Нельзя с ней говорить как с взрослой.       Офелия перевела на него взгляд. Глаза серые, колючие, сверкнули в темноте, и Стигвейл, задрав подбородок, спросила с бессовестностью, которая уже начинала очаровывать:       — Это ещё почему?       Джордж фыркнул. Коротко, почти беззвучно, но в этом фырканье было столько удивления и уважения, что Рейна на секунду забыла о своём раздражении.       — Потому что ты — малявка, — тот пожал плечами. — И тебе не надо слушать ни старушку Персу, ни старушку Вандербум. Хочешь какао? Может, разгадаем загадку когтевранской гостиной вместе и забудем про то, что видели и слышали?       Рейна шикнула, поворачиваясь:       — Ты вообще за кого?       — За тебя, — ответил Джордж, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Но если мы не договоримся с этой маленькой партизанкой, у нас будут проблемы. Так что давай, снизь обороты.       Офелия, которая всё это время молчала, наконец подала голос.       — И как ты вообще догадался, что я не смогла разгадать загадку?       Джордж, услышав это, прищурился. В его глазах мелькнула знакомая лукавинка, коя появлялась у него, когда он знал, что победил.       — Видимо, я Богом поцелованный, — младший близнец Уизли, приулыбнувшись, склонил голову на бок, не заметив, как после этой фразы Вандербум тут же прожгла его взглядом. — Ну так что?       — Я ушла гулять по замку и вышла на улицу, прошлась по поляне и услышала смех, — Офелия отвела взгляд. — Если вы не расскажете, что я гуляла у леса, то и я не расскажу, что видела вас.       — А Персе? — в гласе звучала не угроза, а скорее любопытство.       Её пальцы, маленькие, тонкие, сжались в кулаки, и она, помолчав, ответила тихо:       — Тоже.       Рейна выдохнула. Медленно, с почти осязаемым облегчением, и в этом выдохе было всё — и усталость, и раздражение, и почти забытая благодарность. Ведьма смотрела на Офелию, и в её голове пронеслась удобопонятная мысль: Стигвейл — не враг. Она простая девочка, которую ведьмы Ковена крутят как юлу, передавая из рук в руки. Ещё предстоит разобраться, что там вообще происходит — не так себе Вандербум представляла первое знакомство, со всеми картами на столе. «Втереться в доверие» — ага, да, сто раз.       — Так что за загадка? — кивнув на тропинку, Уизли вскинул брови.       Офелия задумалась, поджав губы. Её глаза на мгновение сузились, как будто она перебирала в голове слова, чтобы произнести их ровно так, как запомнила.       — «То, что знает всё, но не может говорить. То, что хранит тайны, но не может их раскрыть. То, что есть у каждого, но никто не может его найти, пока не перестанет искать. Что это?»       Она выпалила это скороговоркой, как будто боялась, что если скажет медленнее, то забудет. А потом уставилась на Джорджа с той детской серьёзностью, от которой хотелось либо улыбнуться, либо закатить глаза.       Джордж шёл посередине, пропуская Офелию вперёд, и его плечи, до этого расслабленные, чуть напряглись. Уизли замедлил шаг, почесав затылок.       — Ну… — протянул он, оглядываясь на затихшую позади Рейну. — Это сложнее, чем я думал. Ты уверена, что это загадка Когтеврана?       — А ты думал, там будут спрашивать, сколько тебе лет? — парировала Офелия, не оборачиваясь.       Рейна, шедшая позади них, в который раз закатила глаза. Она видела, как Джордж мучительно пытается найти ответ, перебирая в голове все варианты, но каждый раз спотыкался о тупик и сдавался. В итоге, Вандербум не выдержала:       — Это то, что знает всё, но не может говорить — разум. То, что хранит тайны, но не может их раскрыть — память. То, что есть у каждого, но никто не может его найти, пока не перестанет искать — ответ. Это — знание.       Джордж и Офелия переглянулись, и, словно сговорившись заранее, обреченно вздохнули, отворачиваясь.