3. Солнце Кастилии под небом Пуату

      Выезд из Бордо в декабре больше напоминал бегство армии, чем свадебный кортеж. Крики конюхов и грохот колес вязли в пронизывающем до костей тумане. Облаченная в тяжелые меха королева-мать распекала интендантов и самолично проверяла списки провизии и боезапас гвардейцев. Король же, напротив, старался быть невидимым, проскользнул к своей лошади, почти не глядя на жену, и уехал вперед, едва забрезжил рассвет, в сопровождении лишь нескольких псарей и фаворитов.       Рошфор единственный не суетился, сам проверял упряжь ее коней и его присутствие одновременно и успокаивало ее, и пугало… и было что-то еще. Что-то, что мешало ей убрать подаренное им распятие из-за корсажа в дорожные сумки.       До сих пор Анна почти не задумывалась о нем, как о мужчине. Ее учили, что мир делится на равных и слуг, и Рошфор был для нее, как любимая лошадь или фамильный клинок — она могла даже переодеваться при нем, не чувствуя стыда, как не стеснялась бы своей тени. Он был ее наставником, рыцарем веры и короны, и его внимание она считала преданностью долгу.       Теперь же, когда распятие покоилось на ее груди и когда она знала — Рошфор имел дерзость просить ее руки, рискуя головой — Анна начала… замечать. У него было почти изможденное лицо с резко очерченными скулами, льдисто-голубые глаза, длинные пальцы и низкий голос с легкой хрипотцой — как эти пальцы, привыкшие к эфесу шпаги, могли бы коснуться ее плеча? Как этот голос шептал бы ее имя в темноте спальни? Была бы это та же пытка, что с Луи, или Рошфор смог бы заставить ее почувствовать не только боль?..       — Какая мерзость, — раздался грудной голос напротив.       Это прозвучало словно осуждение в ответ на ее мысли, и, внутренне вздрогнув, Анна подняла глаза.       Мария Медичи, укутанная в тяжелые соболя, с брезгливым выражением лица смотрела в окно кареты.       — Этот туман… В Пуату всегда так: сырость, протестанты и дороги, по которым даже свиньям ходить неохота.       Анна промолчала.       — Вы меня слышите, мадам? — острый и подозрительный взгляд королевы-матери скользнул по лицу невестки. — Я говорю, что если мы не прибавим ходу, то до Пуатье доберемся только к полуночи. Возчики ленивы, как кастраты, а мой сын вместо того, чтобы следить за порядком в конвое, предпочел умчаться вперед за каким-то облезлым зайцем.       — Его величество любит охоту, — тихо отозвалась Анна.       — Мы в нескольких лигах от армии мятежников, а он играет в лесного бродягу, — Мария недовольно поджала губы.       Карета подпрыгнула на ухабе и распятие больно впилось в ложбинку между грудей Анны. Она бросила быстрый взгляд в окно — Рошфор ехал на том же месте — неподвижный, прямой, в черном плаще похожий на мрачного ангела-хранителя.       — Когда мы будем в Париже? — спросила инфанта.       — Не раньше мая, если принцы не перекроют Луару, — фыркнула Медичи. — Нам придется зимовать в замках по пути… в Сен-Жермене или Блуа. Надеюсь, там хотя бы дрова сухие.       Франция нравилась Анне все меньше и меньше.       В Испании само слово «король» вызывало у подданных священный трепет, здесь же Луи был лишь одним из игроков на доске, и далеко не самым сильным. Кроме того, что король практически боялся матери, теперь здесь было две королевы, и из них Анна была лишней — свекровь не собиралась не то что отдавать бразды правления, но даже видеть в ней личность. Страну разрывали на части гугеноты и мятежные принцы, ее испанская свита таяла, французы смотрели на нее с любопытством и недоверием, а муж предпочитал общество собак и соколов, и если бы не Рошфор, Анна осталась бы в полном одиночестве.       А еще здесь было чертовски холодно.       Она поняла это в первые же дни, но зимой все стало еще хуже. В Мадриде и Эскориале солнце ослепительно сияло даже в январе, мороз пах снегом с гор Гвадаррамы и зима была короткой. Французский же холод оседал на коже промозглой влагой, дни казались бесконечными сумерками, туман лип к лицу, превращая прическу в мокрые пакли, а камни замков, где они останавливались на ночлег, казались насквозь пропитанными ледяной водой.       — В Мадриде сейчас солнце, — негромко произнесла она.       — Но вы не в Мадриде, — Медичи не оторвалась от разглядывания своих пухлых рук, унизанных перстнями. — Привыкайте.       Анна снова взглянула на едущего снаружи Рошфора — на его ресницах осели мелкие капли тумана.       — Я хочу проехать часть пути верхом, — сказала она.       — В такой холод? — королева-мать подняла брови. — Испанская кровь слишком горяча? Что ж, воля ваша, но если подхватите лихорадку, не ждите, что я буду сидеть у вашей постели с припарками.       Подумав, что в случае лихорадки меньше всего хотела бы видеть у своей постели свекровь, Анна молча кивнула ей и постучала в стенку кареты, подавая знак к остановке.       Рошфор был у подножки еще до того, как лакей успел спрыгнуть с запятков, и с прежней учтивостью протянул Анне руку. Несмотря на холод, его ладонь была обжигающей, и он держал ее руку чуть дольше, чем того требовал этикет.       — Здесь очень скользко, мадам. Будьте осторожны.       Подошвы ее тонких туфель мгновенно пропитались ледяной грязью. Рошфор смотрел на нее сверху вниз, с тревогой изучая ее лицо.       — Вам не следует этого делать, — тихо произнес он на испанском. — Леса сейчас неспокойны.       — Оставьте свои страхи, граф, — Анна вскинула подбородок, также переходя на испанский. — У меня есть вы. Разве этого недостаточно?       Ее кобыла нетерпеливо прядала ушами, чуя запах близкого леса.       — Я буду ехать рядом, — Рошфор помог королеве сесть в седло и на мгновение сжал ее ступню, поправляя стремя.       Анна пришпорила лошадь, наслаждаясь тем, как холодный ветер бьет в лицо, выметая из головы остатки голоса Марии Медичи. Граф следовал за ней, как тень.       — Будьте начеку, мадам, — он непрестанно осматривал серую кромку леса. — Здесь каждый второй замок принадлежит гугеноту, а каждый первый крестьянин готов всадить вилы в спину королевскому гвардейцу просто за то, что тот говорит на латыни.       Гугеноты… Анна крепче сжала поводья. Ей рассказывали ужасные истории о том, как эти еретики врываются в храмы, разбивают статуи Девы Марии и топчут распятия. Именно из-за них Франция была расколота, потому что Луи позволял этой ереси существовать в своих границах, тогда как ее отец давно бы отправил их всех на костер.       — У принца Конде, — продолжал граф, — есть деньги протестантской Англии и пушки Ла-Рошели. Если его люди захватят вас… — он поджал губы, не продолжая.       — Вы преувеличиваете, — возразила Анна. — Здесь тысячи солдат.       — Которые растянулись на пять миль по этой грязи. Гвардейцы короля впереди, полк королевы-матери — позади… Между каретой и авангардом — пустота. Один залп из-за тех вязов, и кони падут, преграждая путь.       — Почему же Луи оставил нас? — с долей обиды спросила королева.       Рошфор горько усмехнулся.       — Его величество предпочитает не замечать проблем, пока они не начнут стрелять ему в спину. Он верит, что его присутствие здесь излишне, раз за порядок отвечает его мать, а ей выгодно, чтобы вы были напуганы. Испуганная женщина послушнее.       — Я не напугана, — нахмурилась Анна. — Я устала и меня все раздражает, но я не боюсь.       Немного она все же боялась, но признаваться в этом не хотела, да и раздражения вперемешку с усталостью действительно было больше, чем страха. Анне казалось, что если бы сейчас из-за тех самых вязов выскочил отряд гугенотов, она бы не метнулась убегать, а закричала бы на них, осыпая проклятиями,       Рошфор на мгновение отвлекся от созерцания лесной чащи и посмотрел на нее с мрачным восхищением.       — В вас говорит кровь Габсбургов, и это именно то, за что я… — он осекся. — За что ваш отец так высоко вас ценит. Гнев — лучшее лекарство от страха. Будьте злой, мадам. Будьте высокомерной… Но, заклинаю вас, не будьте беспечной.       — О чем вы? — насторожилась Анна.       Он выхватил пистолет из седельной кобуры, проверил кремень и снова убрал его, не сводя глаз с поворота дороги.       — Нам нужно проскочить этот участок до того, как туман станет окончательно непроглядным.       Вдруг лошадь Анны резко вскинула голову и захрапела, пятясь боком. Из чащи донесся странный звук — не то стон дерева, не то лязг железа.       — Рошфор…       — Скачите! — рявкнул граф.       В ту же секунду из леса грохнул выстрел.       Мир превратился в смазанное пятно серого и коричневого. Анна едва успела услышать крик Рошфора, заглушенный топотом копыт, но остановить лошадь не смогла — та, закусив удила, понеслась прочь от дороги, ломая хрупкие ветки кустарника.       Королева вцепилась в гриву, понимая, что седло вот-вот соскользнет.       Если она упадет…       Господи, это будет так нелепо! Сломать шею по пути в Париж, когда после свадьбы прошло чуть больше трех недель! Когда она едва успела примерить титул королевы Франции, когда она еще не успела доказать Марии Медичи свою силу…       Анна зажмурилась, чувствуя, как кобыла уходит в крутой вираж.       Сейчас… это будет больно? Должно быть на секунду… если повезет, а потом станет все равно.       Вместо того, чтобы шептать смиренное «In manus tuas, Domine…», в ее голове вдруг зазвучали самые черные ругательства, подслушанные когда-то у конюхов Эскориала — она проклинала этот скользкий французский лес, Марию Медичи с ее соболями, Луи с его охотой… отца, который обменял ее на зыбкий мир с северными варварами, брата, который остался в солнечном Мадриде, пока она замерзала в этой серой пустоши, Рошфора, который подарил ей этот проклятый крест и обещал защиту, но не смог остановить эту чертову лошадь…       Седло окончательно уходило из-под нее, холодный воздух свистел в ушах… и вдруг мир перестал падать. Вместо удара о землю она почувствовала резкий рывок — чьи-то руки выхватили ее из пустоты.       — ¡Despacio, señora!       Она открыла глаза и поняла, что стоит, прижатая к груди молодого человека в плаще гвардейца.       — Вы живы, мадам, — произнес он по-французски.       Он ее касался?       В Эскориале до инфанты могли дотрагиваться только фрейлины определенного ранга, и то лишь через слои тончайшего шелка. Единственными мужчинами, которые касались ее, были отец и братья, но даже их объятия были скорее церемониальными. Единственным же посторонним, чье прикосновение она допускала — и то лишь к ладони или локтю для поддержки — был Рошфор, а этот незнакомый гвардеец держал ее за талию… но во Франции это не считалось оскорблением. В этой проклятой холодной стране, где она была не Помазанницей Божьей, а просто женщиной…       — ¡No me toques! — ее крик эхом отразился от заиндевевших стволов деревьев и она резко оттолкнула его, едва не потеряв равновесие на скользкой хвое. — ¡Puta Francia! ¡Puta nieve! ¡Puto Rochefort! — сорвав с головы безнадежно испорченную шляпку, Анна с яростью швырнула ее в грязь. — Ненавижу этот лес! Ненавижу эту лошадь! Ненавижу этот холод! И вы! Как вы смеете… хватать меня?       — Мадам, — мягко произнес он. — Простите скромному слуге его дерзость, но у меня был выбор: нанести оскорбление вашему величию или позволить этому оврагу забрать вашу жизнь.       Анна фыркнула, чувствуя, что ее трясет.       — Вы не имели права… Никто не имеет права.       — Безусловно, мадам, — он склонил голову в изящном поклоне. — И если мое спасение для вас тяжелее, чем была бы гибель, я готов нести эту вину до конца своих дней.       Королева невольно пошатнулась, и гвардеец инстинктивно качнулся вперед, чтобы снова ее поддержать, но тут же замер, поймав ее дикий предупреждающий взгляд.       — Ваша шляпка, мадам, — вместо этого он медленно опустился на одно колено, поднял из грязи комок фетра и перьев и, достав белоснежный платок, принялся счищать с него сор.       — Откуда вы знаете мой язык? — спросила она, стараясь, чтобы голос перестал дрожать.       — О, мадам… — гвардеец поднял на нее глаза. — Латынь — язык небес, французский — язык королей, но испанский — язык, на котором говорят с Богом.       Стоило признать, говорил он хорошо, и она совершенно зря на него набросилась — он же действительно спас ей жизнь.       — Как вас зовут? — спросила Анна.       Он медленно выпрямился, держа ее шляпку так бережно, словно это была корона.       — Рене д’Эрбле, мадам. Мои братья по оружию называют меня Арамисом.       — Шевалье д’Эрбле, — медленно произнесла она, пробуя французское имя на вкус. — Вы спасли королеву Франции. Это не останется без награды.       — Моя награда — то, что вы стоите предо мной, живая и невредимая, и я имел счастье слышать вашу гневную речь, — на его губах промелькнула тень восхищенной улыбки. — Поверьте, ярость принцессы Габсбургской — зрелище, которое стоит десяти лет службы в самом глухом гарнизоне.       Анна поджала губы, пытаясь скрыть тень ответной улыбки и уже не зная, как на него злиться. Он спас ее, он был вежливым и он был… неприлично хорош собой. У него были густые темные волосы и глаза цвета крепкого каштана, тонкая бородка подчеркивала волевой подбородок и чувственные губы, и даже грязный гвардейский плащ сидел на нем так, словно был сшит лучшим портным Парижа.       Тишину поляны разорвал треск ломающихся ветвей. Рошфор вылетел из зарослей и спрыгнул с коня, едва не потеряв равновесие.       — Прочь! — его голос сорвался на хриплый лай и в мгновение ока обнаженная сталь шпаги оказалась у горла Рене д’Эрбле. — Отойди от ее величества, или я пригвозжу тебя к этому дереву!       Рене лишь слегка приподнял бровь, глядя на острие шпаги с видом знатока, оценивающего качество стали.       — Боюсь, вы опоздали. Ее величество уже спасена, а еще, если не ошибаюсь, крайне недовольна качеством здешних дорог.       — Ты смеешь рассуждать о чувствах ее величества? — почти зарычал Рошфор. — Кто дал тебе право судить, что испытывает дочь короля Испании?!       — Ее величество сама дала мне это право, — невозмутимо отозвался Рене. — Она была в ярости, и… значительная часть ее праведного гнева была адресована именно вам.       Лицо графа пошло пятнами.       — Да как ты смеешь! Ты не имеешь права даже помнить ее слова!       — К сожалению, у меня слишком хорошая память на прекрасное, — мягко ответил Рене. — И… если бы не я, ее величества уже не было бы здесь. Вместо того чтобы метать гром и молнии, вам следовало бы возблагодарить Небо за то, что я оказался на ее пути.       — Ты… ты смеешь… — не находя больше слов даже для оскорблений, Рошфор шагнул вперед.       — Прекратите, граф! — повысила голос Анна. — Шевалье д’Эрбле прав! Вы обещали моему отцу защищать меня, и что же? При первой же опасности вы теряете управление, теряете меня и, судя по всему, теряете рассудок!       — Мадам, я… я преследовал стрелка, я не мог допустить… — голос Рошфора предательски дрогнул.       — Моя лошадь неслась к обрыву, и если бы не шевалье, которого вы сейчас пытаетесь убить за его доблесть, вы бы сейчас везли королю мой труп! — отрезала Анна. — И как бы вы оправдывались перед его величеством? Ссылались бы на туман и плохие дороги? Вы позорите себя и свой мундир! Вместо того чтобы выказать уважение человеку, совершившему подвиг, вы ведете себя как ревнивый лакей!       В его взгляде полыхнула такая невыносимая смесь обожания и боли, что в иное время Анне стало бы не по себе — но не сейчас. Арамис сохранял на лице выражение вежливого сочувствия, но в глубине его каштановых глаз явно плясали чертики.       — Уберите шпагу! — приказала королева. — Это приказ.       Рошфор опустил руку так медленно, словно клинок весил целую тонну.       — Шевалье д’Эрбле, — Анна перевела взгляд на гвардейца. — Я не забуду того, что произошло на этой тропе и найду способ отблагодарить вас.       Рене изящно поклонился, прижав шляпу к груди.       — Ваше спасение, как я уже сказал — единственная награда, к которой я стремился, мадам, но я буду ждать знака вашего внимания как высшей милости.       Анна резко развернулась к Рошфору — тот все еще стоял неподвижно, бледный, с помертвевшим взглядом, словно его только что лишили права на существование. Не дожидаясь помощи, она сама схватилась за луку седла. Граф встрепенулся и бросился поддержать ее, но она уже была верхом, и, ударив лошадь хлыстом, пустила ее в галоп по размокшей лесной дороге, оставляя обоих мужчин позади.       Амазонка королевы мелькнула среди серых стволов и скрылась в тумане. Граф медленно вложил шпагу в ножны и сделал шаг к Арамису.       — Не обольщайся, щеголь, — прошипел Рошфор. — Ты коснулся того, к чему не имел права прикасаться. Считай, что с этой секунды ты ходишь по земле в долг.       Арамис чуть приподнял бровь — он видел многих храбрецов и многих безумцев, но этот человек, похоже, сочетал в себе и то, и другое.       — Мир велик, — ответил он с той же улыбкой. — Но я всегда к вашим услугам. После вечерней мессы, разумеется.       Рошфор не ответил — резко развернулся, вскочил в седло, вонзил шпоры в бока скакуна и сорвался с места в карьер, догоняя Анну. Очевидно, это для него было важнее, чем убивать королевского гвардейца.       «Ты коснулся того, к чему не имел права прикасаться»… не «ее величества» или «Помазанницы»… Он пошатнулся, когда она назвала его «ревнивым лакеем» и даже не нашелся, что ответить… Смотрел на нее с мукой и обожанием, и, наконец, оставил его, Арамиса, живым, спеша вслед за королевой…       Да он же влюблен в нее, и влюблен так, что эта страсть больше походила на медленный яд или вериги, словно в его мире не было места политике, королю или Франции — только эта женщина, ради одного взгляда которой он был готов сжечь весь мир и взойти на костер сам.       Арамис подумал, что понимает его — юная королева была прекрасна. Она не была похожа на хрупких фарфоровых кукол французского двора, в ней чувствовалась порода, высокая кастильская кровь, что придает лицу алебастровую бледность. На фоне этой белизны ее губы казались вызывающе алыми, а глаза — огромными и глубокими, растрепанные волосы цвета темного золота с медным отливом выбились из-под испорченной шляпки и влажными прядями липли к вискам, изящные черты лица светились одухотворенной красотой…       Но как она метала молнии!       Он ожидал увидеть перепуганную девочку, думал, что когда она поймет, что спасена, расплачется от страха или впадет в приличествующий случаю обморок, но она не то что не испугалась — она прокляла все вокруг, в своей ярости похожая на ангела мести со страниц Ветхого Завета.       Рошфор был обречен — нельзя каждый день смотреть на такое солнце и не ослепнуть. За свою жизнь Арамис не раз оказывался на волоске от смерти — на полях сражений, в темных переулках и на дуэлях, но его впервые хотели убить просто за то, что он стоял рядом с кем-то, и это придавало случившемуся вкус редкого вина.       Ее благодарность за спасение не была бы обычным кошельком с золотом или продвижением по службе, и он ждал обещанного не ради выгоды — знак внимания от женщины, которая ругается как испанский кабальеро и смотрит как святая с полотен Тициана, стоил многого.       Пожалуй, это стоило того, чтобы рискнуть.