4. Прирученный волк

      К тому моменту, как кортеж достиг Лоша, декабрьское небо налилось свинцом. Земля промерзла до трещин, деревья, лишенные листвы, стояли вдоль дорог, как обгоревшие скелеты, стены замка были покрыты потеками сырости и пятнами лишайника, и Анна в который раз поежилась.       Вокруг замка расстилалась долина Эндр — белесое мертвое море тумана, из которого торчали верхушки сосен. Река у подножия холма не замерзла полностью и по ней неслись грязные льдины, скрежеща о камни быков моста. Завывание ветра в бойницах походило на стоны узников.       Внутри пахло старой пылью, горелым деревом и неистребимой сыростью подземелий. Каменные плиты пола были такими холодными, что холод пробирался сквозь мех сапожек, факелы в железных кольцах на стенах коптили, отбрасывая длинные дрожащие тени, узкие окна едва пропускали серый дневной свет. За окнами во мгле едва виднелись костры гвардейского лагеря.       Мария Медичи сразу распорядилась затопить камины в королевских покоях, но Лош был слишком велик, чтобы его можно было согреть парой охапок дров.       За пределами круга света в тенях терялись тяжелые гобелены и высокая кровать под балдахином.       — Добро пожаловать в одну из колыбелей французской монархии, мадам, — произнес Рошфор, помогая Анне снять плащ.       После скандала в лесу он вел себя так, словно совершил тяжкое преступление и теперь пытался искупить его удвоенной заботой, одновременно срывая злость на подчиненных — Анна видела из окна кареты, а затем и в замке, как Рошфор придирался к каждой пылинке на мундире и к каждой неверно сточенной шпоре. Гвардейцы обходили его за десять шагов. Особенно это касалось Рене — Рошфор ни разу не произнес его имени, но когда шевалье д’Эрбле оказывался в поле его зрения, рука графа непроизвольно ложилась на эфес шпаги.       — Вы дрожите, — продолжил он. — Я велел принести в ваши покои горячего вина с корицей. И… я лично проверю засовы на ваших дверях. В Лоше старые замки, они ненадежны.       В его глазах плескалось такое отчаяние, что Анне на мгновение стало не по себе, но это чувство быстро сменилось другим — чем-то горячим и будоражащим кровь. То, как он мучился от ревности к случайному гвардейцу и пытался заслужить ее прощение, вызывало некий хмельной азарт, ей хотелось проверить, как далеко простирается его терпение, и одновременно — вознаградить его за эту муку.       — Вы слишком беспокоитесь, граф, — тихо ответила Анна, коснувшись его запястья. — Но пока вы рядом, мне не страшны ни еретики, ни призраки этого донжона.       Лицо Рошфора, до этого бледное и застывшее, вдруг осветилось изнутри.       — Мое беспокойство — это единственное, что у меня осталось. Если бы вы только знали, как мало стоят все призраки этого замка по сравнению с одной вашей слезой… и я выжгу этот лес до последнего корня, если пойму, что он посмел напугать вас.       Он приник губами к ее ладони, обжигая горячим поцелуем, и Анна почувствовала, как внутри нее что-то обрывается, и не отняла руки, как стоило бы — наоборот, почти ласково коснулась кончиками пальцев его колючей щеки, заставляя графа снова встретиться с ней взглядом.       — Вы ведь знаете, что в Мадриде за этот поцелуй вас бы ждал эшафот, — тихо проговорила королева. — Неужели французский воздух так быстро вскружил вам голову?       — Эшафот был бы милосердием, мадам, — его голос его стал сухим и надломленным, — но я лишился права на него еще в Эскориале. Разве есть кара страшнее, чем стоять за вашей спиной и знать, что я — лишь доспех, призванный защищать то, чем мне никогда не будет позволено обладать?       По спине Анны пробежали мурашки. В кончиках пальцев закололо — это было восхитительно и жутко одновременно. Этот человек, способный отправить на смерть сотни людей, не дрогнув, сейчас почти рассыпался прахом от одного ее прикосновения…       — Вы просили моей руки, — еле слышно сказала она.       Граф рухнул на колени, как подкошенный, больше не смея ни касаться ее, ни даже смотреть вверх.       — Да… я совершил это безумие… и совершил бы его снова. Я просил невозможного… но не потому, что считал себя равным вам, а потому, что никто в этом мире не защитит вас так, как я… ни один принц крови не полюбит вас так, как я… — он медленно поднял на нее лихорадочный взгляд. — Король не повесил меня только потому, что знал: моя жизнь принадлежит Испании, а моя смерть — вам… и вы ненавидите меня за эту наглость — убейте, но не просите раскаяться.       Анна вздрогнула, совершенно растерянная — она ожидала… она сама не знала, чего, но чего-то более сдержанного. По правилам она должна была сейчас холодно отвернуться или даже позвать стражу, наказав его за каждое слово, но — здесь? Здесь она не была инфантой, и кроме Рошфора, во Франции у нее никого не было… и эта преданность на грани с безумием вызывала у нее… вовсе не злость.       — Встаньте, Рошфор, — неестественно высоко и звонко проговорила Анна. — Вы забываетесь. Вам уже и так многое простили, и я все еще вами недовольна.       Он поднялся с колен так, словно был сломанной марионеткой.       — Вы недовольны тем, что я хотел смыть кровью дерзость человека, который посмел обнимать вас?       — Он спас меня! — воскликнула Анна.       — Он осквернил вас своими грязными руками!       — Рошфор! — вспыхнула королева. — Вы предпочли бы, чтобы я умерла? Это ваша преданность? Это ваша защита?       — Я предпочел бы сам быть на его месте! — в его глазах блеснули злые слезы. — Я предпочел бы, чтобы мои кости хрустнули под копытами вашей лошади!       В полумраке граф показался ей воплощением темного ангела, и Анна вдруг поймала себя на мысли, что он чертовски красив в этом своем безумии.       — Вы можете гневаться, но если вы дорожите этим шевалье — молитесь, чтобы он больше никогда не подходил к вам ближе, чем на расстояние полета пули, — отрезал Рошфор. — В следующий раз я могу не услышать вашего приказа.       Да как он смеет?..       …но он так смотрел на нее и был так близко, что она чувствовала исходящий от него жар, и он так открыто боготворил ее, и…       «Преврати красоту в оружие».       «Женская красота способна порабощать мужчин».       Никого ближе Рошфора во Франции у нее пока нет. Он влюблен в нее, и, очевидно, нужен ей настолько, что отец даже смог закрыть глаза на такое святотатство, как просьбу о браке с инфантой… а если он ей нужен, и если он чертовски хорош, то почему бы не…       — Вы угрожаете мне, Рошфор? — мягко спросила Анна, шагнув вперед так, что край ее корсета почти коснулся его камзола.       Словно боясь спугнуть видение, он поднял руку, но не коснулся ее, замирая в дюйме от плеча.       — Просто… каждое ваше слово, обращенное к другому мужчине, каждый взгляд, который вы дарите не мне — это удар ножом. А видеть вас так близко с этим французом… — граф судорожно сглотнул.       Анна чуть склонила голову набок.       — И все же вы должны терпеть удары… и вы лжете, что не услышите приказа. Вы услышите даже мой шепот, и если я прикажу вам любить этого шевалье как брата — вы выполните и это. Разве не так… Шарль?       Рошфор вздрогнул, закрыл глаза и его лицо на мгновение исказилось, словно от боли.       — Вы… вы жестоки, мадам. Вы знаете мою слабость. Назвать меня по имени и тут же потребовать невозможного… Это истинно королевское коварство.       — Теперь я королева, — одними губами проговорила Анна.       — Да… вы королева… и я услышу вас, даже если буду лежать в могиле. Но просить меня любить его как брата… — Рошфор надломленно усмехнулся. — Я буду улыбаться ему, буду делить с ним хлеб и прикрывать его спину в бою, если вы так велите, но каждый раз буду представлять, как наношу ему братский поцелуй острием шпаги.       Почему-то у Анны не возникло ни тени сомнения, что он так и сделает. Что он сделает все, что угодно, если она скажет… и просто потому, что она назвала его по имени.       Подняв руку, она коснулась его волос у виска, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и Рошфор замер, не шевелясь.       — Вы будете не просто прикрывать его спину, — почти нежно сказала Анна. — Вы сделаете его лучшим клинком Франции. Вы научите его всему, что знаете сами. Если он умрет по вашей вине или из-за вашей неосторожности — я сочту, что вы меня предали… но если вы будете послушны… — она намеренно сделала паузу, — то, возможно, я позволю вам и впредь… называть меня так, как в садах Эскориала, когда нас никто не слышал.       Рошфор припал лбом к ее ладони.       — Я сделаю… все. Клянусь прахом моей матери и моей честью… Он будет жить, пока вы этого хотите, даже если мне придется отдать ему свою кровь.       Так легко… это было так легко. По ее жилам разлился жар, не имеющий ничего общего с теплом камина — хмель чистой, неразбавленной власти. Ее предки покорили половину мира, жизни людей были лишь разменными монетами в их игре, и она впервые так остро чувствовала себя одной из них — только ей не нужен был меч, чтобы диктовать свою волю. Ее самый острый меч прямо сейчас льнул к ее ладони, смиренно принимая ошейник из ее слов.       …и этого Анне показалось мало.       Она шагнула к Рошфору еще ближе — так, что видела каждую морщинку в уголках его глаз и чувствовала запах кожи и металла от его одежды. Он замер так, словно стоял на краю обрыва в ожидании то ли смертельного удара, то ли полета — глаза были широко распахнуты и подернуты влажной дымкой, в расширенных зрачках отражалось ее лицо, кадык судорожно дергался, на обычно бледных скулах проступил лихорадочный румянец, рот приоткрылся…       Выбросив из головы Испанию, Францию, Медичи, Луи, отца и брата, Анна невесомо поцеловала его в уголок губ, и Рошфор содрогнулся всем телом, будто его ударило молнией. Ответить или обнять ее он не посмел, лишь судорожно сжал кулаки так, что на ладонях должны были остаться следы от ногтей.       — Идите, — приказала Анна, отстраняясь.       Рошфор поклонился так низко, как никогда прежде, и молча вышел из комнаты.       Королева коснулась губ кончиками пальцев — жар графа передался и ей. С Луи они почти не целовались, эту нелепую возню вряд ли можно было назвать поцелуями, да и требовалось от них в ту ночь иное, но теперь она вдруг отчетливо представила себе, каково это — поцеловаться по-настоящему.       Что было бы, если бы она не приказала Рошфору уйти? Его губы, пахнущие терпким вином и холодным ветром дорог, не были бы робкими, он целовал бы властно и лихорадочно, и от мысли об этом по ее телу прошла очередная волна дрожи.

***

      Малый обеденный зал в Блуа казался Анне каменным мешком.       Вместо изящной мавританской резьбы и легких арабесок стены здесь затягивали пыльные гобелены со сценами охоты, гулкое эхо превращало звон упавшей ложки в раскат грома, а еда… еда вызывала у нее еще большее отвращение — королеве подали блюдо с фазаном в жирном соусе из лесных орехов и вина. Его запах был слишком резким и пряным, и Анна с тоской вспомнила оливковое масло, ароматный шафран, сладость цитрусовых и свежую рыбу, пахнущую морем. Здесь хлеб был слишком серым, вино — слишком терпким, а засахаренные фрукты напоминали посыпанные песком куски льда.       Даже серебро на столе было иным — массивное, чеканное, с причудливыми завитками, оно было вульгарным по сравнению с лаконичными работами кастильских мастеров.       Луи не явился к ужину, сославшись на усталость, но Анна догадывалась, что супруга просто пугали тяжелые взгляды матери, и не могла его за это винить.       Мария Медичи методично разделывала мясо, и звук ножа, скрежещущего по фаянсу, напоминал звук оттачиваемого клинка.       — Его величество слишком впечатлителен, — наконец произнесла королева-мать, не поднимая глаз. — Покушение в лесу расстроило его нервы. Из-за вашего желания прогуляться, — она наконец бросила на Анну пронзительный взгляд, — мы едва не лишились того, чего добивались десятилетие. Неужели вы не понимаете, что ваша жизнь больше не принадлежит вам?       Анна хотела что-то возразить, но Мария оборвала ее властным жестом.       — Если бы вы погибли, Испания обвинила бы нас в убийстве и терции вашего отца оказались бы у наших границ прежде, чем ваше тело успело бы остыть… и все из-за того, что вам стало скучно в карете?       К ее щекам прилил румянец — Анна терпеть не могла свекровь, но чертова Медичи была права. Она не принадлежала себе. От нее слишком многое зависело. Если бы не Рене, война была бы неизбежна… но раскаиваться она все равно не собиралась.       — Кроме того, этот ваш граф Рошфор…       Анна похолодела.       — Он смотрит на вас так, словно вы — Мадонна, сошедшая с полотна Эль Греко, и, кажется, готов перегрызть глотку любому за один ваш взгляд…       Нет-нет-нет, если эта женщина обвинит ее в измене мужу… Анна усилием воли заставила себя оставаться спокойной и бесстрастной, мысленно проклиная Рошфора, который не мог пожирать ее взглядом менее заметно.       — Это может быть даже удобно, — вдруг сказала королева-мать.       Анна изумленно моргнула.       — Послушайте меня внимательно, — усмехнулась Мария. — В моем роду знали толк в страстях, и я не буду читать вам проповеди. Пока ваши маленькие секреты служат интересам Франции, остаются в тени ваших покоев и не мешают нести долг перед королем — мне нет до них дела. Пусть этот граф хоть прахом рассыпается у ваших ног, если это делает его преданнее. Но! — она ударила ладонью по столу так, что звякнуло серебро. — Если он любуется вашими глазами и пропускает выстрел — он становится бесполезным. Приручите своего волка, или я найду ему замену.       Она так просто об этом говорила… В Мадриде за один только неподобающий взгляд на инфанту мужчину могли лишить головы, а саму принцессу запереть в монастыре, и вдруг королева-мать заявляла, что готова закрыть глаза на то, что невестка изменяет мужу?       Да как она вообще смеет считать ее способной на такое и говорить это вслух?.. Неужели для Медичи даже честь — товар, который можно выгодно обменять? Неужели во Франции нет ничего святого? Она говорила о грехе так же обыденно, как о сорте вина за ужином, ей было плевать на спасение души Анны и на достоинство собственного сына, она хотела, чтобы Анна приручила Рошфора, как зверя, и не видела в этом ничего особенного.       С другой стороны, стоило признать, что это было лучше, чем поток обвинений и требования немедленно отослать графа, или прямая угроза заточения в монастыре. Мария не собиралась публично позорить ее перед Луи и раздувать скандал, хотя могла просто приказать гвардейцам арестовать Рошфора за дерзость и отправить в Бастилию прямо сейчас, чему Анна была бы бессильна помешать… поэтому пришлось стерпеть это оскорбление — не первое, и, вероятно, не последнее…       Но как она смеет предлагать Анне сделки, как флорентийской торговке? Она намерена купить ее лояльность, разрешив ей грешить? Какое ничтожество… и кто такие эти Медичи? Выскочки. Семья банкиров, купившая себе титулы и короны на золото, нажитое в лавках, в то время как предки Анны правили Священной Римской империей и вели войны за веру. Мария правила Францией лишь потому, что королем был ее сын, Анна же была кровью Карла V, была рождена повелевать, и если бы решила держать у своих ног зверя — могла не спрашивать дозволения у той, чья династия вышла из банковской конторы.       — Граф Рошфор — подданный моего отца, — холодно проговорила Анна. — Он прислан сюда королем Филиппом именно для моей безопасности, и его не нужно приручать. Его преданность не подлежит сомнениям… однако, я признательна вам за прямоту. Теперь я вижу, что во Франции ценят практичность выше условностей. Я привыкла считать, что корона сама по себе внушает трепет и защищает от скверны, но если здесь защитой служат лишь острые клыки… — Анна призрачно улыбнулась уголками губ. — Что ж, я позабочусь, чтобы мой волк не медлил, пока рядом есть те, кому нужно перегрызть глотку.       Не дожидаясь кивка свекрови, она грациозно поднялась из-за стола, склонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет, и вышла из зала, шурша тяжелыми шелками юбок.

***

      Злость снова вскипела внутри и требовала выхода, но Анна уже не могла позволить себе срываться на крик и тем более оскорбления. Слуги или Рошфор перенесли бы это, но они этого не заслуживали — королеве все еще было стыдно за срыв в лесу, и больше она не собиралась позволять себе подобные грубости.       Анна накинула на плечи подбитый мехом плащ, проскользнула мимо охраны и вышла во внутренний двор, в который уже раз отмечая, как Франция не похожа на ее родину. Там небо в сумерках окрашивалось в кроваво-красный и золото, а здесь медленно наливалось чернильной синевой. Там в декабре пахло сухой хвоей и дымом от оливковых поленьев, а здесь — прелой листвой, гниющим деревом и речным туманом. Там ночь была звонкой, а здесь из-за тумана крики часовых на стенах казались приглушенными, и завывание ветра в голых ветвях платанов напоминало шепот на непонятном языке.       Вдруг из тени аркады донесся негромкий голос:       — Мадам, я бы не советовал подходить так близко к неосвещенным углам.       Анна вздрогнула и резко обернулась — у колонны стоял шевалье д’Эрбле. Встретив ее взгляд, он склонился в поклоне.       — Шевалье… — она встревоженно сомкнула губы. — Вы преследуете меня?       — Я в карауле, мадам, — он поднял голову. — И я должен напомнить вам, что гулять здесь без сопровождения рискованно. Сюда могут пробраться вчерашние стрелки.       — Вы считаете, что я не в безопасности в замке моего мужа? — сухо спросила Анна, чувствуя, как внутри закипает новое раздражение.       Все вокруг считали своим долгом напомнить ей об осторожности, как ребенку, и все были правы, и это злило ее еще больше.       — Безопасно, но замок велик, коридоры запутаны, а половина гарнизона только что прибыла из Бордо, и в такой суматохе чужаку легко затеряться, — серьезно объяснил Рене. — Одно ваше слово — и я уйду, но позвольте мне хотя бы занять пост у входа в эту аркаду.       Анна медленно окинула его взглядом — тусклый свет факела подчеркивал волевой подбородок и внимательный взгляд. Если весь мир уже счел ее способной на грех, если ее муж прячется в псарнях, а свекровь торгует ее достоинством… почему бы ей не позволить себе маленькую вольность? Просто разговор и прогулку с человеком, который спас ей жизнь?       — Раз уж вы так печетесь о моей безопасности и считаете, что я не в силах сама дойти до дверей, пройдите со мной и развлеките меня беседой, — уже на тон мягче проговорила Анна.       — Ваше желание закон для меня, мадам.       Королева заметила, что в его глазах блеснул азарт — или просто интерес, но в любом случае, он должен был быть польщен и заинтригован. В конце концов, то, что она не просто позволила ему стоять рядом, а сама пригласила к беседе, было неслыханной милостью — одно слово инфанты могло возвысить человека над толпой или навсегда уничтожить его карьеру. Она не позвала капитана стражи, не обратилась к своим испанским дворянам — она выбрала его, и она знала, что прекрасна, так что, кроме титула, шевалье должен был видеть в ней и красоту.       — При дворе опасно говорить прямо, — начал Рене. — Поэтому мы так любим поэтов. Только им позволено говорить правду, ибо в любой момент они могут отступить, назвав свои слова лишь красивой метафорой. Например, когда вы говорите «мне не хватает солнца Кастилии», вы можете на самом деле говорить о человеке, чьего тепла вам не хватает, но никто не сможет обвинить вас, потому что вы говорили… просто о солнце.       Анна вскинула бровь.       — Так вы любите стихи, шевалье?       Взгляд Рене стал мечтательным и он мелодично продекламировал:       — С пылающей душой, истерзан Аполлоном, я одержим одним желаньем непреклонным: Орфеем новым стать…       — О! — воскликнула Анна, нечаянно перебивая его. — Ронсар!       Уголки его губ дрогнули в улыбке, но Рене никак не прокомментировал ее порыв, продолжая читать.       — На мир она смотреть привыкла свысока, — дойдя до этих строк, он внимательнее взглянул на королеву, — по прихоти ее сменяются века, и годы, и часы, но, царственно прекрасна, законам собственным богиня неподвластна…       Из тени галереи к ним выступил Рошфор и замер в нескольких шагах, освещенный отблеском догорающего факела. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок от того, какая на его лице отражалась нечеловеческая мука. На миг он метнул в сторону Рене взгляд, полный ярости, и шевалье невольно выпрямился, но Рошфор тут же отвел глаза.       — Мадам… Время… позднее, — с усилием выговорил он. — Ночь стала слишком холодной…       — Вы очень вовремя, граф, — произнесла Анна. — Шевалье д’Эрбле любезно скрасил мое одиночество.       — Рад… что шевалье нашел способ быть вам полезным, — каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал изо рта раскаленные камни.       Пьянящее чувство власти смешалось с искренней жалостью — он любил ее, а она его мучила, просто потому, что ей так захотелось. Потому что ей было холодно, она скучала по дому, презирала свекровь и была разочарована в муже, но Рошфор не был виноват ни во французской зиме, ни в характере итальянской коронованной торговки, ни в необходимости выйти замуж за Луи — и Анне стало стыдно.       Она сделала шаг к нему, почти коснувшись локтя, и Рене тактично отступил на шаг.       — Простите, граф, — Анна посмотрела ему прямо в глаза. — Прогулка и впрямь затянулась. Шевалье, — она кивнула Рене, давая понять, что он свободен. — Благодарю вас. Мы закончим нашу беседу в другой раз.       Как только его шаги затихли в глубине галереи, Рошфор как-то разом осунулся.       — Вы… Зачем вы это делаете? — тихо спросил он. — В Эскориале вы не знали, что такое коварство, а здесь научились ранить больнее, чем любой испанский инквизитор.       Анне стало еще более стыдно… на мгновение. Потом она вспомнила, что на самом деле у графа нет никаких прав на ревность.       — Вы упрекаете меня в коварстве за прогулку с гвардейцем? — нахмурилась она. — А если бы на месте этого шевалье был его величество — посмели бы вы тогда смотреть на меня с таким осуждением?       Рошфор вскинул голову.       — Я замужем за королем Франции, — отрезала Анна. — Мы не в Эскориале. Здесь вы — мой подданный, мой защитник, но не мой судья. Я ценю вашу преданность больше, чем вы можете представить, но не смейте больше упрекать меня за то, с кем и о чем я разговариваю. Это не ваша привилегия.       Граф побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно.       — Да и разве я делала что-то, что может ранить? — Анна попыталась улыбнуться. — Мы ведь просто говорили о стихах. Всего лишь о стихах! Вы же знаете, как я люблю Ронсара! Разве я виновата, что среди сотен людей в этом замке именно гвардеец на часах оказался способен вспомнить строки, которые мне дороги?       — Я знаю… — его плечи окончательно опустились. — Я помню, как вы прятали эти книги под подушкой от доньи Эстефании. Простите меня.       — Идемте же, Шарль, — Анна коснулась его рукава. — Уже действительно холодает.