Эпилог

      Париж застыл в золотистой дымке; воздух, еще сохранивший в себе сладость августовского тепла, к вечеру становился прозрачным и звонким, как тончайшее венецианское стекло. Над Сеной висел речной туман, в котором шпили соборов казались призрачными мачтами кораблей. В садах Лувра и Тюильри лето не спешило сдавать свои права, но в зелени каштанов уже начали проступать первые медные и охристые пряди, а ветер, залетавший в открытые окна дворцовых галерей, приносил с собой терпкие ароматы скошенных трав, прелой листвы и созревающих в загородных поместьях виноградников.       Рошфор приснился Анне несколько раз, и каждый раз она открывала глаза с криком, но постепенно он уходил из ее жизни. Вместо него капитаном личной гвардии королевы стал граф де Ла Фер, которого посоветовал Арамис. Луи польстило бы само присутствие титулованных и благородных людей в окружении, а Люсону нужен был солдат, который не стал бы плести кружевные интриги за его спиной, и Арамис представил графа как человека, разочарованного в мирской суете, почти отшельника, который променял свои земли на простую службу — а значит, человека, которого невозможно подкупить золотом или обещаниями власти.       Анне было почти все равно. Настолько, что это ее пугало — капитан личной охраны был очень важен, а она отнеслась к назначению с безразличием. Впрочем, Атос, как его называли друзья, ей понравился — он вызывал у нее симпатию с самого начала, как только стал частью ее личной гвардии, и, в отличие от Рошфора, он не пытался лезть в ее дела. Он охранял ее, возможно, так же пристально и с не меньшим подозрением, но Анна этого почти не замечала — он не рычал на камеристок, не пересчитывал ее духи и не трогал ее вещи.       Луи стал заходить к ней еще реже, вдохновленный охотничьим сезоном, зато Арамис заходил ежедневно, а иногда и дважды в день. В статусе ее личного духовника и исповедника он обладал уникальной привилегией: его визиты не вызывали подозрений у двора и не требовали специального одобрения короля — это выглядело как набожность испанской принцессы, ищущей утешения в молитвах.       На самом деле они не молились, но Анна возносила молитвы наедине. Ей казалось, что она не ошибается, и она ужасно боялась, что все же ошибется — это было бы очень глупо. Это было бы катастрофой. Она цеплялась за каждый новый признак, складывая все в мозаику, и постепенно картина проявлялась все отчетливее.       Наконец сомнений не осталось.       — Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui… — прошептала Анна, коснувшись ладонью еще плоского живота.       Дверь за ее спиной еле слышно открылась.       В облачении князя церкви Арамис выглядел как святой и грешник в одном лице. Сутана из черного шелка при каждом движении отливала матовым серебром, на плечах покоилась короткая пелерина, подбитая пурпуром, на груди мерцал золотой крест, но, несмотря на все это, он двигался с кошачьей грацией, которая всегда выдавала скрытого дуэлянта.       Анна была рада его видеть, но вдруг радость погасла, сменившись глухим раздражением.       — Вы идете так громко, будто за вами следует вся процессия собора Нотр-Дам, — бросила она через плечо. — Этот ваш шелк так шуршит, что у меня начинает болеть голова.       Арамис замер, не дойдя до нее три шага.       Анна развернулась и окинула его быстрым уничтожающим взглядом.       — И этот запах… Ладан и амбра? Вы пахнете так, словно вас только что забальзамировали для вечности!       — Анна…       — Посмотрите на себя! — она указала на его безупречно уложенные волосы и идеально выстриженную эспаньолку. — Какого черта вы выглядите так… так идеально? Вы отвратительно уверены в себе! Как вы смеете заходить сюда с таким видом, будто получили все ключи от рая?       — Всего неделю назад вы сами говорили, что этот аромат напоминает вам о садах Эскориала, — растерянно напомнил Арамис. — И разве не вы настояли на том, чтобы аббат Сен-Бенуа выглядел подобающе своему новому сану? Вам ведь нравилось, что я…       — Мало ли что мне нравилось неделю назад! — перебила его Анна. — Уйдите к камину, станьте там и не шевелитесь!       Арамис внимательнее посмотрел на нее, на то, как она неосознанно держит руку на животе, и его взгляд стал таким понимающим, что ей захотелось швырнуть в него подсвечником.       — И не смотрите на меня! — добавила она.       Вместо того, чтобы отступить в тень, он сделал шаг вперед и шепнул на грани слышимости:       — Анна… у нас будет дофин?       Анна шире распахнула глаза, отступив назад.       — У меня и Луи, — поправила она. — Возможно. Надеюсь.       Так прямо напоминать о муже было жестоко, и королева в который уже раз ощутила укол вины, но тут же отмахнулась — Арамис все прекрасно понимал, и раз до сих пор все это терпел, то, видимо, любовь к ней была сильнее ревности. Тем более, он понимал и то, насколько важен этот ребенок, причем именно от Луи — Анна молилась Деве Марии, чтобы ее дитя обязательно было похожим на короля, унаследовав и черты лица, и темные волосы, и какую-то особую родинку, чтобы никто не посмел усомниться в его законности.       Лицо Арамиса осветилось искренней радостью.       — Разумеется! У короля и королевы Франции! Анна, это же спасение. Это ваша свобода! Если это правда… если небо действительно даровало вам это именно сейчас… значит, сама судьба на нашей стороне!       Он правда радовался, слыша, что у нее родится чужой ребенок… Анне захотелось плакать.       — Теперь никто не посмеет тронуть королеву, которая носит в себе будущее династии! — Арамис схватил ее за руки, глядя с таким обожанием и такой гордостью, будто сам только что сотворил это чудо.       — Я еще не уверена, — проворчала Анна. — Это может быть просто… дурнота от жары или от того, что повар сегодня переложил шафрана в соус! И я сказала вам отойти к камину!       — Анна, — с легкой укоризной произнес он, не выпуская ее пальцев, — вы же любите шафран. Вы всегда просите добавлять его больше.       — Терпеть не могу! — отрезала королева. — У него мерзкий запах и мерзкий желтый цвет, и я прикажу отрубить руки повару, если он еще раз добавит в еду эту гадость!       Арамис выпустил ее руки, чтобы тут же склониться в изящном поклоне — таком низком, что полы шелковой сутаны разметались по паркету, и поднял на нее сияющий взгляд.       — Теперь сомнений нет. Вы совершенно определенно носите дофина, государыня.       Анна вспыхнула, отведя глаза.       — Может… может и так. Неужели вы правда рады?       — Я ревную так, что это чувство жжет меня сильнее, чем святой огонь, — честно сказал Арамис. — К королю, к этому долгу, к каждой секунде, которую вы проводите вдали от меня, даже к этому ребенку, потому что он заберет все ваше внимание… но, боже, как я рад!       — Потому что это моя броня?       — Поэтому, но и еще по одной причине, о которой вы боитесь сказать вслух. — поднявшись на ноги, он наклонился к ее виску. — Вы злитесь на меня, прогоняете к камину и ненавидите мой запах потому… что вы любите меня.       Анна хотела возмущенно вскинуться, но он не дал ей вставить ни слова, продолжая шепотом:       — Не спорьте. Если бы я был вам безразличен, вы бы принимали мои поздравления с холодной улыбкой, но вы ранены моим присутствием, и ваша ярость — это признание. Вы любите меня, Анна.       — Наверное, — ядовито сказала она, — так и есть, если я вас до сих пор не казнила.       — Вы все же это сказали… — ошеломленно прошептал Арамис.       — Я ничего не сказала! — Анна вскинула подбородок. — Я приказала вам отойти! Или откройте окна! Или… или снимите эту чертову сутану!       — О, — он дьявольски усмехнулся. — Здесь? Сейчас?       Покраснев, Анна невольно отступила на полшага — столько в этом его голосе было дерзости.       — Вы только что признались, что любите меня, — продолжил Арамис шепотом искусителя. — И тут же приказываете мне разоблачиться… Признаться, я ожидал, что статус личного духовника даст мне многие привилегии, но такая прямота с вашей стороны… Что же мне снять первым? Эту чертову сутану? Или, может быть, крест?       — Я имела в виду, что в комнате слишком жарко, а вы пахнете амброй так, будто…       — Я прекрасно понял, что вы имели в виду, — перебил ее Арамис, — но позвольте мне насладиться моментом. Ведь секунду назад вы признали, что я еще жив только благодаря вашей любви.       Анна только покачала головой — спорить было бесполезно. Да и бессмысленно — на самом деле она правда его любила. Всей душой, по-настоящему, так, как только могла и умела, и он каким-то образом с первого взгляда это угадал.       — Сними крест, — сказала она. — И сутану. И… не смей уходить сегодня.       Арамис медленно снял золотую цепь с крестом и положил ее на мраморный столик.       — Как я могу уйти? Я объявлю Атосу, а тот передаст свите, что ее величество пребывает в состоянии глубокого душевного смятения и нуждается в длительной исповеди и ночных молитвах.       — В очень длительной исповеди, — жарко прошептала Анна, цепляясь за его воротник.