26. Siempre

      Последние три дня прошли для Арамиса, как в чистилище.       Анна же, напротив, казалась совершенно спокойной. Выдержка этой женщины была поистине нечеловеческой. Арамис думал, что она не пожелает видеть Рошфора, что запрется в своих покоях, сказавшись больной, что найдет какой-то повод ненадолго уехать или отослать куда-то самого графа, наконец — что сорвется и выскажет Рошфору все в лицо… но Анна вела себя с ним, как обычно. Сухо, недовольно, капризно, но как обычно. Чего ей это стоило, Арамису оставалось только догадываться, но следов слез в ее глазах он так и не увидел, как и пугающей его мертвенной пустоты.       Кавалькада показалась со стороны заставы Сен-Жак еще на рассвете. Впереди следовали четыре вестовых в ливреях, расшитых золотым гербом Испании, за ними — верховые гвардейцы с карабинами и дворяне в черных шелковых дублетах, короткие плащах и ослепительно белых фрезах. В центре ехала карета посла, похожая на дворец — колеса и рама были сплошь покрыты сияющей на солнце позолотой, кузов обтянут алым бархатом и украшен резьбой. Замыкала шествие закрытая черная карета Великого инквизитора, лишенная каких-либо украшений.       Миновав Лувр, под грохот барабанов французской гвардии процессия направилась к отелю, расположенному неподалеку, заранее приготовленному для размещения чрезвычайного посольства. Между торжественным въездом и официальной аудиенцией у короля должно было пройти не менее четырех часов, чтобы гости могли умыться, сменить дорожные плащи на парадные облачения и подготовить верительные грамоты. Как капитан охраны королевы, Рошфор был обязан лично курировать размещение испанских грандов и координировать почетный караул, и пока все были заняты, у Арамиса было три часа до того момента, когда кареты снова выедут из ворот отеля, чтобы доставить посла в тронную залу.       За прошедшие три дня Арамис собирал сведения о Великом инквизиторе через свои связи в иезуитских кругах и библиотеку аббатства Сен-Жермен, и, спеша к Нотр-Дам, заново перебирал в уме все, что успел узнать.       Этого человека звали дон Луис де Альяга, и его имя произносилось в Мадриде шепотом. Он был духовником короля Филиппа III, выходцем из ордена доминиканцев, фанатично преданным вере, но при этом тончайшим политиком, сумевшим сокрушить своего благодетеля, герцога Лерму. Также он был аскетом, не знавшим слабостей, и единственной его страстью было соблюдение божественного порядка на земле, который, по его мнению, несли Габсбурги. Альяга не брал взяток, не искал женщин, не жаждал титулов и его невозможно было купить.       Арамис был уверен, что от Рошфора не останется даже пепла — Анна знала, что делала, и все же, несмотря на безупречность своего плана, он нервничал. Альяга не признавал полутонов, и если в ходе разговора почувствует фальшь в его голосе, уловит хотя бы тень корысти или личного интереса — пес Господень мгновенно перегрызет горло самому Арамису. Для аскета Альяги мушкетер в сутане, пахнущий дорогим парфюмом, был живым воплощением французского разврата, и ему пришлось бы играть самую сложную для себя роль абсолютно прозрачного, фанатичного и лишенного земных страстей орудия веры.       Спешившись у собора, Арамис поправил воротник и шагнул в портал.       Внутри царил холодный полумрак. Из высоких витражей падали кроваво-красные и синие лучи. В самом конце главного нефа застыла черная фигура — Инквизитор стоял на коленях, прямой, как натянутая струна, не опираясь на скамью. Арамис медленно пошел по боковому проходу, стараясь, чтобы стук сапог не нарушал тишины, и вышел из тени как раз в тот момент, когда старик поднялся и накинул капюшон, собираясь уйти.       Остановившись в десяти шагах, Арамис склонил голову в почтительном поклоне.       — Benedicite, Pater.       Альяга молчал так долго, что эхо приветствия успело трижды облететь высокие своды.       — Вы не похожи на нищего, просящего милостыню, сын мой, — наконец отозвался инквизитор на французском с резким кастильским акцентом. — И вы не похожи на обычного пастыря этих мест. Кто вы?       — Мое имя — аббат д’Эрбле, отец мой, — выпрямился Арамис. — Я духовник королевы Анны.       Альяга сузил глаза.       — Духовник инфанты… Когда кровь Габсбургов оказывается под угрозой, нужны не молитвы, а экзорцизм.       По спине Арамиса пробежал ледяной холод и на мгновение ему показалось, что стены Нотр-Дам стали теснее. Экзорцизм… этот старик не станет размениваться на судебные формальности. Если Альяга решит, что двор нуждается в очищении, в огонь полетят все без разбору. Любое светское красноречие было бесполезно; пытаться вести ученую беседу о теологии или оправдываться политической необходимостью — все равно что фехтовать зубочисткой против топора палача.       Чтобы завоевать право указывать инквизитору на виновных, он должен был сначала сам пройти через его суд. Это было смертельно опасно — стоит допустить одну фальшивую ноту, одну тень лукавства в голосе, и пес Господень сомкнет челюсти на его горле. Признать вину в присутствии Великого инквизитора означало дать ему в руки законное право на любую кару — от заточения в келье до публичного покаяния в рубище, но иного пути не было.       Арамис медленно опустился на колени.       — Mea culpa, Pater, mea maxima culpa… Я искал вас, потому что моя совесть стала для меня непосильным бременем. Я грешен перед Господом и перед памятью великих святых вашей земли, отец мой. Я принял на себя заботу о душе инфанты, но сам погряз в суете этого вавилонского двора… Я видел, как ее окружают интриги, и я… я не был достаточно суров. Я позволял себе наслаждаться ее беседой, ее умом, вместо того чтобы заставить ее поститься и каяться. Я стал рабом этого блеска, этих шелков… Я видел, как в тени Лувра зреет нечто темное, но боялся нарушить свой покой. Я боялся лишиться благоволения епископа Люсона, я боялся потерять свое место у трона… Я променял верность Богу на милость земных владык…       — О да, — прошелестел инквизитор. — Вы боялись. И вы допустили святотатство.       У Арамиса пересохло во рту — его уже обвинили. Возможно, еще до того, как он открыл рот. На мгновение в нем вспыхнуло желание возразить, что он не то что не допустил, он спас Анну — но оправдываться лишь значило признать вину. А признать вину… признать вину было лучше.       — Да, — он опустил голову так низко, что коснулся лбом каменных плит. — Я допустил его. Я был ослеплен. Я забыл, что самый страшный предатель — тот, кто идет по правую руку. Иуда не пришел из стана врагов — он был среди двенадцати… и я, ослепленный его близостью к трону, его безупречной службой и его… происхождением — я не разглядел в его глазах блеск тех самых тридцати сребреников.       — Тогда скажите, почему я не должен прямо сейчас бросить вас в каземат, как соучастника этого Иуды? — сухо проронил Альяга.       В голосе инквизитора прозвучал скрежет ржавого засова и глухой стук капель воды в вечной темноте. Арамис почти почувствовал на запястьях холодный металл дыбы, услышал сухой хруст собственных суставов и запах горелого мяса, живо представляя, как его швыряют на залитую нечистотами солому, как его лицо превращается в кровавую маску под ударами бича, а пальцы дробятся в тисках «испанского сапога». Если он попадет туда… что, если заговорит?       Перед глазами поплыли красные пятна. Что бы он ни сказал, его уже считают виновным. В глазах инквизитора он уже пособник дьявола… может, он не выйдет отсюда…       «Мне не нужна ваша голова на плахе! Вы меня поняли? Я. Вам. Запрещаю!»       Голос Анны прозвучал так отчетливо, будто она стояла у него за спиной, и накрывшая его паника превратилась в холодную ярость загнанного в угол зверя.       Либо он победит этого старика сейчас, либо больше никогда не увидит солнца.       Арамис поднял голову.       — Вы должны бросить меня в каземат, отец мой! Закуйте в кандалы, предайте забвению — я заслужил это! Моя душа жаждет этого очищения! Но… но если вы сделаете это сейчас, некому будет спасти инфанту. Когда за мной закроется дверь темницы, последняя преграда между ней и Иудой рухнет. Казните меня позже, но сначала позвольте вырвать у змеи жало!       Тишина затянулась.       Мысленно Арамис попрощался с Анной и жизнью.       — Говорите, — наконец проронил Альяга.       — Я не судья, отец мой, и не смею бросать обвинения в лицо, — зашептал он. — Я лишь… я лишь увидел то, что было скрыто. Три дня назад в кабинете графа Рошфора я нашел письмо. Я не собирался читать его, клянусь… Но мой взгляд случайно упал на пергамент и я увидел слово «инфанта»… а рядом с ним — слова, которым нет места рядом с чистотой Габсбургов: «заточение», «покорность», «владейте ею»…       Воздух в нефе собора стал сухим и горячим. Альяга, казавшийся сутулым и дряхлым, вдруг выпрямился, и в глазах его вспыхнул фанатичный огонь, который веками освещал площади во время аутодафе.       — Дайте его мне, — приказал инквизитор.       Арамис извлек пергамент из-за пазухи, и Альяга буквально вырвал письмо из его рук. С каждым прочитанным словом он становился все бледнее. Ярость, исходившая от него, была почти осязаема — казалось, вот-вот начнут трескаться каменные плиты.       — Они посмели… Собаки! Они решили, что кровь королей можно мешать с грязью! Брат Диего! — голос старика громом раскатился под сводами Нотр-Дам.       От тьмы за спиной инквизитора отделился высокий жилистый монах в серой рясе доминиканца и с кинжалом на поясе. Следом за ним, словно призраки, возникли еще четверо фамильяров — одетые в темные неброские камзолы, они не носили доспехов, чтобы не шуметь, и держали руки в кожаных перчатках на рукоятках замаскированных клинков.       Альяга даже не обернулся к ним — просто протянул смятое письмо в сторону Диего, не отрывая яростного взгляда от алтаря.       — Возьмите людей. Граф Рошфор осквернил милость его величества и замышляет святотатство, от которого содрогнутся небеса.       — Живым или мертвым, отец мой? — голос Диего был низким и лишенным всякого выражения, словно он спрашивал о цене на хлеб.       — Мне нужна его исповедь прежде, чем он превратится в прах, но если он обнажит сталь против слуг Господних — рубите на месте, — приказал Альяга. — Оцепите дом. Перекройте выходы. Пусть ни одна крыса не покинет его убежища.       Диего не произнес ни «слушаюсь», ни «да будет так» — просто кивнул, сделал шаг назад и растворился. Его спутники исчезли так же мгновенно и тихо, как и появились. Секунду назад собор был полон решительных мужчин, готовых к убийству, а в следующую Арамис снова остался один на один с дрожащим от ярости стариком под холодными сводами.       — Вы… — Альяга ткнул костлявым пальцем в его сторону. — Вы останетесь с инфантой. Ни на шаг не отходите от нее. Если она хоть как-то пострадает до того, как Рошфор будет брошен в подвал — я лично прослежу за тем, чтобы ваша смерть была долгой.       Арамис поклонился снова, внутренне ликуя — получилось.

***

      Мир Анны перестал существовать в тот самый момент, когда она услышала от Люсона имя Рошфора. Это было невозможно — до сих пор она была уверена в преданности графа, как в чем-то само собой существующем. Трава была зеленой, солнце всходило на востоке, а Рошфор никогда бы не навредил ей… а оказалось…       Он не плел грязные слухи за ее спиной и не тратил ее деньги на свои удовольствия, но он замыслил нечто, что было даже хуже — он посягнул на нее саму. На ее свободу, на ее честь, на ее гордость. Анне становилось страшно, когда она представляла это — как она могла остаться в монастыре совсем одна, только с ним… кто знает, как быстро он решил бы, что приказы отдает уже не инфанта? Он уже начал переходить черту, позволяя себе слишком много.       Анна не знала, как может говорить с ним, не срываясь на крик и не пытаясь выцарапать глаза, но — если бы закрылась, сама сочла бы себя проигравшей. Она никогда не показывала Рошфору свою слабость и сейчас не собиралась, и, кроме того…       …она с ним прощалась. Каждую секунду, безмолвно, одними глазами. Он был ее наставником, ее первой любовью, первым мужчиной, с которым ей было хорошо, ее другом… и она знала, как мучительно он умрет потому, что она так решила.       Может, достаточно было бы ссылки в какое-нибудь захудалое поместье в провинции или в крепость, или на остров Ре?       Нет. Каждое его слово в ссылке и каждый слух, пущенный его сторонниками, будет бить по ее репутации. Если она проявит слабость, Люсон и его люди поймут, что королеву можно предавать — достаточно лишь иметь с ней общее прошлое. Кроме того, из тюрем бегут, а вот из могил — никогда.       Рошфор коснулся ее рукава кончиками пальцев.       — Анхель, этот посол не стоит вашего волнения. После приема я прикажу подать ужин в малом кабинете… мы забудем об этой суете и я сам сниму с вас эти тяжелые камни.       Он смел называть ее так… Анна отвернулась.       — Вы говорите так уверенно, как будто я уже согласилась. Что, если я не хочу ужинать с вами?       — Ваше слово для меня — высший закон, и если вы прикажете мне исчезнуть, я подчинюсь, — в глазах графа блеснула затаенная печаль. — В последние дни вы стали холодны. Неужели я правда становлюсь для вас обузой?       Он еще смеет ее обвинять?.. Он же постоянно так себя вел! Он падал перед ней на колени и клялся в верности, но сам задумал стать ее хозяином!       Три дня Анна сдерживалась, но более не смогла ни секунды.       — Скажите, Рошфор, вы думаете, я дура?       — Анхель? — он растерянно распахнул глаза.       — Не смейте называть меня так! — вспыхнула королева. — Никогда больше не смейте!       Рошфор не успел ответить — двери покоев рухнули внутрь под тяжестью удара. В дверном проеме застыли черные безмолвные фигуры.       Инквизиция?..       Рванув шпагу из ножен, Рошфор быстро заслонил Анну собой.       — Назад! Кто впустил вас в спальню королевы?!       — Уберите сталь, дон Шарль-Сезар де Рошфор, — тихо проговорил монах. — Вы обвиняетесь в святотатстве, измене короне Испании и покушении на честь инфанты.       — Чушь! — граф коротко глянул на Анну. — Ваше величество, прикажите им уйти! Это безумие!       «Это правда», — хотела сказать она, но быстро сама себя оборвала — нельзя. Если Инквизиция здесь, то Альяга все узнал. Если она подтвердит виновность Рошфора, то тем самым подтвердит и то, что знала, но молчала, что станет поводом обвинить ее саму.       И все же просто испуганно промолчать Анна Австрийская не смогла.       — Вы входите в мои покои без доклада и поднимаете руку на капитана моей охраны! В чем вы обвиняете человека, который столько лет был предан Мадриду?       Голос монаха стал еще холоднее, если это было возможно:       — Ваше величество, этот человек предал и Мадрид, и само Небо. У нас есть неоспоримые доказательства его сговора с теми, кто желает гибели вашей чести. В письмах, изъятых у заговорщиков, дон Рошфор обсуждает ваше заточение, планирует лишить вас воли и сделать своей заложницей.       Анна вздрогнула — она и так знала это, но услышать это из уст Инквизиции было совсем другим.       — Это правда, граф?       — Нет! — Рошфор рухнул на колени, увидев ее взгляд. — Нет, это ложь! Это интриги Альяги, он ненавидит меня!       Не меняясь в лице, монах сделал шаг вперед и протянул Анне сложенный пергамент.       — Вот доказательства его вины, ваше величество.       То же письмо, что Арамис писал под ее диктовку. Анна взяла бумагу, пробежав глазами, и снова посмотрела на бледнеющего от ужаса Рошфора.       — Это… это ложь, я не…       — Вы намеревались запереть меня?       Он вздрогнул так, будто она ударила его хлыстом.       — Анна, я…       — Не смейте произносить мое имя! — рявкнула она. — Вы хотели лишить меня короны и сделать своей? Вы правда настолько обезумели? Вы и так живете в долг по милости моего отца!       — Если защита вашей чистоты от грязи — это безумие, то казните меня, — прошептал граф. — Моя голова всегда была вашей собственностью… но не говорите, что я хотел у вас что-то отнять. Я лишь хотел дать вам мир, в котором вам не нужно будет бояться.       — Вы безумны, — беспомощно пролепетала Анна, выронив письмо из дрогнувших пальцев.       Он же правда верил, что хотел спасти ее. Он правда считал, что совершит благодеяние… что увезет ее, спрячет и там ей будет хорошо… он любил ее…       В глазах монаха промелькнуло опасное любопытство. Анна напомнила себе: рядом с ней Инквизиция, и любое колебание сейчас могло стоить ей свободы.       — Вы называете защитой заточение дочери короля? — холодно процедила она. — Вы возомнили себя равным Богу, решая судьбу инфанты Испании? Вы еще и оправдываете свое предательство заботой! Я не желаю слушать его оправдания, они оскорбляют мой слух и достоинство дома Габсбургов! — королева обернулась к монахам. — Уведите его и выжгите эту ересь!       …а если он напоследок скажет, что между ними было? Если захочет утянуть ее за собой на дно?       Анна в ужасе распахнула глаза, на миг встретившись взглядом с Рошфором.       «Пожалуйста, молчи».       Фамильяры Инквизиции не стали ждать, когда тот поднимется с колен — двое одновременно шагнули вперед. Один рывком заломил графу правую руку, выбивая шпагу — сталь со звоном отлетела к ножкам кровати. Второй, навалившись всем весом, ударил под колено, заставляя рухнуть лицом на ковер.       «Пожалуйста…»       Даже если он и хотел что-то сказать — ему не дали, набросив на лицо полосу черной ткани и затянув узел так резко, что захлебывающийся протест превратился в глухое рычание. Запястья за спиной сковали цепи, соединяясь с кандалами на лодыжках. Подхватив Рошфора под руки, монахи поволокли его к дверям.       Анна замерла — она хотела отвернуться или закрыть лицо руками, но, как и три года или целую вечность назад, когда Арамис убивал Кончини, приказала себе смотреть.       У порога Рошфор дернулся всем телом, пытаясь обернуться, и в последний раз посмотрел на нее.       «Анхель, за что?»       «Анхель, я был тебе верен!»       «Анхель…»       «Прости», — одними глазами взмолилась Анна.       Резким толчком в спину старший монах вытолкнул его в коридор.       Анна зажала рот ладонью. Мир перед глазами поплыл, и она схватилась за спинку кресла.       «Я инфанта Испании, инфанта Португалии, эрцгерцогиня Австрийская…»       Беззвучный крик Рошфора все еще стоял у нее в ушах, выжигая душу.       — Все кончено, государыня.       Голос Арамиса прозвучал за спиной, заставляя вздрогнуть. Анна резко обернулась к нему — так резко, что покачнулась, и упала бы, если бы он не подхватил ее за локти.       — Его больше нет, — прошептала она. — Даже если он еще жив. Его уже нет.       — Анна, послушайте меня, — Арамис обхватил ладонями ее лицо. — Он хотел украсть вашу жизнь. Вы — солнце этого королевства, а он хотел запереть это солнце в подвале.       — Знаю, — Анна прикрыла глаза.       От Арамиса пахло свежестью, дождем и едва уловимым ароматом чистого пергамента, прохладные и шероховатые от шпаги пальцы стремительно согревались о ее щеки, и ей показалось, что она падает не в бездну, а в эти теплые ладони.       — Посмотрите на меня, — попросил он. — Я ваш. Я люблю вас. Так будет всегда.       — Всегда… — эхом отозвалась Анна.       — Siempre, — проговорил Арамис ей в губы.       Анна коротко усмехнулась.       — Bendito loco…       Он прижал ее ладони к своим губам.       — Это лучшее признание в любви, которое я когда-либо слышал.