ты не одна такая

мэнди — ужасно триггерный человек-домосед. из-за агрессивного характера, что сформировался впоследствии отсутствия внимания и чрезмерного игнорирования ее в детстве мало кто решался поговорить с девушкой, что наносило разбитому родителями сердцу новые увечья. единственная лучшая подруга ее — Пайпер Де Ла Прим, доброжелательная француженка, чьей добротой не раз пользовались. закрытая в себе словно мышь, загнанная в угол, открыта была та лишь своей звездочке светловолосой, что поддерживала ее шаткую психику на шатком канате, заставляя чувствовать неумоверную благодарность, ведь лишь она ту хоть как-то спасала из ужасного кошмара родного дома. гуляли они не часто, все же остальное время проводилось в одиночестве своей комнаты под четким надзором. как так вышло? пойдем с самого начала, не будем торопиться. «Мам, а я вчера с тетей Верой нарисовала нашу семью!» детские глаза блестели, словно полумесяц, искрясь своей добротой и невинностью, краской ярче оранжевого, в черно-белом мире, где за такие тона людей заставляли тускнуть, меркнуть и за долгие, мучительные года превращаться в лужу из грусти своей выдумки. она родилась там, где все люди были неинтересны, глупы, холодны и ледяны, и ей суждено было стать такой же ледяной капелькой в холодном Байкале — от судьбы не убежишь. «Мэнди, ты же понимаешь, что мама занята. не беси ее и иди по-хорошему в комнату» чужой женский голос над бедным ребенком казался серостью, что расползалась вокруг, превращая все самое яркое во что-то обыденное и наскучевшее. раздраженный тон уже не был чем-то новым, а рисунок в руках девочки помялся от несвойственного ей проявления агрессии — сжатия листочка белой, как ее только-только начатая жизнь, бумаги. ребенок поднял свои опустевшие зеленые глазки на того, кто подарил ему жизнь, видя вместо лица черное, склизкое пятно какой-то жижи, что скрывала каждый миллиметр кожи. что-то внутри явно пошатнулось, а сердечко маленькой девочки дало не первую трещину, угрожая вот-вот расколоться на маленькие осколки, по которым потом придется идти голыми ступнями и резаться об каждый осколочек маленького стекла. пускать слезы, но идти дальше, ведь боль в этом мире — совершенно нормально, ведь мама и папа — несуществующий уровень в игре. тогда психика начала разрушаться по маленьким, но уверенно быстрым шажкам, образуя новые и новые психические травмы, триггеры и заставляя агрессию в девушке полыхать словно дровам с новым, дорогим розжигом. прошло много лет, Мэнди закрылась в себе ото всех вокруг, словно маленький ежик, выставляет всем кому не попадь свои самые острые иглы, готовые проткнуть чье-то мягкое сердце, лишь бы незванный гость не добрался до бедняжки, жизнь которой не складывалась с самого раннего детства. 13 лет прошло словно как в тумане — никакой радости, никаких достижений, проблем, извинений, ничего яркого и нового. дни шли как серая тусклота, а подросток в ней становился все скуднее и скуднее, казалось, что ее кожа уже окрасилась в белый, а яркие зеленые локоны стали подобием серого. зеркало показывало вместо старой доброй девчули усталое, гневное лицо с небольшими нервными тиками. глаза опускались ниже, на запястья в незажившие порезы, оставленные совсем недавно, после очередной перепалки с родителями, что пытаются взять контроль над ребенком. над порезами красовались шрамы. что-то похожее на травму;; ты видишь это, помнишь о том, как это появилось, это никогда не пропадет. может быть, кто-то и сможет сделать шрам менее значимым для тебя, но каждую ночь ты будешь вспоминать собственное бессилие, чужие холодные лица, острую боль в зоне груди и заглушение ее канцелярским ржавым лезвием — все становилось только серее. в ярких зеленых глазах читалась беззаботность, бессмысленность и что-то отдаленное. говорят сердце зеркало души, и правду говорят, ведь в сердце была одна лишь пустота, угрожающая бедняжке вот-вот разбиться и заставить чувствовать себя ничтожеством, которым она, между прочим, и являлась в какой-то из тысяч вселенных. сил на слез не оставалось — они бессмысленны, как и ее существование здесь. она не хотела стать краской серого, она хотела всегда оставаться самой собой, той, кого так любила умершая два года назад бабушка, но это было невозможно. преодолевая желание нанести новоиспечённые увечья самой себе, девушка взяла в руки телефон, снова высказываясь Де Ла Прим о своем горе. когда-то ей и было стыдно за свои слова, да, но это когда-то было явно не сейчас, не вчера, и не позавчера. она утратила все эмоции кроме отвращения к собственной персоне, в очередной раз думая, что после слов ”все обязательно будет хорошо! пожалуйста, не вреди себе, я ведь люблю тебя!„ все станет лучше. но ничего лучше не стало. ее грудь лишь стала еще более пустой, настолько, что казалось внутри ее сердца ходил ветер, заставляя содрогнуться стенки неживого от холодного ветерка. в очередной раз натянув фальшивую улыбку, и все равно что она здесь не нужна, та написала «спасибо, и я тебя.» подружке и поставила авиарежим, впервые за пять часов решившись выйти из любимой ванны, ведь еще немного и голодный обморок ласкал бы ее шаткое состояние, мягко поглаживая по нерасчесанным колтунам, за которыми сил присматривать совсем не было. неохотно открывая заветную дверь, она встретила того, кого меньше всего видеть здесь хотелось; собственного отца. нет, он не был алкоголиком, как у большей части тусклой России, он был важной шишкой, если так можно высказаться, и очень ценил чистый патриотизм в людях, которым из ее дочери почему-то совсем не пахло, поэтому мужчина и решил совершить что-то, что «явно пойдет на пользу этой невоспитанной шавке». даже не смотря на лицо собственного отца, ведь Мэнди догадывалась, что увидит лишь черное пятно, из которого на нее смотрят два пустых глаза, как-бы говоря «ты тоже когда-то такой станешь». заварив себе кофе и сделав бутерброд, девушка под чужим острым взором хотела уже уйти, но крепкая хватка на тонком запястье остановила. ведь если бы она не остановилась сейчас, ее бы ждало наказание. больное наказание. следы от кожанного ремня на ляшках красным отдавали на болезненно беловатой коже, тянули жгучей болью при любом движении ногами и ходьбе — очередное наказание за очередную сигарету, но ей уже не было больно, ведь собственная вера в то, что она ничего не чувствует была ясна как светлый день. лишь мерклый свет очередной сигареты помогал, хоть и ненадолго, но увидеть что-то в красках. будто давал возможность попасть в счастливое будущее, глотнуть воздуха в этом несчастливом настоящем, но совсем ненадолго. —Мэнди. подожди-ка.-специально тянув последнее слово, отец сжал запястье до очередного синяка, и даже когда мужчина находился за спиной Мэнди, было легко определить, что тот насмехается над собственным порождением; слабое, глупое, болезненное. —Да, отец?-голос был слаб, но не менее от того увереннее, ведь хриплость с нотками раздражения и нарастание громкости тона у дочери его было чем-то обыденным, чрезмерная агрессия ежедневно от 15-летней дочери ни капли не волновала ни одного из называемых родителями, ведь были и дела поважнее. плювки ядом лишь иногда наказывались физически и давлением на подростка, что ядом плеваться не переставал даже под угрозой лезвия — знала ведь она, что репутация двоим им важнее чем выпуск агрессии на собственную дочь методом убийства. —Помнишь о том, что ты должна быть физически подготовлена?-получив подожительный кивок, он продолжил-Я записал тебя в военный лагерь на три недели, отправка через три дня. я закину тебе на карту денег, ты купишь что надо. ясно?-даже не давая выбора ребенку, тот считал, что существует лишь его мнение. но Мэнди уже привыкла. для Мэнди не было ни радости, ни печали. единственное что обрадовало бы ее — веревка, мыло и стул. —да, конечно. пустоту девичьей головы заполняли надежды на то, что встретит она там хоть кого-то, кто сможет разделить тусклоту ее дней и того, кто сможет пробудить в ней все ее краски, сделать ее не черным пятном безликим, как родителей, а кем-то гордым, имеющим мнение и кем-то, кто будет рад и оптимистичен, шагая с жизнью в ногу. пришлось заботиться о себе, о своей гигиене, о том, как та выглядит, и даже о собственном аромате — произвести первое впечатление второй раз не придется. сидя в какой-то очередной дорогой машине в любимом лонгсливе и шортах ниже колена с чемоданом, старшим в семье и матерью, та слушала чужой разговор. было противно от голоса, что так ранил ее в детстве. они проезжали дома, здания, поля, что не удивляли своей красотой — все все еще казалось серым, и никакого волнения поездка девушке не приносила. лишь мягкий аромат карамели, что ненавязчиво обитал на шее Мэнди давал расслабляющий эффект. опустившись под плейлист отца, что состоял, на удивление, из неплохих песен, она прикрыла длинные ресницы и негромко зевнула, начиная проваливаться в мир дрем. «Мэнди, уйди отсюда!»-перед ней стоял мальчик лет семи в окружении таких же чепух, что недовольно глядели на невинную девочку. «Но почему? я же вам ничего не сделала» еще не до конца разбитая зеленоволосая слегка дрожала от волнения, закусив губу, а взгляд детский метался по сторонам, но ни в коем случае не на сверстников — встречаться взглядами с ними было страшно. «С такими злыми как ты общаться никто не будет! Нам и без тебя весело, иди отсюда!» слова запали в детское сердце, а горькие слезы от неприятного отказа капнули на ладони Мэнди, что всхлипывая, глядела по сторонам, пытаясь найти хоть кого-то с сочувствующим взглядом, но нет. все смотрели на нее как на изъян, как на ношу, никому не нужную, как на белую ворону, презирающе, даже если по-детски заставляя ее зажмуриться от всех этих уколов. в голове звенело все больше и больше, слова повторялись эхом, что раз за разом становилось лишь в разы громче в ее бедной голове. «БЕГИ ОТСЮДА» неизвестный голос заставил ее глубоко раскрыть глаза и увидеть, что все вокруг начало тускнеть и становиться серым, смеющиеся дети начали чернеть и превращаться в монстров, а собственное сердце готово было вырваться из груди. ноги заледенели, словно в последний момент сломавшаяся досочка, та упала на колени собственные, смотря на чёрно-белый мир, монстры в котором вот-вот понесутся на нее. что-то щёлкнуло и она подорвалась, побежав назад, куда-то побыстрее, далеко, туда, где все снова красочно, туда, где она не единственная в красках. бам, и что-то склизкое коснулось ноги. Мэнди запнулась, остановившись и покосившись вниз. черная жижа стекала по собственной ноге, что уже начала тускнеть. шум нарастал в голове, а адреналин зашкаливал до невозможного, даже не давая заметить собственных слез. раздался истошный вопль. Мэнди...Мэндии....Мээнди... ее зовут. ее черед становиться монстром. «Мэнди, вставай уже, сколько можно?!» страшный крик неизвестной души превратился в мягкое трясение собственной туши. слегка вздрогнув и поняв, что ее будит мама, она открыла глаза, хлопая ресницами и привстав. они приехали. девушка взяла большой чемодан за ручку, вылезая из машины, когда к ним подбежала высокая женщина в возрасте, фальшиво улыбаясь. фальш увидеть было так легко, казалось, она и не пыталась скрыть свою неправдивую доброжелательность к новому чертю в колодце ада. —Мы вас заждались! вы как раз успели к нашей зарядке! Ах, точно, я мисс Белль. Приятно познакомиться, Аманда, получается? протянув взрослую руку к подростку, та выглядела действительно мило, если бы не эта улыбка. очередной триггер сработал в голове. очередной банкет, очередной какой-то званный ужин, на котором Мэнди сидит лишь из-за того, чтоб ее семью считали счастливой. мама склонилась, прошептав на ушко. «малышка, улыбайся.» от такой нежности что-то в желудке вывернулось, оставляя после себя рвотный рефлекс, который та с трудом заглушила. было противно от ситуации, от всего. от этой фальши вокруг, от этого гама и шума. все здесь моральные уроды. «и я не исключение.»-шепотом произнес ребенок, опуская взгляд в пол и пытаясь искуственно приподнять уголки губ, ведь так нужно. очнулась от воспоминаний Мэнди лишь когда отец толкнул ее в плечо, намекая, что как-бы нужно здороваться. новая волна непонятной агрессии растворилась, неожиданно вызывая ураган. виски напряглись, но девушка жать руку не стала, выискивая в себе силы кинуть на женщину очередной презрительный взгляд, которых ей наверное итак хватает. —Вообще-то Мэнди. Мэнди в паспорте.-разъяренный тон с ходу не предвещал хорошего. чувствовались острые как новый нож взгляды незнакомцев сзади, что по ошибке звались родителями. они снова стали оправдываться «она просто устала после долгой поездки», желая не испортить репутацию. как же противно со всего этого. —Прошу прощения, Мэнди. Белль убрала руку, отвечая пассивной агрессией и переводя внимание на родителей девушки, мило беседуя с ними насчет документов, пока взгляд зеленовласой блуждал по неизведанному. стояли большие палатки, внутри которого суетились люди. все вокруг казалось чем-то серым, чем-то совсем не красочным. люди казалось здесь, выточенные все как из одной осины, серые, тусклые. все казалось настолько бледным, пока та не увидела красноволосого парня, показавшего фак какому-то мужчине и с ухмылкой убегающего от разъяренного некто. время замедлилось, а дыхание сбилось. все вокруг перестало существовать, лишь один яркий парень, так ловко убегающий, был настолько красочным, что зеленые глазки невольно загорелись вновь. сердце почему-то начало биться быстрее, посылая всю кровь к щекам подростка и заставляя те сразу же перестать быть бледными как мел. казалось, что такое прогнившее изнутри, как ее плоть сердца никогда не оживет, но как будто в разбитые осколки засыпали земли, на которой вырос замечательный сад за мгновения. все вокруг становилось более ярким, серость медленно уходила, когда такой яркий человек заставлял это ужасное место быть самым красивым в жизни ее. что-то явно изменилось. голова пустая, ведь в ней лишь одна мысль я такая не одна. вместо зрачков появились яркие звездочки, освещающие ей путь, а кончики длинных пальц потеплели. взгляд остановился лишь на одном человеке, что привлек внимание, однако чужой старый женский голос заставлял встрепетнуться, обернувшись. какой бы агрессивной девушка не была, нужно соблюдать хоть малейшие меры этикета. —Я проведу тебя до твоей палатки, дитя?