Глава 1. Все люди свои, да всяк себя любит

«Плешь уже проел этот пентюх со свойской про́клятой девахой: все мерещится старому дурню, что на дочерь евонную порчу наслали!..»

 

      Стоял нещадный летний зной. Зависшее в зените палящее солнце безмилостно сушило поникшие листья — лишь изредка средь обветшалой темнеющей кущи проносился напитанный жаром скупой суховей, приносящий ароматы свежескошенных злаков... Близился Ламмас, торжество Дожи́нок или Жатвы Урожая: празднование, в честь которого богобоязненными кметами со всех уголков Континента возносились дары и хвала небесам за ниспосланное смертным плодородие полей. По обе стороны от пересекающего равнину заезженного большака златоцветным ковром тянулась колосящаяся нива — знамение разгара хлеборобных работ: тяжелые колосья с налитыми зернами изнуренно клонились к отдавшей силенки прожженной землице, словно бы моля об избавлении от ноши. Обнаженные по пояс пропотевшие жнецы в полуденный час ненадолго отложили косенки, растянувшись под сенью придорожных орешников: разложив на скате́рке принесенные бабами яства да истомленно припадая к горлянкам с бузо́й — дабы вскорости вернуться к отложенной жатве с обретенными силами. Воздух полнился поветрием покошенной пшеницы, перемешанной с пролившимся из крынки парным молоком — отовсюду доносились отголоски возбужденного гомона, разбавляемого песней да игрой на дуде. По проселочным дорогам же к стоящим на возвышенности мельницам молодецки тянулись телеги со всей деревенской округи, оглашая открытую местность задорливым свистом спешащих возниц... Жизнь кипела, точно варево в бабьем котле: звенели колокольцы на воловьей подпруге, посвистывал карбач в намозоленных дланях погонщиков, хохотали молодки с дитем на закорках — утомленные зноем крестьяне вовсю торопились закончить работы, дабы воротиться к подготовке к грядущему празднованию... Таковы были приготовления к празднику Ламмаса в Нижней Темерии, где всяк — и молодой, и старый — вносил свою лепту в благодарность общины богам.       Позади же плетущихся в телегах хлеборобов по пылящему от зноя большаку шагали двое сторонившихся гурьбы прошлецов — слишком мрачных и бухмарно одетых, дабы сойти за обычных бродяг. Облаченные в истрепанные темные обноски, покрытые прорехами в истершейся ткани, они казались единственным черным пятном в утопающей в красках деревенской округе. Впереди беззвучной поступью ступал высокорослый мужчина, закутанный в изъеденный кло́ченью плащ — рубище, что несмотря на изнурительную летнюю жарынь, почти вчистую укрывало его мрачную фигуру. Не молодой и не старый, неестественно бледный, поджарый и жилистый — он обладал безобразным корявым лицом с изрытой оспинами тонкой болезненной кожей; брыдкий лик его, чье обнажавшее оскал выражение почти не менялось с течением времени, был передернут половинчатым дрянным параличом; засаленные жидкие волосья, состриженные собственной небрежной долонью, выдавали многодневное скитание по тракту. Уже один только подобный пугающий вид внушал смотрящему немало неприятных подозрений: истасканный в дороге вахотный урод несомненно являлся безнравственным нелюдем... Беглый взгляд на висящие на выродковом поясе железные крючья — на один из которых была вдобавок насажена подгнившая башка напоминающего рака речного чудовища — картина коих дополнялась добротным клинком, не позволял усомниться, что несмотря на убранство паршивого нищего, то являлся отнюдь не безобидный лохмотник... Внимательный же соглядатай, присмотревшийся к змеиным зерцалам скитальца, мог безошибочно признать в его обличье ведьмака — извращенного волшбой истребителя монстров, какие часто таскались по тракту заради работы. Брыдкий выродок не нес на свойской шее цеховой медальон — знакомый всем и каждому отличительный знак, по какому простецы узнавали представителей ведьмачьего грозного цеха — но небывало грациозная, бесшумная походка подтверждала все тревожные мужицкие догадки... В торчащих из покошенных уст кривоватых зубах шагающий по большаку лохмотник сжимал изжеванный в ще́пицу колос пшеницы, подчас запальчиво выплевывая под ноги труху. Взор его внимательно блуждал по неубранной жа́твине, придирчиво осматривая сельскую идиллию. Взваливший за спину котомку скалдырник — что в миру именовался прозванием Освальд — несомненно торопился куда-то добраться...       Рядом же с внушающим трепет бродягой изнуренно тащился белобрысый мальчишка, какой от длительной дороги под полуденным зноем уже вовсю обливался стекающим потом. Синеокий, светловласый и усыпанный задорными веснушками, сей осененный конопатинкой малец казался полной противоположностью бухмарного спутника — пускай его бедняцкая потертая одежка и представала столь же темной, как у мрачного владетеля. Разодетый в потемневшую от пы́лева сорочку да доходящие до голени кургузые портки, переросший одежонку восьмилетний салажонок был нечесанным, чумазым и покусанным клопами. Локти его были разбиты до корки, на лодыжках красовались синячища да царапины — следы немилосердных тренировок с ведьмаком... Был то Мирко, заурядный крестьянский мальчишка, что дотоле уродился сыном сельского старосты — а после года скитаний под опекой змееглазого урода заделался ведьмачьим незадачливым пасынком. Утирая ладошкой взопревшее челышко, несущий связку тренировочных мечей ребятенок едва волочил изнемогшие ножки, впритрудь поспевая за хмурым наставником: подчас его опасливо клонило в сторонку, норовя опрокинуть прямиком на обочину — но бредущий из последних сил безрадостный мальчишка продолжал неотступно тащиться вперед, напредки́ понимая, что роптать бесполезно. Вышли-то они загодя на рассвете, устремившись в дорогу с зарождением зарева — и по пути не совершили ни единого привала!       Все дело было в том, что на воротах трактира изучающий кажинную вощанку ведьмак отыскал объявление: что дескать, в недалекой деревеньке с просторечным прозванием Красная Ви́лица у мужика по имени Панкратий дочку поразило неизвестное проклятье! Заради снятия напасти разбитый горем отец разыскивал умельца отвадить беду. Изучивший буквицы мальчонка даже поневоле зазубрил, как оное воззвание звучало в челобитной! «Изыскивается умелец — ведьмак ли, чародействующий ворожей ли —  что был бы способен отвести злокозненные чары от больной отроковицы, спочи́вом губительным крепко уснувшей. Ежели такой сие прошение прочтет, пускай направляется в Красную Вилицу и Панкратия, поместного кожевника, скличет, со слов которого сия челобитная пишется. Тому мастаку, что проклятье отвадит, оный Панкратий заплатит семь десятков оренов, а уж коли встанет надобность, то и полати на время работы предложит — а засим благословением в дорогу спровадит и добрым словом до кончины поминать щиро будет». А внизу и закорючка мужицкая криво виднелась — подпись самого кожевника Панкратия, что свойской десницей заверил прошение. Так и заучил сии слова подневольный наставнику Мирко: заставил ведь его сорвавший объявление Освальд читать сие прошение множество раз, покамест изучающий словесность мальчишка не научился проговаривать прочитанное складно. Сам же суровый убийца чудовищ, который в совлечении гибельных чар поднаторел ничуть не меньше, чем в работе мечом, прельстившись обещанной щедрой наградой, тотчас же устремился в упомянутый хутор, приневолив и воспитанника двигаться в путь. Идти же полагалось верст не менее семи — и притом не по присыпанному каменным крошевом королевскому тракту, а наискосок, через луга да прилески — отчего измотанный скитаниями Мирко уже пополудни валился без сил.       Вот и сейчас, уныло волочась за безудержным мастером, какой от обещания награды вдокон потерял сострадание к пасынку, утомленный салажонок мог лишь с грустью вспоминать, как дотоле они ездили верхом на кобыле. Разумеется, тогда себемирову отпрыску точно также приходилось не слишком легко... Приходилось дожидаться, чтоб ведьмак обуздал отдохнувшую лошадь: уложил на кобылью хребтину потни́к, водрузил поверх него задубевший чепрак... Подготовил седло, подтянул понадежней подпруги... Потом терпеть перемещение скользящей иноходью: терпеливо тесниться у передней луки, сжавшись перед правящим поводьями мастером, либо же держаться за его же бока, разместившись за седлом и подвергаясь возможности просто свалиться... Невольно работать уставшими мышцами, напрягаясь при кажинном повороте животины, биться об луку на одноместном седле... Потом подолгу оттираться от кобыльего пота, что буквально сшибал свойским мерзостным смрадом... Но даже это было лучше, чем таскаться пешком, волоча за усталой хребтиной котомку с поклажей! Идти через лес, через топь, через поле — лишь изредка сворачивая с тропки на большак, что тоже не всегда был присыпан облегчающим хождение крошевом... А потом при остановке еще и заниматься обустройством бивака перед ночевкой! С утра же просыпаться от ведьмачьего строгого окрика, отправляясь на растяжку пред уроком фехтования...       Все было проще в минувшие дни — впрочем, и страданий на долю обоих скитальцев за ушедшее время свалилось немало, заставив их по капле привязаться друг к другу. Сперва была поездка в ведьмачью твердыню — стоящий на реке Гвинлех Каэр Морхен — обернувшаяся для мрачного мальчишкиного мастера тяжелым известием о падении цеха; потом заклятье, поразившее бездольного Мирошка, за коим следовали поиски способного врача; в конце концов, зимовка в обвалившейся старой заставе, где ведьмаку пришлось заняться браконьерством в наполненных дичью господских угодьях, дабы просто не издохнуть от нагрянувшей бескормицы... Все возможные невзгоды как из рога изобилия познали обреченные на нищенство лохмотники: холод, нищету, бродяжничество в поисках работы — таково было сражение с судьбой за выживание.       Но наиболее тяжелым испытанием для обоих себемирова отпрыска вместе с наставником стало получение последним опаснейшей раны: схлестнувшись с обезумевшей стаей стервятин, порубивший тварей Освальд сумел избежать мученической смерти — но крылатые чертовки резанули ему сма́лец... Так и настигла бы истекшего кровью убийцу чудовищ бесславная кончина на руках у воспитанника — но по счастью, посланный на расчищение ущелья гвардейский разъезд не оставил их с мальчонкой помирать в глухомани, забрав обоих в приграничную лирийскую крепость. Там-то дожидающемуся выздоровления мастера Мирко и пришлось отрабатывать койку работой в конюшне, битый день вычищая навоз за боевыми скакунами расквартированной в крепости драгунской хоругви... Насельники твердыни — как солдаты, так и черносошная обслуга — относились к привезенному ведьмачьему мальцу с недоверием, беспрестанно нагружая его тягостной работой... Но при этом хотя бы кормили исправно, позволяя ночевать на полатях в конюшне. Тяжелее было волноваться за наставника, помятуя о грозящем его жизни и свободе разбирательстве... Впрочем, перештопанный военным врачевателем ведьмак довольно скоро и уверенно пошел на поправку: уже через неделю он начал понемногу выходить из лазарета, прогуливаясь по крепостному палисаду под наблюдением стоящих на стрельницах дозорных; через две же недели, дав показания приехавшему из стольного града констеблю, он окончательно очистил свое имя, и отлежавшись, вконец-таки съехал из крепости, уведя за собой и подневольного пасынка. И до чего же непривычно тогда было салажонку лицезреть извечно грязного наставника облаченным в обновленную душистую одежду! Поменяли ведь израненному мастеру часть изгвазданных в пролившейся крови лохмотьев, вдобавок тщательно вымыв испещренное шрамами тело от намертво въевшейся в скитаниях грязи — изумленный Мирошек не поверил глазенкам, когда увидел окрепшего Освальда в чистой рубахе! Без оружия, с распахнутым воротом белой сорочки — нелюдимый страхолюд был не похож на себя... Впрочем, уже скоро все вернулось на привычные круги, ибо только лишь ступив за крепостной палисад, радеющий о безопасности ведьмак истоптал сию рубаху подошвой сапог — намеренно испачкав, дабы та не бросалась в глаза белизной... Через несколько же дней нахождения в смрадных болотах — где вдобавок пришлось отбиваться от населяющей топи назойливой нечисти — он и вовсе превратился в знакомого мальчонке неприятного урода: поросшего щетиной да испачканного в грязи. Так, потихоньку обмогшись от ран, оба переживших испытание бродяжника продолжили бесцельно таскаться по свету.       Впрочем, в последнее время, по наблюдению натерпевшегося лиха мальчонки, им с наставником внезапно зажилось весьма неплохо. Уже за одну только щедротную на выручку весну поправивший здоровье Освальд умудрился исполнить сразу два весьма прибыточных ведьмачьих контракта: при переходе через перевал, ведущий в приграничный темерский Каррерас, по заказу неспособных продолжать добычу горняков он уничтожил поселившихся в шахте кикимор; засим же, спустившись по течению Исмены, еще и порубил заради местной торговой заставы обосновавшуюся в заводи жагницу, разжившись небывалым для лохмотника богатством! Эдак, впервые за долгое время, они с бездольным пасынком зажили не впроголодь. Впрочем, поелику любая монета имела обыкновение постепенно кончаться, слишком рассупониваться Освальд не стал, тотчас же устремившись за дальнейшей работой. Оный же контракт в деревне Красная Вилица всамделишно сулил весьма недурственный прибыток — потому-то, по-видимому, убоявшись, что с проклятьем разберется иначий умелец, он и поспешил на встречу с ищущим спасения крестьянином, нещадно подгоняя и несчастного Мирко.       Разумеется, плетущийся в хвосте салажонок не мог не отметить, что после происшествия в Вороньем Овраге — когда он спас бесчувственного мастера от грозящего окончить его жизнь удара милосердия — скупой на милость Освальд в немалой степени переменил к нему свое отношение. Разумеется, он по-прежнему остался с подлетком суров и взыскателен, николиже не изменив своей привычной учительской строгости — но по крайности, хотя бы начал отзываться на мальчишкины вопросы, перестав истязать тяготящим молчанием. И все ж таки обаче донимать его досужим нытьем было крайне опасно — лучше уж было валиться ничком, нежели нарваться на сжигающую ярость...       Так и повалился бы истративший выносливость Мирошек, если бы истылу не послышался веселый перезвон, разбавляемый гулом груженой повозки... Обернувшийся малец посторонился, продолжив волочиться за наставником уже по обочине: по пылящему щебенкой большаку под звон привязанных к телеге балагурных колокольцев ехала везущая солому повозка, на перекладине которой восседали жнецы. При трении о грубую деревянную ось колеса запряженной лошаденками подводы издавали характерное скрипучее лязгание; сидящие на ко́злах молодые возницы подлетали при кажинном подвернувшемся под хо́ду спорником, оглашая округу жизнерадостным гомоном... Измученно фыркали усталые лошади. В воздухе свистел понукающий хлыст: довольные свершением работ беззаботные па́рубки, что теснились меж наваленных в кузов соломенных тюков, вовсю торопились вернуться в деревню. Опустивший кудлатую голову Мирко издал опечаленный вздох: ох, и залез бы он сейчас в сию бегущую телегу, дав отдохнуть свойским сбитым ступницам!.. Из нагоняющей же сзади биндюги в спину волочащемуся мальчику полетели отголоски глумливых речей:       «Глядите-ка, какой коломыка плетется!.. Совсем озяб, видать, нищеброд шелудивый — раз пополудни в плащ холщовый, аки пугало, закутался!..»       «Да от него трупниной тянет!.. Видать, уже провялился маленечко на солнышке!..»       Насмешливые речи потонули в несдержанном молодцеватом хохоте, какой по мере приближения гремящей повозки нарастал с угрожающей силой... Покосившийся наставнику в затылок Мирошек взволнованно вздрогнул: ежели уж он, обыкновенный мальчишка, отчетливо услышал те глумливые издевки — обладающий нечеловеческими чувствами ведьмак уж наверняка их должен был расслышать... По наблюдениям бездольного подлетка, привыкший к людской неприязни скалдырник наичаще всего просто игнорировал мужицкие нападки — стало быть, прекрасно понимая, что однажды по нагрянувшей паскудной нужде даже самые неисправимые спесивцы приползут к нему с позорными мольбами о помощи. Однако если дело поворачивало к драке — тут запальчивый стервец бил окаянцев без жалости, подчас намеренно ломая злопыхательские кости... Как все повернется в этот низменный раз, взволнованный мальчонка, разумеется, не ведал — а только сирое сердечко содрогнулось от страха, затрепетав от возникшей колючей тревоги... В это время обоих идущих по дороге ведьмака и мальчишку предсказуемо нагнало лошадиное дыхание: тянущие воз изнуренные кони вплотную подобрались к волочащимся скитальцам. Повернувши патлатую голову вправо, ожидающий сшибки себемиров сыночек уставился на громыхающую старыми оглоблями арбу: сидящие верхом на передке задиристые парубки — сплошь молодежь, лет едва ли семнадцати — всей гурьбой насмехались над идущим впереди хладнокровным мутантом, по счастью, хоть не трогая самого ребятенка... Машущий хлыстом возница, понукающий коней нагнать бесчувственного странника, заметно раззадоривал ватагу громким свистом. Поравнявшись с отстраненным ведьмаком, который даже не помыслил обернуться на глумливые насмешки охле́стов, самый наглый из покосчиков с презрением крикнул:       — Эй, голодранец! Хребтина не запарилась — в такую-то жарынь?..       Встревоженный Мирко поглядел на надорвавшего горло злочинца: кричащим явился молодцеватый парнюга — тот, что и заладил насмехательство над мастером. Проживший все свои годочки в деревне мальчишка тотчас же распознал в нем заводилу и смутьяна, вокруг которого сбивались досужие прихвостни: одетый в мокрую от пота небеленную рубаху, отороченную красной расшитой тесьмой — свидетельство заботы молодухи иль обещанной обручницы — сей загорелый от жатвы запальчивый у́харь задиристо рассматривал бредущего выродка, выискивая повод для бессмысленной ругани... Широкоплечий, смуглолицый и могучий — дерзкий парубок был выстрижен под круглый горшок, осанисто потряхивая русыми волосьями. Его исполненные едкого презрения глаза напоминали собой два голубых василька. Сжимающие черен косенки лихие ручищи смотрелись загрубевшими от тягостной работы, покрывшись неслезающей желтой поромой — совсем как у мальчишкиного славного отца, уважаемого всеми деревенского старосты... У ведьмака-то ладони являлись другими: иссушенными, жилистыми, бледными — как у отжившего свое еле живого старика, пускай обличьем брыдкий мастер и смотрелся моложаво... Сидящего в биндюге дородного ухаря вполне возможно было даже назвать благоликим: уж деревенские-то падкие на парубков девахи наверняка должны были таскаться за оным гурьбой, умиляясь широкому мужицкому торсу... Ведьмак, между делом, сохранил безучастие, привычно проигнорировав нападки охальника: даже не взглянул он на приставшего сквернавца, продолжив равнодушно вышагивать вдаль. Телега продолжала тащиться вперед, и так и не дождавшийся ответа нетерпимый косарь снова звонко прикрикнул:       — Ты глухой али юродивый?.. Я к тебе обращаюсь, изумок!.. Не взопрел еще в холщовом рубище?!       Ощутивший прикосновение ужаса Мирко от захлестнувшего его испуга позабыл о досельной грызущей усталости: ищущие склоки говорливые покосчики продолжали безрассудно задирать незнакомца, забывая, что на поясе у оного висел устрашающий меч — гневливый же ведьмак мог в краткий миг взбелениться, ввязавшись с сутяжником в грубую драку... А только обернул он тут обрыдлое обличье в сторону плетущейся биндюги со злочинцами, пронзив рассевшихся меж тюков соломы сквернавцев испепеляющим взглядом — и узревшие ведьмачьи вертикальные зеницы косцы мгновенно осеклись на полуслове!.. Простоватые лица исказились испугом. Несколько мгновений тишину нарушал лишь гул гремящей телеги, перемежаемый с шумным лошадиным дыханием да перезвоном подвязанных к оглоблям бубенчиков — и засим один из сидящих на козлах жнецов ухватил приставшего к мастеру ухаря за локоть десницы.       — ...Януш. Оставь его. Это кровь у него на рубахе, — названный Янушом парень в расшитой тесемкой косоворотой рубахе исподволь отстранился: от его былого захливацкого задора, с которым он, хорохорясь, дразнил ведьмака, внезапно не осталось ни малейшего следа. Теперь он смотрел на стращавого мастера с до боли знакомым себемирову отпрыску неприязненным страхом: смесью суеверия, брезгливости и холодящей нутро липкой оторопи, с какой исполненные страха неученые кметы неизменно провожали змееглазого выродка... — Пускай идет своей дорогой, — словно бы ища со страхолюдом примирения, боязливо добавил сидящий рядом с заводилой благоразумный товарищ, и прислушавшийся к говору споручников возница скорее стегнул лошадиную спину, желая оторваться от стращавого попутчика.       Волочимая кобылами повозка устремилась вперед, с грохотом подскакивая на каждой дорожной колдобине — и сидящие в кузове умолкшие парубки с видимой тревогой отдалились от мастера, продолжая с неприязнью созерцать его фигуру. Плетущийся сзади Мирошек вздохнул: на самом деле, сия едва не переросшая в сшибку грызня была для него повседневной картиной — куда бы они ни пришли вместе с мастером, повсюду их встречали подобными выпадами... Свыкшийся с ролью ведьмачьего пасынка мальчик даже догадывался, какой будет встреча убийцы чудовищ в самой запросившей ведьмачью услугу деревне: снедаемые недоверием к любым чужакам боязливые кметы станут терпеть рядом с собой страхолюда, только лишь покуда в нем будет нужда — засим же приблуду попросят уйти, побыстрее спровадив на пыльный большак... О несущейся же в спину неприязненной молве, какая непрестанно сопровождала избегаемого людом убийцу чудовищ, привыкший к оному мальчишка уже не вспоминал: в безрадостных скитаниях нелюдимого мастера не раз величали и выродком, и чернокнижником, и даже упырем, безжалостно склоняя и по тятьке, и по матери... Вот и сейчас отъехавшие вдаль нелюбезные парубки продолжили хаять безмолвного Освальда:       «...Глаза его! Глаза видали?.. Етить, какая страхолюдина паскудная. И носит же земля такую погань распроклятую. Еще и сопляка наблядовал, урод паршивый».       «Вурдалак это, из гроба вставший, не иначе!.. Или же вампырь, сосущий кровь из мужиков по ночам!.. Даром что от солнца в свойский гребаный саван закутался!.. Жжет его, стало быть, вымеска сучьего!»       «Да не какой то вампырь, а ведьмак!.. Мужики из Белогорья про такого в трактире гутарили!.. Ведьмак — то чернокнижник, убивец такой, какого колдуны для изведения чудовищ особли́во выводят!.. Гнусь наистрашнейшая, ибо эдакому что упыря, что человека на куски порубить — вот точно, что мошну в душный день почесать!.. Порчельники они все до единого: могут глазом дурным так зело заблажить, что ты невольником ихним незаметно заделаешься!... А более всего — трахать бабу охочи: ибо хоть они отродья естеству и супротивные, хер у них свербит настолько, как у простого мужика при перело́е не зудит!»       Продолжающий жевать пшеничную былинку убийца чудовищ остался совершенно безучастным к услышанному: должно быть, за множество прожитых лет — как помыслилось себемирову мечтательному отпрыску — сия хула уже заделалась ему безразлична.       Впрочем, отчего он в самом деле таскался по зною закутанным в плащ, простодушному дитенку равным образом осталось совершенно неведомо: все ж таки подчас тот поневоле задумывался, что во многом Освальджик взаправду был странным...       На пригорке, между делом, постепенно начинали проглядывать ладные хатки: сложенные срубом деревянные хибарки, из дымоходов которых валил сизый дым... Бредущие по тракту ребятенок с наставником потихоньку приближались к оживленной деревне! Как и всякий поселок в низинной Темерии, сей зажиточный хутор состоял из усеявших взгорье бревенчатых изб с присыпанными жнивом двускатными крышами. Разукрашенные в свежие цветастые орнаменты, сии пригожие избенки были вымазаны белой алебастровой известью; покрытые резьбой аккуратные ставни задорно манили васильковой лазурью. Яркими рисунками цветочных узоров рябили все раскрашенные местными умельцами поверхности: намалеванные маки, гирчаки да ромашки плясали разноцветными приманчивыми пятнами. Вокруг же, огороженные ровными заборами, тянулись перекопанные черные обводни. Куда ни погляди, к многолюдной деревне стекались проселки, по которым тянулись вереницы повозок — вдалеке же блазнилось густое полесье, темневшее раскидистыми лиственными кронами...       Так и воодушевился от подобной благолепной картины изнуренный дорогой себемиров сыночек, даже помаленьку ускорив свой шаг: наверняка сия деревня и должна была являться Красной Вилицей, к которой так стремился убийца чудовищ!.. И вовсе непохоже было, что здешние крестьяне всамделишно нуждались в ведьмачьей услуге: как в таком пригожем месте — в такой зажиточной деревне с работящими насельниками — могло возникнуть угрожающее жизни проклятье, наивный салажонок допетрить не мог... В его головушке жило воспоминание, как выглядел поруганный злонравным некромантом обезлюдевший хутор, где воздействие заклятья ощущалось каждой пядью иссушаемого магией обессилевшего тела — здесь же над сияющими нивами светило обжигающее летнее светило... Нет, погнавшийся за звонкой монетой ведьмак наверняка грешным делом напутал дорогу, по незнанию направившись не в ту деревеньку!.. Сам скалдырник, однако же, вышагивал с незыблемой уверенностью — из чего исходило, что ему было ведомо лучше.       Впрочем, уже вскорости мальчишкины сомнения нашли опровержение: скользящий неслышимой поступью Освальд свернул с большака на землистый проселок, уверенно направившись к белеющим избенкам. Идущие навстречу говорливые кметы проводили его шаг недоверчивым шепотом, полоснув суровым взором и бездольного подлетка: проваландавшись с наставником по половине северных земель, набирающийся опыта Мирошек первым делом запомнил, что непонятным бродягам доверия не было... Как бы то ни было — даже ежели они напутали дорогу — в корчме столь оживленной и зажиточной деревни оба измотавшихся вусмерть скитальца наверняка должны были немного отдохнуть. Пополнить припасы, выпить сытную похлебку, покемарить часок на трактирной скамье...       А только не успел еле влачащий ступницы мальчишка как следует предаться расслабляющим думам, как вдалеке перед безмолвным убийцей чудовищ шумной стайкой оформились смешливые кметки, несущие в корзинах белье для застирки... Завидев впереди завернутого в черное рубище выродка, рядом с которым еле плелся запаршивевший дитенок, легкомысленные девки моментально притихли, по наитию прибившись поближе к обочине. Ведь хоть по пыльной околице временами и шли целые толпы готовых вступиться за соседок крестьян, попадаться на глаза незнакомцу молодым хорошавкам хотелось едва ли... Дорожка их тянулась мимо мрачного приблуды, а сам идущий по проселку скабрезный распутник не собирался уступать отроковицам путь — поравнявшиеся с вымеском встревоженные девки, прижимающие к тонкой станине рубе́ль, опасливо сгрудились в единую шоблу... Ажно башку завернул сластолюбивый ведьмак, пожирая проходящих мимо девушек распущенным воззрением: едва ли дырку в устрашившихся зазнобах не прожег, непристойно пронзая охочими зенками!.. Так и отскочили перепуганные освальдовой масленой навязчивостью девки, попятившись в подсохшую дорожную канаву — скалящий же зубы блудливый лохмотник только лишь бесстыже искривил корявый лик. Плетущийся за ним себемиров сыночек со вздохом поджал пересохшие губы: за год путешествий с запальчивым мастером сия его дрянная увлеченность девичьими прелестями была уже прекрасно известна бездольному мальчику... Узнавший много нового Мирошек даже не раз становился свидетелем, как блуждающий по темным подворотням ведьмак платил целковую монету продажным блудницам, уединяясь вместе с ними за ближайшим углом... А единожды, проследовав за мастером в неподходящее мгновение, даже невольно увидал наипохабнейшее действо, какое прежде лицезрел лишь у бездумной скотины — не смея думать, что такому предаются и люди... Будучи безродным полунищим бродягой, извращенный колдовскими ритуалами Освальджик, конечно же, не мог вступить в обыденный брак — но и то было к лучшему, как думал Мирошек, ибо обожающий похабщину ведьмак наверняка бы то же самое проделывал и с жонкой!.. Впрочем, к чести гневливого убийцы чудовищ, он никогда не насильнильничал встреченных девок, что во многом по наитию вселяло доверие. Вот и сейчас сластолюбиво налюбовавшись убежавшими кметками, осклабивший зубы ведьмак не стал припускаться за ними вдогонку, заместо этого продолжив свое шествие к деревне.       — ...А вы чьих будете, мил-человек? — засмотревшегося в освальдову спину ребятенка отвлек сидящий на жерди обводня крестьянин.       Двое взваливших на плечи лущильные мотыги немолодых мужиков внимательно рассматривали мрачного приблуду. По-видимому, зрелый возраст и жизненный опыт удерживали их от оскорблений неизвестного лохмотника с оружием на поясе — подобно тому, как повадились делать бесшабашные парубки — однако вид неблаговидного приблуды, невесть зачем свернувшего в спокойную деревню, в немалой степени встревожил их победные головы... Нелюдимый ведьмак, между делом, совершенно неожиданно для привыкшего к его молчанию себемирова отпрыска, замедлил бодрый шаг, и продолжая жевать наполовину размолотый колос, развернул к позамиравшим крестьянам обличье.       — А ничьих, — шепеляво орудуя неподатливым от давней хвори языком, отозвался он на кметово воззвание, — я ведьмак, пришел в вашу пропащую деревню за работой.       Нахмурившие брови мужики обменялись тревожными взглядами, и тот из них, что прежде и дозвался устрашающего выродка, поспешил поскорее прогнать его вон:       — У нас в Красной Вилице никои чудовища с зачина времен никогда не водились! В ведьмаке, хвала богам, мы не нуждаемся!       А только выплюнул на этом остановившийся мастер дожеванный пшеничный колос себе под замаравшиеся в пыли сапоги — единственный добротный элемент его изодранных от ветхости лохмотьев — и искривив косую челюсть, заявил:       — А мне поблазнилось, что таки нуждаетесь! — и как притихшие крестьяне наморщили покрытое испариной чело, хрипатым тоном пояснил: — Сосед ваш, кожевник, объявление вывесил: что, дескать, девонька его родимая паскудным образом проклята... Кошель целковых за спасение хорошавки посулил — вот и скликал в деревню умельца с дороги... А посему, ежели желаете, чтоб я поскорее отсюда убрался, разгласите, как сего окаянца сыскать, — и впервые за долгое время свернув с протоптанной проселочной дороги, приблизился к смятенно отступившим мужикам, настойчиво пронзая несчастливцев испытующим взглядом...       Остановившийся у пыльной обочины Мирко с тревогой уставился на мрачное действо, попутно пытаясь чуток отдышаться: будучи уже осведомленным о способностях бухмарного наставника, он в полной мере понимал, что последует дальше... Ежели затеявшие с вымеском беседу простаки откажутся направить его к нанимателю, бессовестный ведьмак просто заду́рит им головы, приневолив дать ответ посредством хитрого знака... Напряженные крестьяне сперва было опять переглянулись, от неприязни к подступившему лохмотнику поневоле отведя малодушные очи — но засим, по-видимому, померекав, что молчание озлобит приблуду сильнее, все же решились ответить правдиво. Дотоле молчавший второй окаянец утер стекающий пот и без охотки в прокуренном голосе молвил:       — ...Панкратия вам надобно, милсдарь, — после чего, не скрывая резкого недоброхотства, пустился рассказать: — Плешь уже проел этот пентюх со свойской про́клятой девахой: все мерещится старому дурню, что на дочерь евонную порчу наслали!.. Ни единому соседовому вразумлению не верит: ужно и деревенская шептунья ему нагадала, что через девкину хворобу его боги покарали — а он уперся, как лошак, и правду слушать не желает!.. Вот теперича и вас от убиения бестий зазря оторвал, своими домыслами, стало быть, сюды заманив!.. Мабудь, хоть вы его чуток образумите: растолкуете болвану стоеросовому, что ему не ведьмаче́й надо в деревню зазывать, а богам часть хозяйства смиренно пожертвовать!.. Поди не обеднеет одинокий вдовец, коли несколько мешков муки меж земляками поделит — авось тогда и смилуются боги над поганым гордыбакой, простив прегрешения евонного рода!.. — В ответ на оное мужицкое сетование хмурый Освальд недовольно искривил стращавый лик: как безошибочно понял присевший на землю мальчонка, слушать подобные паскудные сплетни ему было постыло... На этом, завидев щербатый оскал на обличье приблуды, растекшийся порожними речами крестьянин опомнился: — ...А ежели всамделишно желаете с ним встретиться, ступайте, стало быть, до старой голубятни. Как покажется оная, поверните направо и шагайте до самой деревенской околицы — эдак и упретесь в избищу Панкратия. У нее резные ставни с петушками. Не напутаете.       — А лучше мимоходом чрез деревню ступайте! — не преминул вмешаться в разговор первый крестьянин, который явно опасался присутствия выродка в хуторе сильнее обочника. — Нету здесь для вас работы — токмо время впустую просадите, коли станете с кожевниковой дочерью возиться!.. Девка-то ужно, считай, покойница: десятые сутки с постели своей не встает — все недужит как при гибельной горячке... Уж лучше бы саван да доски на гроб поискал, чем ведьмака в нашу деревню на беду зазывать!.. — да только так и прикусил себе распущенный язык, осекшись выдавать советы, как вытянувший шею злыдарь предсказуемо взъярился:       — А ты хайло колотырное зазря не раззевай. Не твоего ума пропащего то дело — указывать, куда мне направляться за работой!.. Еще хоть слово окаянное промелишь, живо отниму твой опаскудевший язык: будешь мычать, как халдыжник под водкой! — да так и не удостоив мгновенно оробевших простаков хоть сколь бы то ни было скупой благодарностью, бухмарной тенью направился дальше — даже не посчитав необходимым дождаться присевшего на пыльную дороженьку пасынка! Подскочивший салажонок с надорванным стоном устремился вослед, едва не падая от затмевающего очи туманного наволока — одна лишь пыль поднялась под саднящими в путешествии ножками...       Хоть в чем-то не ошибся измотавшийся в дороге себемиров сыночек: на счастье, раскинувшиеся впереди аккуратные хатки, в самом деле, являлись долгожданной Красной Вилицей, где убийца чудовищ намеревался разжиться звонистой монетой! Знакомый с деревенским укладом Мирошек вовсе не удивился, что встреченные ими мужики оказались не слишком радушны — и вдобавок еще и отозвались о пригласившим убийцу чудовищ соседе не слишком уважительно: уж насколько закрыты бывали привыкшие к заведенным устоям крестьяне, родившемуся в схожей деревеньке дитенку было известно отнюдь не понаслышке... Каждый напортачивший простак мог заделаться изгоем для живущей по незыблемым законам общины: даже сам мальчишкин уважаемый в мужичестве тятька, деревенский голова Себемир, столкнулся с непониманием и даже враждебностью, когда возжелал пригласить ведьмака... А благолепные избушки на пригорке, между делом, становились все ближе и ближе, утопая в характерных деревенских поветриях — будь то запах навоза, пролившейся бражки или свежего хлеба...       Оживленные дороги Красной Вилицы встретили явившихся ведьмака и мальчишку привычной деревенской суетой и сутолокой: занятые приготовлениями к грядущему Ламмасу кметы без устали трудились в огороденных подворьях... От многочисленных насельников деревни на петляющем проселке было трудно разойтись: запряженные усталыми кобылами, вперед тащились биндюги со свежескошенным сеном; смешливыми ватагами шагали краснолицые молодки, возвращались с покоса седые жнецы... Раздетые по пояс работящие красильщики обновляли узоры на средостениях хат, проходясь карминной краской по истершейся росписи — рядом несколько взобравшихся на крышу умельцев старательно чинили прохудившуюся кровлю... С гулким стуком разделывал кости деревенский мясник, подле которого младые ребятишки ощипывали тушку обезглавленной индюшки... Говорливые бабенки хлопотали в палисаднике, собирая урожай налитых сладостью ягод крыжовника... Отовсюду раздавался гвалт задорных пересудов, сопровождаемый лаем брехливых собак — буквально с каждого обставленного крепким обводнем омшаника доносилось мычание закрытой в хлеву животины: визжали народившиеся порося, кудахтали носящиеся по птичнику куры, подле канавы горлопанили драчливые гуси, угрожающе шипя на подошедших простаков... Шумели жухлой листвой потемневшие кроны орешников, под сенью коих копошилась собирающая палые орехи малышня — деревня явственно напоминала родное Лихолесье приунывшего Мирко, с разницей лишь в том, что в Красной Вилице жилось весьма имуще и зажиточно... Родившийся в похожем хуторочке салажонок даже малость взгрустнул от накатившей тоски: некогда и он так беззаботно носился по родной деревенской околице, гоняя палками курей совместно с прочей ребятней — ныне же он более не мог соотнести себя с мужической общностью, ибо связавшись с ведьмаком, надежно сделался изгоем... Теперь, куда бы ни свернула их дорожка — светлокудрого подлетка провожали с неприязнью, как будто бы под личиной умильного мальчонки скрывалось отродье дрянного мутанта... Вот и здесь на явившихся невесть откуда подозрительных бродяг румянощекие крестьяне смотрели с опаской: иные начинали втихомолку шептаться, провожая заявившегося нелюдя с плетущимся в хвосте ребятенком откровенно враждебными лютыми взорами — но хладнокровный ведьмак оставался бесстрастным, внимательно высматривая нужную избенку.       Наконец на перекрестке показалась голубятня, накренившаяся вбок от накопившегося птичьего помета — и идущий по мужичьим указаниям Освальджик устремленно повернул к обозначенной хате. Приметивши искомую избушку с разукрашенными ставнями, изнемогающий Мирошек ломанулся за ним — и в следующий миг оступился на камне, с грохотом рухнув на подножное крошево... В глазах прескверно потемнело. Насилу заживший после прошлых падений переломанный нос неприятно заныл. Придавленный упавшей сверху сумкой салажонок изнуренно захныкал, царапая ланиты об раскалившуюся в жареве колючую крошку — но припомнив, что ведьмак его николиже не ждал, через силу приподнял завертопрашившую голову: мелькающий черным пятном грозный мастер в самом деле приблизился к ограде подворья!.. Они наконец разыскали кожевников дом!.. Так и подорвался застонавший малец к его мрачной фигуре, ничего не разбирая, окромя нужной хаты — впереди наконец поджидал долгий роздых...       Перед взором продравшего очи мальчонки предстала светлая избища с размалеванными ставнями, на которых гарцевали обереги с петушками. Из-под соломенной крыши благолепной избенки свисали домотканные подвески с вплетенными в косницу колосьями ржи; на торцах в деревянных альковах красовались козломордые лики деревенских богинок, покровительниц бесчисленных темерских хуторов... На растянутой меж ветками раскидистых яблонь бечевке сушились наспех стиранные старые подштанники; в примыкающем к избенке покосившемся сарае хранился наспех сложенный дворовой инструмент — все указывало на то, что хозяином хаты являлся работящий благонравный человек... Впрочем, несмотря на ублажающий воззрение вид, двор умильной хибары смотрелся безлюдным — и только лишь при более внимательном изучающем взгляде из-за загороды проступала мастерская с разомкнутыми вратами, из какой пахло кожей и удушливым клейстером. Подле распахнутых дверей стояли крупные корзины с дублеными шкурами — необработанным сырьем кожевенного мастера. Из самого же превращенного в кожевню сарая доносились приглушенные заветы кропотливого ремесленника:       «...Оный шов носит прозвание «седельного», ибо как ты можешь сам догадаться, им прошивается путлище да шкурняк седловины. Седельный шов не распускается при разрыве стежка: шьется он восьмеркой в две косые иглы, при этом под стежком мы оставляем узелок».       Говоривший явно обращался к малолетнему выучню, терпеливо разъясняя многосложный урок... Подтащившийся к застывшему Освальджику Мирошек опечаленно вздохнул: с ним-то самим его строгий наставник так безмятежно и беззлобно никогда не занимался — стоило мальчишке хоть немного зазеваться, вспыльчивый ведьмак в короткий миг разъярялся, начиная беспрерывно сыпать гнусными ругательствами!.. А подчас еще и за волосья мог подлетка оттрепать — коль измотанный наукой фехтования Мирошек по малодушию и глупости начинал бить баклуши... Вот и сейчас изнуренный дорогой мальчонка опустошенно прислонился к задрожавшей загороде, уже нисколько не надеясь на ведьмачье снисхождение: безжалостный нелюдь мог его заругать даже за излишнюю проявленную слабость... Однако в этот раз обыкновенно бесчувственный Освальд — по-видимому, приметив небывалый мальчишкин измор — внезапно запустил в его вихри костлявые персты.       — Что, птенчик мой?.. Уморился? — по нужде искривив перекошенный рот, обратился он к расширившему очи салажонку, незлобиво перебрав его волосья на затылке — удивленный ребятенок лишь разинул уста. — Ну ничего, вот и кожевникова хата, празднолюбец. Побездельничаешь малость, как я буду разбираться с заказом.       После неожиданного утешения измотавшийся вусмерть мальчишка упоенно расплылся в улыбке: все ж таки Освальд в самом деле смягчился, начав проявлять неумелые чувства!.. И раз уж взыскательный выродок на самом деле посулил ему заслуженный отдых, истративший силы себемиров сыночек исправды расслабился. Огляделся он эдак по умильной округе, осматривая ладную кожевникову хату — и засим, вдохновленный непрошеной лаской да поневоле возжелавши казаться взрослее, с нарочито недетской серьезностью молвил:       — А ты уверен, что здесь всамделишно наложено проклятье? — и с показательно окинул избенку придирчивым взглядом — в точности таким, какой дотоле подсмотрел у самого ведьмака. Окинул — и сам не знамо чего возжелав похвалы, деловито изрек: — Как по мне, здесь слишком солнечно для проклятого места! В прошлый раз, когда мы угодили в западню некроманта, я ощущал воздействие проклятья по-другому...       — А ты, пресноплюй, надо думать, уже чародеем успел обернуться, ежели проклятья нутром своим чуешь? — негаданно прервал мальчишкины речи брюзгливый ведьмак, и рассупонившийся Мирко встрепенулся, справедливо побоявшись лишиться волос. — Возомнил себя, стало быть, шибко ученым, раз повадился уже и меня поучать?! — нарочито растягивая звуки, заявил раздражительный злыдарь, и как мальчишка в полной мере подтянулся, уже пожалев, что разинул роток, угрожающим манером наказал: — Чтоб стоял в стороне и в разговор не встревал. И по заказчиковой хате зазря не валандался!.. Иначе вобью тебе разум в баклажку иначе — остережешься впустую бахвальствовать, шельма! — и оставив ребятенка у оградки, беззастенчиво шагнул за загороду, даже не помыслив для приличия скликать хозяина. Опомнившийся Мирко обреченно потащился вослед: в иначей ситуации он непременно насупился бы, но ныне усталость превосходила обиду...       Бесцеремонно прошествовав через кожевников двор, бесшумный Освальд подобрался к распахнутым воротам мастерской, остановившись в отброшенной орешником тени. Подступивший истылу Мирошек замялся у него за спиной. В небольшой заставленной обрезками шкур комнатушке подле заваленного старым инструментом стола восседал седовласый ремесленник, на коленях у которого располагался ремесленный шорник с заготовкой из кожи. Сжимающий в обеих руках по краснолюдской игле, сосредоточенный мужик попеременно продевал их в загодя проделанные в коже аккуратные отверстия, работая нарочито неспешно и прилежно — обапол же от него на стульчаке таращил очи малолетний ученик, по возрасту казавшийся моложе восьмилетнего Мирошка. В воздухе стоял запах лака и клея — все указывало на то, что сосредоточенный на работе кожевник показывал мальчишке ремесло уже давно.       — ...Нить у нас берется исключительно вощеная, дабы узелок получался покрепче. Запоминай, как я показываю — позжее попробуешь сам. Мне нонеча дочерь настанет пора покормить, — медленно переплетая конский волос, проговаривал погруженный в разъяснение урока добродушный ремесленник... Наблюдающий за скорняцкой наукой малыш возбужбенно раскачивал свисающими со стульчака оголенными ножками.       Незамечаемый ремесленником Освальд неслышимой поступью шагнул внутрь клети — застыл у пристенка, точно стращавая тень, и возжелав привлечь к себе внимание, призывно пощелкал своим языком... От неожиданности бедный кожевник буквально подпрыгнул, едва не выронив из рук заготовку с продетыми иглами! Сидящий рядом трусоватый мальчуган — так и подавно от испуга укатился на землю: неожиданное появление стращавого выродка порядком напугало обоих скорняка вместе с выучнем. Перепугавшийся мужик отряхнулся, и отложив деревянный шорник на столешницу, с неуверенностью в голосе промолвил:       — Ох!.. И напугали же вы меня, сударь!.. Мне ужно почудилось, что тень ожила!.. — и вконец-таки собравшись с мыслями да бегло окинув явившегося мастера растерянным взором, смятенно спросил: — Какая нужда вас сюда привела? Желаете подправить портупею иль какой ремешок?.. Или можется, вам нужно починить сапоги?       Подступивший ближе к незнакомцу Мирошек, у какого от усталости уже болезненно кололо пламенеющий бок, с вымученным любопытством присмотрелся к кожевнику. Сей непримечательный с виду скорняк являлся заурядным селянским ремесленником с намозоленными грубыми руками да намертво въевшейся к кожу скорняцкой клейковиной. Круглолицый, кареглазый и приземистый, с окладистой мужицкой бородой да обрамляющими очи неприметными морщинами — он сразу показался себемирову отпрыску человеком благодушным и беззлобным, совсем как отдалившийся в недосягаемое прошлое заботливый тятька... Посеребренные сединами волосья кожевника свободно ниспадали до расправленных плеч; потемневшая от клейстера косоворотка из льняного полотнища, прикрытая передником из обработанной кожи, вплотную прилегала к пропотевшему телу — сие наверняка и должен был являться бедолажный подворник Панкратий, искавший ведьмака заради про́клятой дочери! Понять, почему земляки его столь невзлюбили, простодушный салажонок с нахрапу не смог... Ведьмак, между делом, поменял положение, извлекши из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист вощанины, и всмотревшись заказчику в смятенные очи, хриповато процедил сквозь зубы:       — Ты Панкратий? Я пришел за работой. Осмотреть твою хворую девоньку, — и развернул перед кожевниковым ликом сорванную с трактирных ворот челобитную, демонстрируя свою осведомленность о произошедшем в семействе последнего горе. Разволновавшийся скорняк в тот же миг приподнялся, переменившись в лице да с вящим трепетом вглядевшись в угрожающий облик приблуды: прошелся глазами по облаченной в рубище ведьмачьей фигуре, задержал воззрение на вложенном в ножны мече и закрепленном на поясе кошмарном трофее — надетой на крюк голове убиенной жагницы... С круглых щек скорняка разом стерлась румяная краска. Подобравшись к убийце чудовищ чуть ближе, он с нескрываемым волнением изрек:       — Вы... Так вы, значит... мастер ведьмак? — и присмотревшись к строгим ведьмачьим зерцалами внимательнее, с благоговением молвил: — Боги правые, всамделишно очи змеиные! Прямо как давеча малевали в той жреческой книжице — про «Монструм, или ведьмака описание», значица! — Присевший на порожек себемиров сынок удрученно вздохнул: за прожитый с наставником кручинистый год ему доводилось уже не единожды слыхивать про оный порочащий ведьмачью породу церковный памфлет, из-за которого всеобщая боязнь в отношении истребителей монстров надежно распространилась по мужичьим умам... Освальд относился к подобному сухо, воспринимая нападки с неизменным бездушным спокойствием — лишь обличье временами кривил угрожающе, как наветы простецов становились навязчивыми... Вот и сейчас, приметив, как безмилостно кривится выжидающий мастер, суетливый скорняк припустился оправдываться: — Не извольте серчать, добрый сударь: ведьмаки в наши края забредают нечасто, и я уж начал грешным делом сторожиться, что вас не дождусь! — Суетливо метнувшись обратно к столу — излишняя волнительность кожевника бросилась в глаза даже наивному Мирко — встревоженный Панкратий обратился к побледневшему выучню, торопливо вложив ему в ручку сыскавшуюся в фартуке пятнашку целковых оренов: — ...Вот тебе монета — беги скорей в харчевню да купи для сударя галушки да бутыль овсяной сивухи! На остаток можешь сам оскоромиться щами. Как вернешься, возьмешься за оную жменю обрезков в углу мастерской: проделаешь отверстия при помощи пробойника — и смотри, чтоб завершил до свершения дня! Я же ныне отлучусь с господином до дочери... — и выпроводив обомлевшего ученика из сарая, с привычным холуйским поклоном воротился к пришедшему по объявлению нелюдю, приглашая его следовать к безлюдной избенке: — ...Вот, поглядите-ка, мастер ведьмак, какую недолю обрушили на голову мою бедолажную боги: один я остался по провидению рока! Без бабьего хозяйского присутствия в хате ужно и ученика не могу накормить — не говоря уже о том, чтобы напотчетвать с дороженьки вас! С монетой мальчишку отсылаю в кабак, ибо печка в избе уж десятые сутки не топится — как доченька моя под гнетом порчи слегла! Стыдно столь бессовестно гостей принимать — да токмо тяжкая судьбина... — однако стоило бедняге оказаться снаружи, поведя подскочившего Мирко с наставником по тени к разукрашенной хате, как поток его стенаний оказался безжалостно прерван.       — Заканчивай трепаться не по делу, горлохват, — перебил охваченного трепетом кожевника потерявший терпение Освальд и с обыденной сварливостью добавил: — Хлебосолие твое мне как покойнику бодяга — монету за услугу заготовил?! — Непривыкший к оной колкости растерянный скорняк поначалу запнулся, в непонимании застыв на полпути до избенки — но засим, стало быть, померекав, насколько важно было ныне задержать обладающего редким умением мастера, поспешил рассеять все возникшие у оного сомнения:       — Известное дело, уважаемый сударь! Все, как передал писец в объявлении... Семьдесят оренов целковой монетой... Ежели желаете, могу прямо нонеча вам их отдать! — после чего равнодушный к мужичьим нелолям Освальджик  вновь не преминул его безмилостно одернуть:       — Отдашь, коль я всамделишно исполню работу. Рассказывай, что с твоей девкой стряслось, — и непрестанно тараторящий кожевник накрыл десницей лоснящийся лоб: как показалось подтащившемуся ближе Мирошку, к приходу ведьмака он оказался не готов.       — Ну так... проклятье Ивонну мою уморило! — растерянно всплеснув руками, пустился рассказывать бедный мужик. — Как слегла с телесной немочью на прошлой неделе, эдак и ворочается, милушка, в мучительной грезе!.. Ни очей не отворяет, ни речей, обращенных к себе, не улавливает — лежит в забытье, что на смертном одре!.. Кабы не кормил и не поил я сердешную, ужно, мабудь, преставилась бы спешно! — и продолжая краем глаза рассматривать мастера, неуверенно прошествовал к порожку хибары, остановившись подле оного поправить опрокинутые ветром обереги. Изнывающий под тяжестью влачимой поклажи Мирошек подтащился к отдалившимся на расстояние старшим, наблюдая, как идущий впереди ведьмак с ледяной сосредоточенностью буравит заказчика взором: несмотря на то, что до болеющей девицы он покамест не добрался, в действительности востроглазый страхолюд уже вовсю был погружен в непростую работу, придирчиво приглядываясь к всяческой детали...       — Слишком много занапрасной трепотни. Не пытайся меня рассупонить. Дотоле, как девка твоя занедужила, в ее судьбе приключались лихие события? — чеканя слог, вопросил осмотревший хибару Освальджик, и установивший образы богинок обратно в альковы кожевник с опечаленной растерянностью молвил:       — Так ведь... Ничего особливого, мастер ведьмак! Ивонна у меня всегда живехонькой была: работящая, проворная, точно ласточка, прыткая. Вся работа в ейных рученьках без устали спорилась — такая ненаглядная девка была!.. Ужно и хлопцы табунами за нею влачились — да я уж думал с ейной свадьбой до поры обождать. Чтоб хотя бы шестнадцать исполнилось девке. А потом моя Ивонна начала ослабевать... Почитай уже с полгода ей вот так нездоровилось — как гулянья Имбаэлка всей деревней отметили... Токмо ежели вначале ее хворость походила на обычное бессилье — я ужно забеспокоился всем сердцем, уж не понесла ли моя дочерь от какого негодяя, чрез деревню проходившего — то по прошествии времени, с каждым прожитым днем она пустилась угасать, как лучинка под ветром!.. Сперва ложилась, будто в старческой припадочной немочи, изнемогая от малейшего домашнего труда — а засим и вовсе перестала просыпаться, погрузившись в беспросыпный хворобный спочин... Каждый раз от ужасти поджилки трясутся: все страшусь застать единожды Ивонну бездыханной, настолечко она ныне безжизненная сделалась... Токмо на вас одного я теперь и молюсь: на то, что отколдуете мне доченьку своими ритуалами! — и со скрипом отворил задрожавшую дверь, приглашая ведьмака вместе с плетущимся сзади воспитанником наконец заступить за порожек избенки. Пощелкавший вилявым языком убийца чудищ поначалу застыл, всмотревшись изучающим взором в козлиные обличья охранительных богинок — спешащий оказаться в светелке мальчишка едва не наступил ему с наскока на пятки...       — А с чего такая вера, что здесь потребен ведьмак? — наконец переступив перекладину вслед за заказчиком, многозначительно промолвил Освальд — по-видимому, все же не приметив в оберегах ничего подозрительного.       Ступивший вслед за ним себемиров сыночек с невысказанной досадой поджал пересохшие губы: а ведь всего лишь несколькими краткими мгновениями ранее он сам озвучивал наставнику похожие сомнения — только для того, чтоб снова столкнуться с ведьмачьей неизбывной стервозностью! Теперь же сосредоточившийся на разговоре с заказчиком Освальд ничтоже сумняшесь вопросил то же самое, ничуть не постеснявшись присутствия пасынка!.. Впрочем, оказавшись в светозарном предбаннике скорняцкой хибары, изнуренный долгим переходом себемиров сынок моментально оттаял, сбросив со спины осточертевшую ношу да с облегчением прижавшись к спасительной стенке. Взору его открылась благолепная горница, путь в которую лежал через пропахшие свежескошенными травами бессорные сени: просторная, уютная, залитая мерцающим солнечным светом — гостевая витальница представала радушнее ладной корчмы, явственно провозглашая гостеприимство хозяина. Суетливый кожевник Панкратий поторопился прикрыть за гостями скрипящую дверь, и наспех стянув через шею ремесленный фартук, скорее пригласил нелюдимого мастера внутрь светелки. Стремящийся упасть на лавку взмокший Мирошек пробежал в витальницу вперед ведьмака, окунувшись в приятный рассеянный свет. В углу уютной горницы располагалась добротная глинобитная печь; рядом, сверкая беленной скатеркой, зижделся массивный ореховый стол, подле которого стояли две широкие отесанные лавки; оплывшие от старости оконца были душевно украшены ажурными шторками — под потолком же, наполняя витальницу дивными запахами, были развешаны грозди грибов... У противоположного от печки пристенка располагалась кровать с набитыми яровой соломой подушками, над которой, близ массивного дубового ларца, в окружении раскрашенных еловых оберегов, виднелись занавешенные зависью полати. Упомянутую девку изнуренный салажонок покамест не видел — впрочем, в одном из пристенков виднелась прикрытая дверца, за которой располагалась вторая светелка: имеющий избищу на две горницы кожевник в самом деле представал мужиком обеспеченным.       — ...Так ведь дотоле, как писать челобитную вам, я показывал дочерь окрестной шептунье! Все перепробовал, мастер ведьмак! — от накатившей волны любопытства рассолодевшего Мирко отвлек исполненный смятения голос Панкратия. — Окудники деревенские в один голос талдычат, что помочь моей Ивонне уже никак не возможно: дескать, разумение ее угасает от внутренней хворости, ниспосланной богами за былые прегрешения... А токмо я убежден, что сие есть проклятье! Порчу наложили на кровинушку мою!.. — и подступив к радетельно заправленной постели, с глубочайшим поклоном указал на нее заступившему в светелку немногословному Освальду. — ...Вот, пожалуйте, многоуважаемый сударь. Ежели возникнет насущная надобность, можете остаться на ночлег в моей кровати — сам я с Ивонной отпочую в постели... — опосля же, отдернув закрывающую верхние полати занавеску, хлебосольно указал и на изморенного Мирко: — Вскормленник же ваш пусть на полати ложится: здесь для дитенка с лихвой места станется. Оставайтесь привольно, сколько будет нужда!       От такой неслыханной заказчиковой щедрости у простодушного мальчонки округлились глаза: мало какой суеверный мужик соглашался даже просто зазывать ведьмака на порог — оный же Панкратий не побоялся предложить тому свойскую шконку! Не послушался расхожей молвы о мутантах и даже видом клоповых укусов на страхолюдовой шее по нужде не побрезговал — настолько сильная недоля его одолела!.. Сам же сосредоточенный на изучении кожевниковой горницы убийца чудовищ сбросил тянувшую плечи поклажу и медленно прошелся по обводу витальницы, придирчиво рассматривая всякую деталь — как будто бы выискивая странности в убранстве, способные навлечь на насельников беды.       — Ты не ответил на вопрос, сумесок, — пройдясь мимо застеленного вретищем залавка, процедил он сквозь сведенные зубы. — Отколе ты уверовал, что девонька твоя занемогла от проклятья? — и с ледяной бесстрастностью приблизившись к нетопленной печке, неторопливо наклонился к заслоненному устью, внимательно рассматривая блеклые следы. Осмотрел тяжеленный чугунный заслон — и медленно двинулся по витальнице дальше, попутно пустившись в бадражные речи: — ...Проклятье — есть суть проявление злонамеренной воли: столь жестокой, неуемной и губительной, что одно ее мирское проявление способно всколыхнуть пронизывающие естество медианы первозданной волшбы. Такая дрянь не возникает без подспудной причины и уж точно не проходит для иных незамеченной, — и ненадолго обернув к раскрывшему уста кожевнику обезображенный лик, шепеляво продолжил: — У девки были враги али какие завистники? Кто-нибудь, кто мог пожелать ей несчастья? — Растерянный Панкратий в смятении схватился долонью за взлохмаченную предыдущими заломами рук потылицу, блуждая взором по лицам обоих ведьмака и мальчишки.       — Ну так ведь можется, и были, сударь... — поднапрягши затуманенный рассудок, огласил он свой мятущийся ответ. — В деревне, знаете ведь, как обстоит бытованье? Всякий обочник другому завидует... А Ивонна у меня — загляденье какая красивая девка: авось и позавидовала втайне какая товарка, возревновав, что ей судьбина подарила косицу длиннее...       — Кто? — не став выслушивать порожние кожевниковы причитания, стремительно рявкнул навостривший внимание мастер, и вскинувший десницу Панкратий без сомнений ответил:       — Так всяк, кому не лень!       С трепетом наблюдающий за беседой меж ведьмаком и заказчиком Мирко поглядел на сжавшего кулак до побелевших костяшек наставника: ересливый и скорый на яризну Освальджик с видимым раздражением заскрежетал сведенными зубыми — неспособность суетливого кожевника снабдить его хоть сколь бы то полезными деталями порядком досаждала неуживчивому мастеру.       — От любви неразделенной твоя девка не страдала? Можется, с наперсником каким на сеновале повалялась, а он, лишив ее девства, пошел себе любиться с иными красавками? — обратившись к изучению развешанных подле полатей пучков душистых трав, продолжил расспрашивать строгий ведьмак, ничуть не милосердствуя над чувствами скорбящего над дочерью отца. Присевший на залавок Мирко ничуть не подивился ведьмачьей скабрезности: временами ему казалось, что выросший безродным изгоем Освальджик совершенно не считался с людскими волнениями. — ...Девки от подобного кручинятся шибко — эдак ненароком могут пагубу накликать. И на себя, и на исчезнувшего хахаля, — не дождавшись от кожевника мгновенного ответа, протянул себе под нос лишенный сострадания ведьмак.       — Боги милосердные, мастер ведьмак!.. — кое-как совладав с накатившим отеческим негодованием, воскликнул уязвленный беспощадным вопросом скорняк. — Уж не знаю, что у ней, у отроковицы, с деревенскими волокитами всамделишно деялось — а токмо я мою Ивонну гулящей распутницей никогда не растил!.. Можете кого угодно из деревни вопросить: ни один горлопан про мою девку ни единого марающего слова не скажет — а ежели такой лиходей и объявится, я самолично батогом ему хребет отобью!.. — и отдышавшись, произнес с придыханием: — Ежели она и сарафанилась с кем-то из парубков, то токмо рядом со старшими родственницами: что ж я дурной — пятнадцатилетнюю девку меж неженатых кобелин без присмотра пускать?! — осклабившийся Освальд лишь презрительно сплюнул под свойские ноги, ничуть не постеснявшись замарать половицы в хозяйской хибаре: по-видимому, высказанные кожевником слова возмущения не вызвали у него ничего, окромя зубоскальства. Сам же выжидательно остановившийся подле прохода во вторую светелку мужик, по-видимому, готовый мириться с любым поведением мрачного вымеска, после волнительного вздоха продолжил мольбы: — ...Не обессудьте, добрый сударь, что вахлак я бесполезный и проку с моих причитаний вам нет! Никого родного, окромя моей Ивонны, у меня не осталось: жена померла, как и прочие дети — и ежели теперича еще и последняя дочерь преставится, тогда уже и я с петлей в дубраву пойду... Не бросайте мою доченьку под гнетом проклятья, заклинаю богами! Нутром своим чую, что сломать такие чары посильно исключительно ведьмачьему мастеру!       — А я нутром своим чую, что ты, шелудивец, говоришь недомолвками, — бесцеремонно ответил ведьмак, и вконец-таки избавившись от закрывшего тело плаща, налегке подступил к нанимателю, занозисто проскрежетав наказ: — Показывай, где твоя страдалица томится, — засуетившийся кожевник сперва было разинул от волнения уста, но засим, покорно закивав и подчинившись повелению грозного мастера, распахнул задрожавшую дверцу в соседнюю горницу. Взволнованный Мирко спустился с залавка.       В небольшой залитой светом девичьей светелке на изношенном шконце лежала погруженная в болезненный сон отроковица, чей фаянсовый лик, беспробудно обращенный к подволоке, казался безжизненно бледным и тощим... Прошмыгнувший вслед за мастером в витальницу Мирко с кусающим хребтину ужасом остановился в сажени от хворой девицы, взволнованно уставившись на ее нездраво заострившиеся скулы: лежащая в постели болезная девка в самом деле походила на бескровную покойницу... Молодое, приманчиво юное личико с красивыми раскосыми глазами да аккуратным, чуть вздернутым остреньким носом, какое по незыблемому правилу всего живого и сущего должно было дышать неиссякаемой свежестью, казалось накрытым недвижимой маской — струящиеся локоны цвета пшеницы, что должны были быть собраны в роскошную косицу, хаотично разметались по примятой дерюге... Намозоленные от тяжелого труда руки девоньки недвижимо лежали вдоль накрытого холщовым одеялом худощавого стана — и только лишь подъемы содрогающейся от незримого страдания запавшей груди не позволяли усомниться, что несчастная жила... Названная Ивонной бессильная юница лежала в беспросыпном забытье, никак не ощущая появления витальников — от мысли о нахождении в непосредственной близости от возможного тлетворного проклятья трусливый мальчишка застыл в отдалении, не решаясь приблизиться к бедной отрочице. И до чего же ужасающе жутко вдруг сделалось ему на страшливой душе: стоя перед бессознательной девицей столь устрашающе близко, ветреный мальчонка наконец поневоле задумался, что над оной несчастной в самом деле могли тяготеть злые чары — чары, что тянули из живого человека его жизненные силы... Теперь былая бравада уже не показалась себемирову отпрыску настолько забавной: вобыден ему нравилось смотреть, как работает мрачный наставник — но сейчас он малодушно предпочел бы оказаться в стороне.       Ведьмак, между делом — как и положено знатоку злонамеренных чар — без всякого смятения ступил в направлении безжизненной девки... Приближаться к ней сразу он, впрочем, не стал, заместо этого пустившись сызнова осматривать горницу: прошелся в звенящем безмолвии вдоль украшенных расшитыми салфетками стен; под трепещущим воззрением заказчика перебрал девичьи юбки да рубахи, внимательно пригладил нарядные ленты, вплетаемые девами в роскошные косы; рассмотрел закрепленное в раме помутневшее зеркало — остановившийся рядом с постелью кожевник от суеверной мужической оторопи взялся за нательный оберег из елового дерева... В горнице повисла гробовая тишина, нарушаемая исключительно взволнованным мальчишкиным дыханием... Сосредоточенно потирающий персты ведьмак осмотрел все укромы светелки — и стало быть, удостоверившись, что ничего занятного в стесненной девичьей витальнице нет, наконец подступил и к самой разметавшейся в кровати Ивонне. Трепещущий мужик Панкратий почтительно сместился к девичьим ногам...       Склонившийся к постели страдалицы Освальд грубовато накрыл ее ланиту долонью, попутно обхватив подбородок искривленным перстом — пребывающая в тягостном беспамятстве девица лишь инстинктивно замотала больной головой. «Не страшись, моя голубонька. Я не причиню тебе никоего лиха...» — с тихой сосредоточенностью протянул приноровившийся ведьмак и понемногу оттянул указательным пальцем дрожащее девичье веко — стоящий позади себемиров сыночек, который от волнения забыл, как дышать, сумел разглядеть только то, как хаотично мечется в орбите вполовину закатившийся глаз беспросыпной девицы... Что именно намеревался разглядеть оным действом Освальджик, малоопытный мальчонка не понял — и все ж таки одна пугающая истина внезапно открылась ажно и ему: несмотря на внешнюю похожесть, творившееся с девкой не являлось обыденным сном... Сам же заглянувший в глаза отроковицы Освальд пустился осматривать девоньку дальше: повертев главу болящей пи́галицы и, стало быть, удостоверившись в чем-то понятном ему одному, переместился ниже, взяв ослабевшую девичью кисть — разжал закостеневшие бледные пальцы, поворотив к себе взопревшую от времени ладонь, да внимательно вгляделся в дрожащую шуйцу... От волнения наблюдающий за разворачивающимся действом себемиров сынок отдалился аж к стоящему в углу сундуку — однако рассмотревший руку девицы Освальд попросту продолжил беспардонный осмотр: даже не помыслив спросить дозволения, бесцеремонно сорвал с бедолажки ее одеяло и беззастенчиво уставился на исподнее платье... Впрочем, очевидно, и ему, и наблюдающему за происходящим себемирову отпрыску практически сразу же бросился в глаза затянувшийся резаный шрам на предплечье Ивонны. Оголив плечо несчастной девки, сосредоточенный ведьмак провел по подзажившему провалу указательным перстом, придирчиво приглядываясь к алеющей рыхлой поверхности.       — Это что? — безмилостно потребовал он ответ у застывшего в дочерних ногах мужика, и на мгновение потупивший очи кожевник чуть дрогнувшим голосом молвил:       — Так это... с сестрой они, с Маженной, значица, единожды крепко поссорились. Вот та ее в пылу моим скорняцким ножом и пырнула... — склонившийся над девкой убийца чудовищ остался не слишком удовлетворен полученным от пуганого смерда немногосложным ответом — подозрительно окинув взором обличье пожилого скорняка, он с нескрываемым неудовольствием и злостью продолжил:       — Из-за чего они повздорили? — на что утерший нос Панкратий ответил с уже становящейся привычной вахлацкой рассеянностью:       — Дочери мои, мастер ведьмак... всечасно денно и нощно бранились. Сиречь Ивонна, моя младшая, всегда послушным и смиренным дитем бытовалась — Маженна же с характером крутым родилась: она сестрицу наичаще и колола зубоскальством... Ох, и сколько же мое отцовское сердце из-за того кровоточило... Сколько ни толковал я кровинкам мои, что дескать, любви моей родительской с избытком достанет на них на обеих — все одно без передыху собачились девки... Словно бы не одной они крови сестрицы родные, а злейшие соперницы и супротивницы до гроба! — и с неподдельной кручиной качнул головой, рассматривая лежащую навзничь отрешенную дочь.       — Ты опять не ответил, елдыга, — с просквозившей в голосе угрозой прошипел оскаливший зубы ведьмак. — Из-за чего твои девки догрызлись до лихой поножовщины? В тот окаянный момент, когда сия голубушка разжилась уродующим тело паскудным рубцом? — и покорежив скверно сросшуюся после перелома в малолетстве кособокую челюсть, отчеканил с металлической строгостью: — Отвечай, окаянец. Я не смогу помочь твоей отрочице, ежели не буду владеть всем случившимся. — Покачал на этом ставший буквально раздавленным горем кожевник седой головою, и неуверенно взглянув на Освальда, надсаженным голосом молвил:       — Из-за парубка соседского, кобель бы на нем ездил, сучьем сыне!.. Угораздило их, стало быть, полухвей неразумных, увлечься на двоих одним паршивым волокитой!.. Уж и сколько я твердил тогда до сорванного горла, что не сто́ит сей пропащий заовинник их девичьего внимания: ужно и запирал обеих девок в светелке, и с батогом ходил ядрыгу манерам учить — а все одно ругались дуры.. Эдак и до сшибки однажды долаялись... — и отвернулся, стало быть, оказавшись не в силах продолжать свою отповедь. — Во имя Креве милосердной, не терзайте меня милостивый сударь... Я что угодно ради избавления моей кровинушки от гнусного проклятья по повелению вашему сделаю — а токмо не бередите сию незажившую рану. Стыдно вспоминать про вражду дочерей.       Выслушавший его горькие стенания ведьмак лишь сильней искривился — по опыту прожившего с ним год салажонка, ничуть не умягчившись от щемящей мольбы скорняка — и засим, очевидно, повинуясь некому сокрытому чутью, неожиданно для всех опустился пред кроватью на колени, наклонившись до самого пола да заглянув прямиком под девичью постель! Обождал короткое мгновение — и потянувшись, в одночасье достал из-под ложа страдалицы упомянутый заказчиком нож!.. Вытянувший шею Мирко от захлестнувшего его любопытства соскочил с сундука: извлеченный из-под шконца затерявшийся тупец представлял собой добротный инструмент скорняка, снабженный коротким изогнутым лезвием да рукоятью из протершейся мягонькой пробки. От благоговения и трепетного ужаса впечатлительный Мирошек издал громкий вздох: не приходилось сомневаться, нечеловечески зоркий ведьмак негаданно сыскал весьма диковинную вещь! И до чего же ладно оный нож закрасовался бы в ручонках самого себемирова отпрыска: мечтательный мальчишка даже втайне помыслил, насколько недурственно было бы разжиться подобным некрупным сажальником!.. Ведьмачьим ведь, в конце концов, он был послушником иль все-таки нет?.. Недаром строгий мастер со всей серьезностью учил его науке обращения с мечом — уж сподручным-то ножом для приятной вальяжности восьмилетний ребятенок мог разжиться по праву!.. Кожевник, между делом, от невиданной ведьмачьей проницательности поистине взялся за бедовое темя — стало быть, не находя в себе силы дивиться нежданной находке: округлив пораженные очи, он лишь в животрепещущем биении уставил воззрение на продемонстрированный нелюдем нож...       — Да как же вы... Начаровали, стало быть, сударь? Али почувствовали духом каким колдовским?.. Вот токмо что допытывались рьяно — а теперича, не глядя, достаете из подполы?.. — запинаясь от волнения, затараторил разводящий руками мужик, по-видимому, тщетно пытаясь пересилить свой страх. — Это же тот нож, каким Маженна Ивонну ударила!.. Я-то все мерекал, куда ж он, окаянный, после сшибки затерялся!.. Видать, все время здесь, под дочериным шконцем незримо валялся, а я, старый пентюх, не догадался проверить!.. — Извлекший инструмент ведьмак поднялся обратно на ноги, внимательно рассматривая найденную ветошь, и после полоснул заказчика недобрым воззрением, заметно осклабив кривые резцы — трепещущий под каждым его взором кожевник взволнованно прервал словоблудие.       — Когда эта простоволосица меж девками твоими приключилась? И как они конкретно втагода передрались? — испытующе уставившись в кожевниковы очи, бездушно отчеканил убийца чудовищ. — Опиши мне все в подробностях, вахлак: какие именно слова тогда срывались с их бранчливых языков; какие действа совершала кажинная девка... Исполняй повеление, проклятый ты ярыжник: нет у меня времени язык твой трепливый из глотки раскаленными клещами тянуть! — и перепуганный настойчивостью нелюдя скорняк поспешил повиниться:       — Так ведь полгода уж минуло, не меньше... Я сюды из мастерской едва успел прибежать, как услышал дурные девичьи стенания! — и для пущей наглядности переместившись в середину светелки, пустился рассказывать: — Прибегаю, а они ужно по половицам с верезжанием катаются — вот точно разодравшиеся бешеные кошки! И у Маженны в долони тупец оный блещет: прямо заносит десницу над визжащей сестрой и в безумной горячке в плечо ее бьет!.. Крови пролилось — аж страх!.. Еле растащил тогда сквернавиц по лавкам... — и на мгновение остановившись, дабы малость отдышаться, с нескрываемой кручиной добавил: — Токмо на что вам позор мой семейный? Поглумиться над отцом, что за родными дочерьми уследить не сумел, возжелали?.. Ведь ежели даже Маженна втагода и вспылила, пошто вспоминать ее дурость теперь-то? Столько воды утекло безвозвратно... — а только угрожающе оскалившийся Освальд бухмарной тенью надвинулся на его мгновенно сжавшуюся в трепете фигуру.       — Ты слепец, коли считаешь, что стерва твоя всего лишь навсего вспылила в горячке, — зловеще чеканя слова, обратился он к едва ли не присевшему от оторопи коренастому смерду, и вытянув перед несчастным кадыкастую выю, продемонстрировал ему покромку лезвия ножа: — Твой скорняцкий инструмент не должен быть заточен, ибо для обыденной выделки кожи сгодится и приплюснутый тупец. Оным образом затачивают нож для свежевания шкуры, — и дополнительно совлек со свойского пояса со стальным инструментом похожий коротенький нож с толстым лезвием да окру́гленным обушком. — Взгляни сюда, латрыжник: видишь, как заточен мой рабочий шкуросъем? Клиночек не пружинит и не гнется. Оным инструментом я свежую зарубленных чудищ: чулком или трубкой в зависимости от размера сдохшей твари — при этом верная заточка позволяет лезвию выдерживать торцовую нагрузку. Тебе такое острое орудие без надобности... — Расширивший зенки Панкратий с томительной жутью вгляделся в ведьмачий разделочный нож, рядом же с благоговением прильнул и любопытный Мирошек. — Здесь же лезвие заточено при помощи точильного бруска. Заточено халтурно, сикось-накось, — продолжил шипеть ересливый ведьмак: — Видишь, какие паскудные выщербины? Лезвие пускай и сточилось маленько, от любого нажима в дальнейшем сломается. Точилось, безусловно, неумелой рукой: быстро, на сухую, без водицы... — и омерзительно скривившись, всмотрелся заказчику в очи. — Понимаешь, что отселе следует, вахлак ты межеумный? Что девка твоя старшая пыталась сей нож заточить, подготовившись к сшибке с сестрицей заранее! Крепко ненавидела голубушку, видать — раз уж на житьишко ее покусилась!       Засмотревшийся на нож себемиров сыночек буквально передернулся от приступа жути: несмотря на то, что он успел уже с лихвой обвыкнуться с ведьмачьими суровыми повадками, его по-прежнему немало поражала способность убийцы чудовищ восстанавливать произошедшее по крохотным невидимым простецкому глазу деталям. Сам-то он увидеть упомянутые мастером щербинки на лезвии не мог даже при всем неиссякаемом желании. Вглядевшийся же в страшную находку заказчик всего лишь обессиленно схватился за лоб, заметно осунувшись пред открывшим жестокую правду лохмотником.       — За что вы меня истязаете, мастер?! Али горестью людскою взаправду питаетесь?! Я же вас заради Ивонны сюды пригласил — вы же про сестрицу ейную зачем-то упорно твердите! — болезненно промолвил ввергнутый в ужас кожевник Панкратий, оказавшийся не готовым к вынесению сора из девичьей светелки, и нацепивший инструмент обратно на собственный пояс ведьмак вцепился в него с еще большей серьезностью:       — Не паясничай, сквернавец, ежели желаешь исцеления для девки! Ежели она всамделишно слегла от смертоносного проклятья — а из того, что я увидел, исходит воистину так — может эдак статься, что пробудило его силу зубоскальство сестры!.. — и выдержав короткое молчание, прикрикнул: — Где твоя старша́я девка? Та, что величается Маженной. Стервоза бранчливая. Поговорить бы с этой упырицей окаянной, — в ответ на что раздавленный ведьмачьей настойчивостью деревенский мужик снова только лишь потупил шальные глаза.       — Нет ее, сударь... — проскулить он надломившимся голосом, после чего пронзающий его воззрением змееглазый стервец под затаенное дыхание воспитанника бросил:       — То бишь как это — нет? — и содрогнувшийся кожевник перемученно всхлипнул:       — В петлю залезла, значица... Повесилась, бездольная...       От прозвучавшего страшного откровения с трепетом следивший за разговором Мирошек — которому сварливый наставник строго-настрого запретил встревать в беседу с нерадивым заказчиком — с тревогой прибился обратно к двери. Несмотря на малые года и неосведомленность о многих житейских вещах, как и всякий деревенский ребятенок, он явственно боялся мертвецов и чудовищ — во что же превращался непоукоенный самоубийца, наслушавшийся дедовских баек подлеток представлял себе во всех леденящих подробностях. Всю деревню порою кошмарил подобный покойник, являясь к бывшим соседям обиженной неупокоенной тенью, отчего нередко приходилось даже звать ведьмака! Вот и в этой, как казалось, безмятежной деревне на поверку возымелось немало несчастий... Впрочем, слишком уж занять свои мысли досужими страхами рассеянный подлеток не успел, ибо услышавший о случившемся в семействе кожевника горе убийца чудовищ, напугав своей яризной и мальчишку, и заказчика, моментально зарычал в негодовании:       — Курва ж ты такая!.. Вахлак стоеросовый!.. Да на кой паскудный ляд я распинаюсь тут с расспросами, ежели ты, смерд плюгавый, языком своим замаранным что угодно, окромя самого важного, плетешь?! — от разъяренного крика приблуды разволновавшийся Панкратий отступил с раболепским поклоном. — Вот ведь охлыннтк ты сучий, ебсти твою мать! Столько языком трепал! — продолжил плеваться разгневанный Освальд, едва не занося над заказчиком руку. — Какого ж рожна ты лукавишь и елдаком тут предо мной напрасно машешь?! С хера ли я допытываюсь, шельма паршивая, ежели на мой вопрос о минувших событиях ты юлишь и не рассказываешь, что девка твоя старшая недавно удавилась?! Али для тебя это обыденность — родных дочерей из петли вынимать?! — привыкший к вспыльчивости мастера Мирошек ничуть не подивился, что тот взбеленился, однако же взглянув на отошедшего кожевника, он также испытал и сочувствие к оному. Освальд мог быть нещадно жестоким с людьми, вот и теперь, вознегодовав вполне справедливо, он попросту стер мужика в мелкий прах... А только что ему мог возразить деревенский ремесленник? Он-то и глаза на ведьмака подчас страшился поднимать! — Почему умолчал, межеумок ты вшивый? — плюнул заказчику под ноги ведьмак, и обхвативший голову руками кожевник кручинно опустился на край дочерней кровати.       — Не гневайтесь на старого страдальца, ваша милость... — едва ли не заплакав от кольнувшей сердце боли, промолвил покачавший головою мужик. — Ужасно зазольно мне о том поминать: сердце разрывается от истовой горечи... А вдобавок и соромно перед миром честны́м, что за собственной девицей уследить не сумел... Позором несмываемым покрыла мою голову Маженна: как прознали мужики, что моя дочерь саморучно повесилась, эдак и повадились меня укорять и бесчестить, дескать, «злонамеренная висельница навлечет на деревню падеж и беду»... Здороваться со мной сквозь зубы начали, заказы выдают лишь по крайней нужде... Ивонну сторониться занапрасно повадились — и все такой хулой наигнуснейшей провожают, как ежели б мы стали в самом деле прокаженные ходили! Все из-за того, что я... «удавленницу вырастил»! «Смертницу заложную, что свойской гибелью живых отравляет!» Вот и устыдился я, вахлак окаянный, еще и перед вами оный грех открывать. Простите меня, дурня окаянного... Уж столько Маженна бездольная после гибели хулы несправедливой наслушалась, а теперича и вы ее начнете бранным словом поносить... Жалко мне несчастную, мастер ведьмак! Пущай она и была колотовкой безмозглой при жизни, пущай и согрешила против божьего закона — а токмо все одно, до сих пор все нутро кровоточит... Дочь она родная мне. Такой уж уродилась... — и неуклюже утер задрожавшей долонью проступившие поверх сощуренных глаз неудержимые слезы.       Продолжающий скалиться Освальд лишь презрительно выбранился:       — Нет мне дела до твоих причитаний, шельмец! А только ежели ты не желаешь открыть мне паскудную истину, то и валдохаться дальше я здесь не намерен, — и небрежно махнув бледнокровной десницей в сторону лежащей в постели девицы, напрямую заявил затрепетавшему от страха заказчику: — Или рассказывай все по порядку: с чего твои девки повздорили и как старша́я пе́тлицу на шеюшку навесила... Или же плати мне неустойку серебром — за то, что я полдня на трепотню твою похерил!.. — после чего не на шутку устрашившийся угрозы кожевник поспешил заручиться:       — Креве милосердная, уважаемый сударь!.. — мгновенно подскочив на ноги и снова согнувшись в покорном поклоне, ответил он вспылившему бродяге. — Все расскажу без утайки, могилой матушки почившей клянусь!.. Токмо не бросайте мою бедную отрочицу без вашей подмоги!.. Сердцем чую, околеет иначе несчастная!.. — застывший между пасынком и горестно стенающим заказчиком ведьмак безжалостно скрестил защищенные кожанкой руки: как безошибочно почувствовал себемиров сынок, его терпение неумолимо приближалось к концу... Не укрылось сие тяжкое молчание и от радеющего о дочерней хворобе Панкратия — вовремя одумавшись и понемногу умерив стенания, он принялся вконец-таки делиться бедой: — ...Девки мои скудоумные всечасно бранились еще с малолетства: очень уж Маженна сестрице завидовала, вообразив себе, что младшая уродилась красивее. А как пришел девичий возраст, так дурехи еще пуще собачиться начали: я, ихний батька, уж дождаться не мог, чтоб старшу́ю скорее спровадить в замужество — до того она сестрицу свойским нравом изводила! — и снова опустившись у дочерних лодыжек, с кручиной обратил воззрение на собственные лапти. — Зимой же у Маженны... ухажер появился! Кобелина распроклятая, кость ему в горло!.. Охаживал девку, охаживал, ирод: окаянница по оной непотребной страстишке хозяйство подворное вконец запустила — все сбегала тайком с чертом гнусным любиться!.. Я сперва было мирился и глаза закрывал — сам за ихней матерью-покойницей в молодецкие годы хвостом волочился — а токмо как по деревеньке поползли пересуды, что дескать, оный заовинник мне Маженну по предбанникам блудницею таскает, тут ужно не выдержал и прямо на порог к выжлецу заявился!.. Эдак и сказал ему: «Коли тебе дочерь моя старшая мила — приходи как заповедано богами со сватьями и забирай мою Маженну в законные жены!» А он, стервец пропащий... набалмашь мне гутарит: «А вот возьму и явлюсь. Токмо не за старшей, а за младшей, Ивонной!» Я ужно за голову схватился — так и говорю проклятущему гаду: «Младшую вперед старшо́й в замужество не выдам! Еще не хватало, чтоб Маженна моя в перезрелках осталась!» — а он ни в какую назад не сдает!.. Видать, прознал об ихней се́стринской вражде и поглумиться над обеими дурехами решил!..       Взбудораженный услышанным Мирко с щемящим страхом покосился на открывающую рот отроковицу. Все ж таки сие была работа для профессионального знатока злонамеренных чар.       — Как зовется этот любодей, с которым твоя девка блядовала? — безмилостно продолжил выспрашивать Освальд.       — ...Так ведь Януш же, мастер! Деревенский повеса! Многие девицы по нему воздыхали! — невольно поперхнувшись, ответил скорняк. Очевидно, строгость пригрозившего оставить работу мутанта заставила страдальца пропустить мимо ушей его площадную грубость. Воротившийся и усевшийся обратно на ларец себемиров сыночек отметил: с одним скандальщиком по имени Януш они вдвоем с наставником уже успели спознаться на деревенской околице... Вдумчивый Освальд, тем не менее, никак не среагировал на яркую подробность, продолжив выспрашивать иные детали:       — И что? Он заявился к тебе сватать младшую?       — Истинно так, ваша милость ведьмак, — опечаленно кивнул главою несчастный кожевник. — Я его, кобеля окаянного, известное дело, на порог не пустил... а только девки все одно об оной шутке прознали. Маженна нахрапом в сестрицыны косы вцепилась, а через сутки едва не порешила мне младшую, настолько ее ревность ослепила, безрассудную... — и снова горемычно потупив воззрение, погрузился в разрывающие сердце воспоминания. — Я тогда вспылил, признаю... В коем-то веке схватился за хворост и высек зачинщицу сшибки, старшу́ю — хоть дотоле никогда дочерей не порол. А токмо не стерпела моя девка унижения... Посему как той же ночью из хибары сбежала, а утром ее, хладную, нашли неподалеку... висящей на суку в обвившей шею петле... — да болезненно осекся на последнем предложении, словно бы истратив оставшийся воздух. Возбужденно замотавший ножками Мирошек снова покосился на сурового мастера, который вдумчиво сгибал одеревенелые пальцы.       — Что сделали с телом? — проскрежетал сквозь зубы сосредоточенно вникающий в услышанное Освальд, и украдкой утеревший очередную навернувшуюся на очи слезу седовласый отец пояснил:       — Да схоронили, сударь... Обаче, без обряда похоронного... Староста наш деревенский на то добра не дал: сказал, дескать, ежели Маженна супротив естества свою жизнь оборвала, то и проводов людских ей по закону не положено... Эдак моя дочерь и осталась навечно в землице лежать... — и собрав последние скудеющие силы в кулак, с невыразимой печалью в добронравных глазах покосился на оставшуюся младшую девицу. — С тех осталась у меня единственно одна лишь Ивонна, да и та начала угасать под проклятьем... Как Маженны не стало, эдак и она захиревать припустилась... А отчего так происходит, мне неведомо, мастер... — да только выслушавший его исполненную слез родительскую отповедь ведьмак снова ересливо покривился да бросил:       — Все тебе ведомо, сра́мец ты вертлявый — просто признавать дрянную правду не желаешь, — и нерачительно кивнув в сторону раскинувшейся в койке бессознательной отрочицы, шепеляво промолвил: — Очевидно, что голубонька твоя угасает под воздействием губительной сестрицыной воли: ежели исповедание твое безобманно, сдается мне, что старшая залезла в петлю под влиянием ненависти, не справившись с накалом иступляющих страстей — и поелику ты зарыл ее в могилу без обряда, эманации прижизненной душевной озлобленности не только не позволили ей мирно упокоиться, но еще и уложились в смертоносное проклятье. — От услышанной безжалостной истины пораженно водящий глазами кожевник еще сильнее переменился в несчастном лице: опечаленно глазеющий на него себемиров сыночек и сам содрогнулся от уложения наставника. — Оный же нож стал средоточием предсмертных эмоций удавленницы, — продолжил оглашать свой леденящий кровушку вердикт суровый мастер, — сквозь него убийственная воля окаянницы и нашла свою жертву в обличье сестрицы. Не будь его, быть может, все сложилось бы иначе. — С ужасом всмотревшийся в дочернюю фигуру Панкратий только лишь подергал чубарую бороду.       — ...Маженна! — исторгнул он в болезненной ужасти, снова от волнения воздев к небесам задрожавшие руки. — Боги милосердные, что же ты наделала? Полухвея же ты неразумная... — и засим, буквально бросившись в ведьмачьи ноги в согбенном поклоне, взмолился: — Спасите мою доченьку, мастер ведьмак!.. Последнюю монету за услугу отдам!..       — Попробую, — процедил сквозь сведенные зубы лохмотник — по-видимому, согласившись взять нелегкий заказ, но при этом и не делая пустых обещаний. Задержал он эдак воззрение на воздыхающем от горести заказчике и нацепил ременную петельку ножа на свойский пояс с остальным инструментом — наверняка посчитав, что про́клятый тупец пригодится ему больше, чем скорбящему кожевнику. — Где живет этот твой потаскун деревенский? — кривя перекошенный лик, без стеснения спросил нещадный Освальд опосля. — Тот, что девку твою старшую елдой соблазнил. Поелику он тоже приложил свою руку к случившемуся, потребно его расспросить об удавленнице, — и угодливо кивающий главою мужик в тот же миг поспешил просветить нелюбезного нелюдя:       — Неподалеку, сударь. Как взойдете на пригорок, ступайте в направлении мельницы, покамест не уткнетесь в недостроенную хату с резьбой на крыльце. Оную избенку окаянец и строит, — и кручинно вздохнув, поспешил слезливо разъяснить: — Женился он, мастер ведьмак, невдавне — токмо, стало быть, не на Ивонне, как давеча трезвонил, а на иначей девке, на горшечниковой дочери... Про моих же отроковиц начал грязь и кривотолки распускать, как будто не его дурная хохма бедолажную Маженну в петлю привела!..       — Добро, — немногословно отозвался ведьмак, поворотившись к двери и хладнодушно принявшись снимать железный крюк с головою убитой жагницы — и трепетно взирающий на него горемычный отец припустился суетливо тараторить:       — Токмо вы с ним вряд ли сговоритесь, добрый сударь. Сукин сын это охальный. Никого не уважает — а особливо, скитальцев из дальних земель: чуть что, сразу в сшибку с кулачищами, дрязгун поганый, лезет! Мало его, стало быть, петуха забиячливого... отец в малолетстве батогом вразумлял. А уж как вы разговор об удавившейся страдалице моей заведете — окаянец верняком вас с порога погонит. Страшно ему, мастер, в глубине его прогнившего нутра быть причастным к самоубийственной гибели девки: пущай сучий сын и балагурит в лицо старикам, грешным делом насмехаясь над отцовскими поверьями — а все одно, видать, морозец по хребтине подирает, как вспоминает выжлец мою Маженну в петле! — искрививший челюсть Освальд застыл без движения, с самым что ни есть безобразнейшим видом уставившись на занавешенное шторкой оконце, и скачущий вокруг него суетливый Панкратий продолжил стенать: — То бишь вас еще, быть может, оный пес бессоромный по нужде и уважит: у больно цех у вашей милости суровый и грозный... Меня же, хоть я оному буяну гожусь натурально в отцы, подлец не постеснялся прогнать кулаками!..       Рассевшийся верхом на досканце салажонок — какой при виде намерений мастера покинуть девичью светелку также устрашенно отдалился от про́клятой — с чувством предвкушения задумался о будущих денечках: из разговора сосредоточенных на бедствии старших он достоверно уяснил, что впереди его ждало ночеванье в деревне! В зажиточной, шумной и ладной деревне, какой и представала благолепная Красная Вилица! Быть может, ежели ведьмак не управится с проклятьем несчастной Ивонны за грядущие сутки, им предстояло даже встретить праздник Ламмаса в оном селении: наесться и напиться вкуснейших праздничных яств, наслушаться песен да насмотреться на пляски! Ничего ведь веселее деревенского празднования малолетний Мирошек в свойской жизни не видел: трудящиеся круглый год угнетенные кметы могли себе позволить балагурство исключительно в редкие священные праздники. Нахождение же в людной деревеньке, кроме прочего, означало и свободу от уроков с мечом: коли уж ведьмак будет занят совлечением проклятья, заниматься с бедным Мирко он доподлинно не сможет. Несмотря на колкий страх пред неизвестной магической пагубой, мальчишкино сердце возликовало и запело.       — ...Обо мне не беспокойся, словоблудник, — прервал мечтания дурашливого Мирко челенюга-ведьмак, гневливо обратившись к замолчавшему заказчику, и сразу же негаданно бросил сквозь зубы: — Займись лучше пришельцами на свойском пороге.       Подобравшийся к владетелю подлеток озадаченно взглянул на притемненное оконце, только лишь сейчас запоздало прислушавшись да еле слышно различив в многоголосице деревни чьи-то злые голоса. К тому, что ведьмак обладал невыразимо тонкими чувствами, проживший с ним год себемиров сыночек уже был привычен — и все же появление нежданных визитеров его немало напрягло. Кожевник же и вовсе встал в лихом недоумении, смотря попеременно то на дверь, то на безмилостного мастера. К счастью, выгости не стали долго ждать и церемониться — через несколько мгновений на всю избищу прогремела колотьба в задрожавшую дверь.       «Панкратий!.. Отворяй!.. К тебе староста!» — прогулел угрюмый бас из-за бревенчатой стены, и спохватившийся скорняк побежал к визитерам, несмотря на то, что те без приглашения уже успели завалиться в нежилые сенцы.       Под весом пришельцев в светелке загудели прогибаемые лаптями гнилые половицы. Задумчиво прищелкнувший вилявым языком ведьмак с несгибаемой сосредоточенностью двинулся следом — и бросивший на бессознательную девку последний боязливый взгляд Мирошек, который ныне оказался между молотом и наковальней, скорее поспешил за ним, не желая оставаться рядом с проклятой ни мига. Из витальницы, между делом, зазвучал взволнованный голос побежавшего встречать визитеров Панкратия:       — Здравствуй, батюшка мой, староста. Здравствуйте, соседушки. Какими судьбами пожаловали? — с подобающим почтением в голосе обратился к заявившимся вторженцам потерявший присутствие духа кожевник — застрявший в проеме дверей салажонок давно уже смекнул, что мужиком он уродился не в пример нерешительным: мягким, смиренным да бессловесным перед всяческой властью. Из-за тонкого пристенка прогремел суровый глас:       — Что за смрад сшибающий в хате?!       — Так это ведь... — начал было Панкратий, и хладнодушно заступивший в витальницу Освальду прервал его, воздев сухощавую шуйцу с крюком:       — Из-за этого, — и ничтоже сумняшесь продемонстрировал явившимся напоминающую рачью башку убиенной жагницы.       Вконец-таки прорвавшийся следом за старшими Мирко неуверенно прибился к немногословному мастеру, бросая подозрительный взгляд на заявившихся в кожевникову хату мужиков: беспардонно рассредоточившись по просторной светелке, перед растерявшимся Панкратием стояло трое вооруженных селян, из коих в мальчишкины зенки сильнее прочих бросался зипунник с густыми усами. Окладистая борода да строгий взор из-под нахмуренных кустистых бровей выдавали в оном неприветливом сермяжнике деревенского старосту, который держался настолько сурово и важно, что малоопытный мальчонка поначалу едва ли не принял его за барона!.. Его-то собственный тятька, даром что тоже являлся деревенским головой, никогда не смотрел столь сердито и чинно! На вид пришедший со споручниками осанистый староста разменял не менее шестого десятка: широкоплечий, коренастый да изродный — сей обладающий недобрыми зерцалами бисневатый мужик был облачен в подпоясанный ви́тенем красный зипун, накинутый поверх небеленной рубахи; за кушак же у него был засунут закрученный надвое черный арапник, каким суровый старшина вразумлял нечестивцев. Ныне же, вперив грубоватые руки в бока да свирепо поджимая лоснистые варги, сей выпятивший грудь зипунник исподлобья буравил собравшихся взглядом — аж мороз пробирал по обоженной летним жаревом обветренной коже, до того жестокий взгляд полоснул сопляка! Не приходилось сомневаться, то был строгий, крутонравный человек, чье железное слово воплощало в деревне непреложный закон... Замявшийся Мирошек даже смутно почуял, что добра им вместе с Освальдом не стоило ждать. Рядом с насупившим чело старшиной высились мужланы с топорами за поясом, какие при появлении стращавого выродка инстинктивно наложили свои длани на древко: вытаращив очи да безмилостно выбранившись, они сделали шаг в направлении грозного нелюдя — попеременно созерцая то его, то смердящий трупниной подгнивший трофей. Попятившийся к стенке кожевник Панкратий умиротворяюще потянул к ведьмаку свою морщинистую шуйцу — по-видимому, устрашившись, что тот затеет скандал... Осмотревший грязного приблуду зипунник поначалу лишь презрительно наморщился, а засим, задрав широкий подбородок, со всей безмилостностью гаркнул:       — Ты кто таков, чужак?! Как зовешься?! Зачем заявился в деревню?! — расступившиеся по горнице враждебные кметы уставились на Освальда со смесью недоверия и суеверного ужаса. Стоящему поблизости Мирошку, какой от неуверенности зашел за наставничью спину поглубже, также с лихвою досталось брезгливости, как изучающие обоих скитальцев крестьяне с неприязнью полоснули лютым взором и его...       — За работой заявился, — хладнодушно отозвался ведьмак, проводя недобрым взором по лицам ворвавшихся в кожевникову хату злочинцев, и после выдержанной паузы неохотно изрек: — Я ведьмак, зовусь Освальдом.       Взбудораженные мужики обменялись охальными возгласами, прийдя в неимоверное возбуждение духа, хмурый староста же вспомнил про застывшего подле пристенка хозяина хаты, со всей взыскательной строгостью исторгнув вопрос:       — Ведьмак?.. Так значит, правду баяли, что ты, Панкратий, колдуна с большака к нам в деревню зазвал?! — и растерянно качающий главою кожевник, какой при появлении обочников вконец стушевался и сник, поспешил невпопад оправдаться:       — Ну так не можно было не зазвать! Погибает Ивонна моя бедолажная, окромя же ведьмака ей никто не поможет... — договорить же извинения он уже не успел, посему как осерчавший деревенский голова в единый миг рассвирепел, подобно ярому борову:       — Значица, пошел против общины, пес паршивый?! Все ж таки вынес свойский сор из избы?! — и без того заделавшийся нездорово бледнокровным Панкратий едва не попятился в заставленный угол. — Я размусоливать долго не буду, — сурово пробасил не ведающий жалости староста. — Если приглашенный тобою мутант принесет нам в деревню недуги и мор — будешь отвечать наравне с окаянцем, — и не позволив трусоватому соседу вставить ни единого слова, повернул главу обратно к ведьмаку: — Ты же, черт проклятый... убирайся обратно к себе на большак. Мутантов и прочих колдовских вырожденцев нам здесь не потребно. Наслышаны мы о ведьмачьих злодействах и терпеть такие выходки на свойском пороге не станем: коли только прознаю, что ты над нашими сельчанами творишь лиходейство — за девками таскаешься иль ребятишек младых устрашаешь — шкуру уродскую наголо спустим. И с тебя, и с курвеца твоего малолетнего. Дабы не плодилось вас больше, отродья колдунского, — и с пугающей серьезностью накрыл ладонью заткнутый за пояс арапник, красноречиво намекая на суровость расплаты.       От прозвучавшей неожиданно строго угрозы малолетний Мирошек окончательно сжался: насколько безжалостны бывали с бродягами загнанные на пороги собственных хибар беззаступные кметы, он знал из дедовских историй про родное Лихолесье... Зарвавшихся от безнаказанности пришлых злодеев мужики от беспросветности могли поднять на вилы — труп же незаметно прикопать за деревней... Кто, в конце концов, мог хватиться безвестного смерда? Разбойника или крутящегося с оными «паршивого нелюдя»?.. За ведьмаками же тянулась паскудная слава... Освальд, разумеется, не был убивцем, избегая ненужного пролития человеческой крови — однако оберегающие родную деревню мужики из Красной Вилицы об этом не ведали, устрашаясь обличья змееглазого выродка... Любая случайная сшибка в деревне могла обернуться кошмарной резней: защищая себя и малолетнего пасынка, в бессчетный раз записанного в нагульные ведьмачьи ублюдки, поставленный перед выбором Освальд безусловно обнажил бы смертоносный клинок... Все в самом деле разворачивалось так, как себемиров сынок до того и боялся... Впрочем, ежели Мирошек от услышанных угроз закономерно стушевался, привычный к оному ведьмак лишь взбеленился в ответной испепеляющей ярости:       — Смотри, паскуда старая, как бы я с твоей образины ничего не спустил!.. — вытянув в сторону стоящего напротив старосты сухменную шею, прорычал он в брюзжащем слюной исступлении. — Будешь слишком яро раззевать на меня свой изгвазданный рот — зубы забью тебе в глотку, стервец!..       Обмеревший от разлившегося хладного испуга себемиров сынок понемногу обмогся: заверения наставника о непреложной защите придало ему столь нужной душевной уверенности. В голове промелькнула одна лишь тревожная мысль: как бы строгий староста не осерчал на стервозного выродка шибче... Ахнул и стоящий у стенки кожевник Панкратий. В воздухе повисло напряженное молчание, прерываемое хрустом прогибаемых под весом половиц.       — Ах, ты страхолюд пархатый!.. Вот токмо что пришел в деревню, а уже и на старосту лезешь с хулой?! — возопил один из заявившихся с зипунником рослых мужланов, буквально на глазах багровея от злобы.       — Не будешь ты мне, мразь плешивая, указывать, что делать! — продолжил шипеть разъярившийся Освальд. — И порожними угрозами сыпать не будешь — а вшиво́ту свою деревенскую выучишь, дабы за версту меня крюком обходили!.. Босяк ли, староста ли — никого не пощажу, коль посмеете сунуться! А ежели поднимете долонь на моего сопляка — до скончания дней водерень изувечу... Обе руки отрублю до локтя.       Ужасная угроза прозвучала, точно сталь. От зашумевшей в жилах крови испугавшегося Мирко неприятно повело. Впрочем, оставшийся пугающе спокойным деревенский голова лишь сурово отбрил:       — Я тебя предупредил. Убирайся обратно к себе на большак, — и ненадолго развернув суровое обличье к замолчавшему от ужаса соседу Панкратию, пробасил: — А с тобой мы с мужиками опосля разберемся. Как со злочинцем, что заради свойской шкуры зазывает на задворки иноземцев, — после чего, закончив скоротечный разговор и не став дожидаться возможных ответов, попросту развернулся и вповалку убрался со сворой споручников, не позволив скорняку объяснить свой поступок.       Только лишь теперь, после завершения внезапной грызни, перетрусивший Мирко отступил от наставника, с неизбывной тревогой всмотревшись ушедшим вослед. Растерянный кожевник с кручинным стенанием опустился на ближайшую пристенную лавку, обескураженно накрыв потылицу ладонью. Передернувшийся в злобе Освальд разразился неразборчивой разгневанной бранью, припустившись заворачивать подгнившую голову чудища в скинутый плащ.       — Ох, добрый сударь... Не надобно вам было сволочиться со старостой... Он-то, староста наш, Бартош — мужик уж больно крутонравный и порывистый: с несогласными по строгости железной разбирается. Деревенскими делами бесприветно управляет, пришлых побродяг не привечает на дух: может не чинясь опоясать кнутом; ворам же, пойманным на низменном щипачестве, по заведеному укладу надевает петлю!.. — и взбудораженно вздохнув, подытожил: — Горе всем нам будет, коли Бартош вас невзлюбит. Не ведаете вы, мастер ведьмак, насколько он бывает жесток и запальчив... А даже ежели свирепствовать на вас он по повелению рассудка и не станет — мне в Красной Вилице жить до скончания дней, а еще и отрочицу юную пестовать... Сживет меня стервец со свету — он и без того после повешения Маженны на семейство мое всю округу науськал: дескать, род мой проклятущий, из какого руконаложница подлая вышла, неровным часом навлечет на всю деревню беду... Потому-то хоть и вижу я, что вы господин норовистый и строгий, богами молю, не зачинайте с ним ругани!.. Аукнется всем нам лихая горячность, коли кровушка людская потечет по канавам! — и бережно сложивший догнивающий трофей к остальному имуществу Освальд промолвил:       — Не о том ты нынче думаешь, бастрыга. Лучше готовь свой вахлацкий рассудок к грядущему: в скорости тебя ждут непростые потрясения, — и избавившись от последних мешавших в обиходе пожитков, наконец развернулся к разволновавшемуся вусмерть Панкратию. — Нож, каким твоя залезшая в петлю стервоза оцарапала сестру, я оставлю себе, — безмилостно чеканя каждый слог, пояснил он округлившему зерцала скорняку, — сие есть мощный проводник злонамеренной воли, через какой на бедной девке и сходится клином проклятье. В простецких руках сия дрянная безделица может наделать непоправимого лиха, — и как охваченный жутью кожевник тихонько заблеял под собственный нос, с непререкаемой строгостью молвил: — Ныне я схожу к тому распутнику Янушу. Поговорю с ним о твоих дочерях. Засим же мы пойдем с тобой к могиле удавленницы: покажешь мне, сколь ладно упокоил чертовку.       На этом мрачный разговор меж ведьмаком и заказчиком оказался наконец-таки закончен. Расположившись в предоставленной кожевником витальнице, принявший заказ Освальджик безотлагательно погрузился в непростую работу: не позволив изнуренному Мирко хоть сколь бы то ни было отдохнуть от дороги, он беспощадно повелел ему выдвигаться из хаты — по-видимому, не возжелав оставлять ребятенка наедине с супостатами. Первоначальное впечатление о благолепной деревне — столь щемяще дорогой из-за принадлежности к единому с мальчишкиным родным Лихолесьем темерскому гербу — оказалось подпорчено нравами местных насельников, отказавшим бродягам в своем хлебосолии. В том, что ругань и простоволосица меж ведьмаком и мужиками Красной Вилицы вспыхнет еще не единожды, обреченно потащившийся вслед за наставником Мирко не сомневался уже ни мгновения... По крайней мере, впереди поджидал краткий роздых от тяжелых занятий с деревянным мечом — а ради оного измотанный наставничьей строгостью мальчишка на самом деле мог осилить все нападки селян! Как бы то ни было, столь наторелый знаток гнусных чар как Освальджик должен был проворно разобраться с поразившим кожевникову дочерь проклятьем, разжившись еще большим количеством денег. Сие должно было сделать существование привыкшего к хуле и скитаниям мальчика немного спокойнее. И даже сытнее.