Глава 2. По ученику об учителе судят

«Тяжелый подбородок, массивные скулы, перерезанные шрамом мясистые губы... Расплющенный от травмы поломанный нос — черты лица седовласого мечника казались дитенку ужасающе грубыми, выдавая в нем пожившего годы вояку».

      Зависшее в зените палящее солнце нещадно напекало разгоревшееся темя: по взмокшей от жарева мальчишкиной шейке ручейками стекал обжигающий пот. Только лишь пришедши в деревеньку по полуденному зною — ныне он был снова приневолен идти за наставником, безропотно тащась по иссушенной солнцем околице. Ведьмак направлялся на встречу с деревенским смутьяном, и подневольный салажонок шагал за ним следом. Несмотря на упомянутую близость хибары, шествие казалось себемирову отпрыску вечностью. Пахло пересушенной травой и суховеем; обожженную кожу беспощадно кусала привлеченная потом дрянная мошка́. По-видимому, не желая больше сталкиваться с ярыми срамца́ми, ведьмак направился в обход деревенских избенок, поволочив салажонка вдоль окрестных обводней: теперь, куда ни падал изнуренный мальчишечий взор, на многие сажени тянулись разделенные просеками засеянные злачники, над которыми торчали корявые пугала. До возвышающейся над пригорком широколпастной мельницы необходимо было долго волочиться по припе́ку: ходьба по жарыни без единого клочка прохлаждающей тени тянула из измученного тела последние силы, но хлебнувший людской неприязни Мирошек был по крайности избавлен от лютующих взглядов.       Теперь, несмотря на живописное убранство и несомненную зажиточность, пригожая Красная Вилица уже не казалась простодушному Мирко настолько приманчивой: как показал разговор на подворье кожевника, местные крестьяне сторонились чужаков, скрывая под уветливыми личинами неистребимое шакалье низкодушие. Староста правил делами железной рукою, скручивая в рог любого, кто нарушал заведенный деревенский уклад: не приходилось сомневаться, что простые мужики трепетали перед строгостью сего человека; и пускай имеющему грозного заступника себемирову отпрыску, быстрей всего, и не грозила беспощадная расправа — от его былого вдохновенного настроя постепенно не осталось ни единого следа.       Не меньше страшила и близость изнывающей под гибельным проклятьем кожевниковой дочери, над которой — как определил поднаторевший в оном Освальд — в самом деле тяготели иссушающие чары: самолично столкнувшись с бессознательной девкой, поначалу отнесшийся к предстоящей ведьмачьей работе весьма легкомысленно Мирко запоздало почувствовал мороз на хребтине. Находиться рядом с проклятой внезапно стало страшно. Разумеется, взявшийся за непростой заказ ведьмак оставался совершенно отрешенным и бесстрастным, прикасаясь к хворой девке с неизбывным хладнокровием — однако, в отличие от мелкого пасынка, он наверняка понимал, где скрывалась опасность! Боязливому же Мирко, взрощенному в жутких деревенских суевериях, теперь отовсюду мерещилось лихо... Откуда ему было знать, что разметавшаяся в собственной постели отроковица по полуночи не явится ужасной вурдалачкой?! Что сестра ее, удавленница, внезапно не объявится неупокоенным духом?.. Что проклятье ненароком не опустится на него самого?.. И что заради избавления несчастной от губительных чар ведьмаку не придется вершить неприятные вещи: свежи ведь еще были воспоминания в мальчишкиной впечатлительной памяти, как скупой на проявление заботы мутант совлекал оковы чар с его собственной душеньки... От всех этих недетских пугающих дум возбужденный увиденным Мирко поневоле забывал даже о тягостной усталости! Ох, если бы он только мог достучаться до строгого Освальда, то несомненно попросил бы отказаться от заказа...       Отмахнувшись от приставшего назойливого шершня, отставший ребятенок устремился вперед, вознамерившись догнать отошедшего мастера. Они шагали по проселку совершенно одни, лишь изредка ловя недоброхотные взгляды случайных прохожих, а посему накопивший немало вопросов Мирошек решил воспользоваться оным для беседы с наставником. Пробежав по пылящей от сухмени дороги да обессиленно глотнув раскалившийся воздух, обливающийся потом салажонок понемногу поравнялся с хладнодушным лохмотником, с упованием взглянув в его желтые очи. Освальд скользил по проселку совершенно бесчувственно, никак не реагируя на подоспевшего пасынка: взглянув на его напоминающую облезлого стервятника бухмарную фигуру, взволнованный увиденным в кожевниковой хате ребятенок поневоле приметил, что в подобной обстановке тот находился точно рыба в заиленном омуте... Сторонящийся людей ведьмак не искал расположения деревенских скандальщиков и к незаслуженной хуле был абсолютно безразличен. Впрочем, изучивший повадки наставника Мирко также безотчетно уловил, что ныне сосредоточенный мастер пребывал в безотрадном состоянии задумчивости — стало быть, наверняка размышляя над гнусным проклятьем, опустившимся на младшую кожевникову дочку... Выдвинув вперед нескладно сросшуюся челюсть, он глубокомысленно рассматривал покрывшую пригорок густую дубраву, попутно потирая друг об друга крючковатые персты... Не нужно было уродиться обладателем семи пядей во лбу, дабы почувствовать, что оная работа являлась непростой даже для опытного мастера ведьмачьего цеха... Как именно Освальджик будет расколдовывать изморенную чарами отрочицу, безыскусный себемиров сыночек не знал. Посеменил он эдак ноющими ножками, взопревшими от долгой ходьбы по жаре, безуспешно пытаясь дождаться ведьмачьей оглядки — но затем, так и не встретившись с сосредоточенным наставничьим взглядом, с прорвавшимся дитячьим любопытством вопросил:       — ...Так кожевникова девка всамделишно проклята?       Буравящий окрестности тяжелым воззрением Освальд, не посчитав необходимым даже малость сбавить шаг, неприязненно осклабил торчащие зубы: как безошибочно почувствовал неугомонный Мирошек, его праздный вопрос лишь понапрасну разозлил ересливого мастера, отвлекши от мудреных размышлений над заказом. Отвечать сопляку в одночасье тот, конечно же, николиже не стал... Продолжающий бесхитростно глазеть на наставничий лик себемиров сынок понемногу отпрянул: только лишь в последние безбурные месяцы оценивший мальчишкину привязанность злыдарь припустился временами исподволь с ним разговаривать... До того же на каждый досужий вопрос он неизменно отвечал или молчанием, иль низменной бранью. И даже сейчас мог среагировать совершенно по-всякому, взбеленившись на подлетка за дрянное суесловие... Несколько мгновений он продолжал скользить по крюковине без единого слова — но засим, когда мальчишкина надежда на ответ уже почти что иссякла, неожиданно нашел в себе силы промолвить:       — Весьма похоже, салажонок.       Взбудораженный полученным ответом салажонок припустился за убийцей чудовищ вприпрыжку, почувствовав, как вдоль хребтины сызнова пополз иступляющий трепет: никакие порывы раскаленного ветра или даже прицепившаяся сзади приставучая мошка не шли ни в какое сравнение с жутью, какую нагоняло лихое проклятье. Тревожащие душеньку ледащие страхи после слов ведьмака заиграли совсем уж паскудными красками.       — А как ты это понял? — ускоренно переставляя уставшие ножки, вопросил у процедившего ответ ведьмака впечатлительный мальчик. Освальд отозвался протяженным молчанием, раздраженно смыкая кособокие челюсти — как безошибочно почувствовал себемиров сыночек, разговаривать о принятом заказе он, как водится, нисколько не хотел... Одна лишь обувка на мальчишкиных ножках заскрипела под отчаянно приложенным усилием — такая злая тишина вдруг повисла над полем!       — ...По прикосновению к скорняцкому ножу, — после длительной паузы наконец процедил сквозь сведенные зубы ведьмак, продолжив отстраненно скользить по дороге, словно бы палящий полуденный зной ничуть не напекал его вахотное темя.       — Ты чувствуешь заклятья, касаясь предметов?! — с простодушной заинтересованностью спросил насилу поспевающий следом мальчонка — едва не растянувшись в подвернувшейся под ножку дорожной колдобине.       — ...Не чувствую, — как будто бы снова проделав над собою усилие, ответил несговорчивый убийца чудовищ — по-прежнему не удостоив пытливого пасынка даже единичным мимолетным воззрением. — Способностью телесно осязать потоки магии обладают особли́во чародеи — я же полагаюсь на обостренные чувства мутанта.       — А это как? — почти что задержав от нахлынувшей жути дыхание, прошептал возбужденный услышанным Мирко — поелику несговорчивый наставник только лишь недавно начал его баловать нечастыми беседами, восприимчивый подлеток никак не мог к сему привыкнуть. Скрежещущий резцами Освальд молча пробежался взглядом по изгибам ближайших холмов, как будто бы раздумывая на вопрошением чрезмерно любопытного пасынка — запыхавшийся Мирко нетерпеливо разинул уста, то и дело забывая посматривать под ноги...       — Предметы, на которых зиждется проклятье, под воздействием источаемых магических токов ощущаются под перстами иначе, — наконец отозвался брюзжащий ведьмак, внимательно блуждая взором по колосящимся обжи́нком золотчатым нивам. — Острее, чем обычная бесхитростная ветошь. Металл отдает обостренным морозом; шероховатость ощущается грубее привычного... Обыденный простец то ни в жизнь не почувствует, но обладающий нечеловеческими чувствами ведьмак — ежели он только загодя не залил себе бе́льма до свинячьего визга — прикоснувшись к источающей магические токи борошени, ощутит сию разницу во всей ее резкости.       Маленький Мирошек даже прыснул со смеху — стало быть, представив себе вусмерть нализавшегося водки убийцу чудовищ... Сам-то строгий Освальд, к величайшему мальчишкиному счастью, никогда не прикасался к горлянке с бузо́й, соблюдая здравомыслие и трезвость рассудка — однако чудная картинка пред дитячьими очами самотеком возникла во всех ярких красках... Впрочем строгость обращенного к жатвине ведьмачьего взгляда — равно как и близость тянущих из девки силенки губительных чар — моментально отрезвила ретивого мальчика, заставив его спешно прикусить шальной язык.       — ...А как ты собираешься расколдовывать девку? — продолжил он выспрашивать, воспользовавшись редкой благосклонностью наставника. Ворочающий челюстью грозный скалдырник молчаливо стиснул шуйцу в железный кулак, сжав костлявые пальцы до хруста в костяшках... Повидавший все виды ведьмачьей стервозности Мирко поневоле стушевался, мысленно подготовив себя к отрезвляющей колкости или даже острастке — слишком уж долго он досаждал наставителю, вдобавок еще и осмелившись сорваться на скоморошеский смех... Однако смеривший проселок тяжелым воззрением Освальд неожиданно продолжил цедить сквозь щебенку:       — …П-пока не знаю. Для начала надобно понять, кто действительно проклял голубоньку, — опустивший голову мальчишка встревоженно всмотрелся в изрытую ухабами притоптанную землю: принятый наставником заказ по исцелению кожевниковой пи́галицы начинал все сильнее его устрашать — уж ежели даже многосведущий мастер не торопился вмешиваться в нависшие над девкой смертоносные чары, самому беззаступному себемирову отпрыску тем более надлежало хорониться в сторонке! — Ежели проклятье наложили деревенские завистники, отразить его обратно в виноватую сволочь не так уж и сложно... — неразборчиво нашептывая отповедь картавыми устами, продолжил проговаривать погрузившийся в задумчивость лохмотник, — но ежели источником спочина отрочицы явилась посмертная сестринская воля, разорвать такие чары будет крайне непросто... Без вреда для живущих подобное мертвецкое желание не сломится: если напортачить — слезами и кровью умоемся все... — и как встрепенувшийся Мирко перевел на него ошалелые глазки, многозначительно добавил: — С проклятьями нельзя быть легкомысленным, сопливец. Слишком велика цена содеянной ошибки... Мы, рожденные волшбою ведьмаки, будучи по природе своей всего лишь оскверненными людскими байстрюками, лишены способности ломать оковы чар произнесением конкретной магической формулы — нам приходится вторгаться в законы проклятья, создавая в их устройстве шельмовские парадоксы. Подобное вмешательство крайне опасно, ибо встревая в уложения зложелательской воли, мы никогда не можем быть уверены в полученных последствиях... Поелику всякое проклятье по природе своей уникально, не существует единой методы их слома: что сработало в одном разрешившемся случае, может отправить в могилу в иначем — множество незрелых ведьмаков издохло в юности, впервые опрометчиво связавшись с проклятьем... Иные про́клятых заказчиков зазря уморили, сделав овладевшее страдальцами проклятье бесперечь неотвратимым; другие — всю округу изничтожили взамен одной спасенной душонки: в мирском суесловии подчас прославляют иных ведьмаков, что свойским мастерством расколдовали венценосных отроковиц... тех же, что паскудно сплоховали и ошиблись, обрекши нанимателей на горькое мучительство, даже рвань не поминает в кабаках поименно — до того неисчислимы их поганые истории...       Насилу поспевающий за мастером Мирошек опять встрепенулся от душевной тревоги: он и в этот раз мало что понял из запутанных ведьмачьих объяснений, утонув в хитросплетении мудреных речей — однако вкрадчивый тон, каким задумчивый скалдырник внезапно отозвался на простейший вопрос, достучался и до ветреного детского рассудка... От мыслей о том, что нависшее над девицей сестринское проклятье могло покалечить и самого ведьмака, оставив уже единожды успевшего осиротеть ребятенка еще и без сурового наставника, поддавшийся трепету Мирко совершенно забылся — перед замыленными глазками снова возникла лихая картина: картина того, как получивший тяжелое ранение Освальд оказался у него на дрожащих руках... Тогда столкнувшемуся с лютым испытанием Мирошку пришлось моментально становиться взрослее, принимая непосильные по возрасту решения: защищать стоящего одной ногой за Завесой наставника с оружием в мальчишеских ручонках, засим пытаться неумело его исцелить — тот леденящий ужас неизбежного сиротства навсегда засел в рассудке натерпевшегося жути восьмилетнего подлетка!.. Нет, теперь он жутко опасался за судьбу наставителя: почти в такой же мере, как за свойское житьишко!.. Так и померекал на том припекаемый солнцем себемиров сыночек: такой ли острой в самом деле являлась их наставником насущная нужда, дабы ведьмак столь упрямо хватался за лихую работу?.. Ведь ныне в кошелке скупого лохмотника совершенно точно водилась златая монета — уж глазастый Мирошек то лицезрел самолично, когда ведьмак закупался харчами в трактире! Неужто злая скаредность прижимистого Освальда вконец-таки затмила в его разуме трезвость суждений?.. А только как обернул тут стращавый ведьмак к потерявшеумся в грезах салажонку свой уродливый лик — встрепенувшийся Мирко едва не подпрыгнул!       — ...А посему, — угрожающе растягивая каждое слово, протянул уставивший в воспитанника змеиные очи сутяжник, — ежели я только прознаю, что ты, негодник, ошиваешься подле бесчувственной девки... Ежели только увижу, что ты тянешь дрянные ручонки к ее личным вещам — так тебя, паршивца, оскоромлю оплеушиной, что ты, бастрыга, еще долго не осмелишься паясничать!..       Опустивший голову Мирошек удрученно прикусил подсохшую от жажды губу: все ж таки Освальд оставался собою и никогда не уставал напоминать о свойском вздорном характере. Пускай очередным наложенным запретом он вероятнее всего проявил попечение, стремясь огородить безрассудного пасынка от горькой беды, сия извечная брюзгливость начинала понемногу тяготить ребятенка: он-то, сирый Мирко, еще даже не успел ничего натворить, а сварливый наставник уже снова пустился его распекать!.. Смолчав и лишь скосив на облаченного в черную клепанку Освальда неуверенный взгляд, насупившийся Мирко остановил свое воззрение на поясе с ведьмачьим инструментом, где, продетый в небольшую ременную петельку, в одном ряду с ножами и пугающими крючьями болтался упомянутый скорняцкий тупец... Заполошную головушку снова заполонили пустые мечты. Аккуратный изогнутый нож так и просился в мальчишкину вспотевшую ручку — после пугающих слов ведьмака заделавшись для мальчика еще привлекательнее! Так и представил на том замечтавшийся Мирко, до чего же ладно он смотрелся бы в его напряженной ладошке: эдаким искривленным рабочим инструментом он щеголял бы, яко истовым убийственным оружием! Маленький, шершавый, снабженный рукоятью из теплехонькой пробки — в руках проворного мальчишки сей заурядный тупец превратился бы в опасное неброское орудие, придав бесхитростному Мирко столь потребной душевной уверенности!.. Вот бы прикоснуться к нему хоть указательным перстом, самолично проверив ведьмачьи рассказы!..       Стремящийся скорее обрести самостоятельность крестьянский ребятенок давно уже желал обзавестись настоящим клинком, отчаянно упрашивая мастера позволить ему взять хоть простоватый кинжал. Немало ведь подобного зату́пленного хлама подчас находилось на окоченевших останках загиблых бродяг, какие попадалось на обочине проселков — ведьмак ведь все одно их бессоромно обыскивал, не чураясь отнимать у мертвецов остатки ветоши... Сварливый Освальд отвечал неизменным отказом, повторяя, что «сопливый негораздок еще не дорос»... Только лишь когда салажонок продолжил неотступно просить и канючить, упрямо утверждая, что готов быть кропотливым в ежедневном ученичестве, тот удосужился устроить подлетку проверку: снял со стегна один из крепких ножей да так и вручил его черен в мальчишкины ручки, дополнив свое действо лихим повелением — без зазрения ударить его самого! «Давай. Ударь меня клиночком без оглядки, салажонок, — пронзая мальчонку бесчувственным взглядом, озвучил он безжалостный наставничий наказ, намеренно раскрывшись для дитячьего удара, — пронзи мое тело заточенной сталью: обагри острие железистой алынью, доказав, что ты способен рассекать живую плоть!..» И как сострадательный Мирко, неподдельно привязавшийся к наставнику сердцем, предсказуемо замялся и позорно оплошал, стушевавшись и невольно потупив глазенки — так и принялся рычать в непреклонном отказе: «Чтобы больше не грыз меня паскудным нытьем. Покамест не научишься быть жестким и уверенным, чтоб даже рот свой завалящий с сей мольбой не раззевал!.. Али думаешь, что я всамделишно не смог бы уклониться от удара малолетнего слюнтяя?.. Дабы властвовать оружием врагам на погибель, потребно для начала воспитать в себе твердость руки, посему как иначе, при паскудной нерешительности в сшибке, вопречники в два счета обратят твое оружие супротив тебя!» Эдак угодивший впросак салажонок и остался без желанного оружия, получив от наставника строгий отказ — но ведь означенный скорняцкий инструмент, подобранный Освальджиком под девичьей постелью, на поверку и ножом-то настоящим не считался! Уж его-то ребятенок мог себе попросить... И не настолько уж опасным он, должно быть, являлся, коли даже сам осведомленный об угрозе убийца чудовищ брал его в руки безо всякой опаски... Ах, до чего же здорово было бы заполучить в свое владение подобный незаметный клиночек — бредущий обапол от наставника Мирко горемычно вздохнул.       Интересно, он бы тоже ощутил источаемый проклятой вещью металлический холод острее обычного?..       Вилявая околица, тем часом, незаметно завернула к белолопастной мельнице, и шагающий по испещренному ухабами проселку ведьмак без единого слова вернулся в деревню. По крайней мере, здесь хотя бы имелись клочки усолони. Воротившись под сень величавых орешников, ощутивший прикосновение спасительной тени Мирошек понемногу воспрянул: впереди, в окружении горстки подворий, из раскаленного марева в самом деле проступала обнесенная подмостками хибара — неподалеку же, возвысившись над крышами окрестных избенок, красовалась харчевня с соломенной кровлей! Мельтеша у расположенного сбоку лошадиного стойла, вокруг трактира суетились разномастные гуляки — стоялый воздух же полнился ароматами наваристых яств, до того изумительно сытных и пьяных, что нутро проголодавшегося Мирко буквально заурчало от приятной алчбы!..       Впрочем, слишком уж предаться мечтам об обеде изголодавшийся мальчишка не успел, потому как сосредоточенный на снятии проклятья убийца чудовищ моментально устремился к недостроенной хате, где в окружении содержащихся в птичнике кур не покладая рук хлопотала миловидная жонка... Иных насельников деревни, окромя ротозеев, что толпились у харчевни, да ватаги беззаботно хохотавших мальчишек, в иссушенной солнцем округе как будто бы не было — чем злокозненный мастер наверняка и собирался беспардонно воспользоваться… Распугав посторонившихся сопливых огольцов, что шумной стайкой поднимались на прожаренный солнцем пригорок с толчеей, напоминающий бродяжника ведьмак направился прямиком к напевающей песню молодке, что прижимала к станине плетенку с пшеном, посыпая землицу толчеными зернами... Жадные куры едва поспевали клевать сладкий сор, беспокойно шныряя меж хозяйкиных ног. Подобравшись поближе и наконец присмотревшись к хлопочущей жонке, ступающий за мастером Мирошек различил ее загадочную томную улыбку — необычайно теплую и словно обращенный вовнутрь... а засим запоздало заметил и круглое брюхо, по какому чреватая баба то и дело проводила бережливой рукою. Работящая молодка носила в череве дитенка, напевая полный ласки мелодичный перепев — подобравшегося прямо к загороде змееглазого бродягу она в затмившем очи счастье, на беду, не замечала. «Уж я дитачку люблю да нову зыбочку куплю... Уж я дитачку спотешу — нову зыбочку повешу...» — качая головою с кучерявыми волосьями, мягко напевала она томный мотив; по-видимому, несмотря на нескончаемый труд и заботы, все ее мечтательные думы были нонеча направлены к благому материнству. Подволочившийся к оградке себемиров сыночек заинтересованно схватился за покошенную жердочку, устроившись неподалеку от застывшего Освальда: несмотря на деревянные подмостки подле стен, подворье смотрелось весьма миловидно. Вдоль добротной загороды были высажены мальвы; в саду благоухали разветвившиеся яблони, увешанные спелыми лоснистыми плодами... Судя по тому, что наниматель их направил в аккурат к оной хате, круглолицая молодка являлась супружницей Януша... Самого же деревенского смутьяна, приехавшего с нивы на груженной биндюге, ни в подворье, ни поблизости не было видно…       Так и засмотрелся любопытный салажонок на уветливую жонку, простодушно созерцая ее круглое брюхо: сдобная, дородная, качающая полными дебелыми грудями — одета молодуха была в белую рубаху, заправленную в длинную юбку до щи́колки; на совсем еще юном щекастом лице веселой россыпью плясали конопатые ря́бинки… Смотреть на пышущую здравием брюхатую бабу, буквально источавшую телесную крепость, было всамделишно любо для глаза — и округливший глазенки Мирошек смотрел… совсем как и осклабивший зубы ведьмак, какой едва ли не хабанил молодуху алчным взглядом… «Спать повалю да тебя в зыбочку... В зыбочку да в колыбелечку...» — продолжала умильно напевать рассыпающая по птичнику просо бабенка, и перегнувшийся через оградку Освальджик, скабрезно вытянув шею да исказив разбитые параличом кривые варги, наконец беспардонно прервал ее пение хрипом:       — ...В колыбелечку — да на постелечку! На сголовьице — да на весельице!       Испуганная сипом шальная молодка отчаянно взвизгнула, почти что выронив плетенку с рассыпчатым просом. Раскричавшиеся куры пустились с квохтанием носиться по птичнику, бездумно бросаясь хозяйке под ноги... Поворотившаяся к мастеру брюхатая жонка округлила зерцала: как безошибочно отметил себемиров сыночек, негаданное появление облезлого выродка — какой вдобавок бессоромно вмешался в ее нежное пение, обращенное к носимому в череве дитенку — немало напугало беззаступную молодку. Поневоле сместившись к деревянной оградке, затрепетавшая жонка попятилась, но далее, насилу взяв себя в руки, все ж таки пустилась пугливо браниться:       — Ты пошто это к бабе замужней висляйничаешь?.. А ну катись отселе, вымесок хрипатый, ежели не хочешь с мужиком моим спознаться!.. Корчма в той стороне стоит!.. Нечего зенки блудливые пялить!.. — да только жадный до бабьей пригожести Освальд распалился от услышанной хулы еще пуще — отвратно искривившись в плотоядном оскале да почти что перевесившись к испуганной кметке, он прожорли́во затянул непристойный ответ:       — Хочу — и пялю, колотовка языкастая!.. Уж больно любы мне молодки на сносях. Те, у коих титьки еще к брюху не отвисли.       Наблюдающий за перебранкой себемиров сыночек поневоле смутился, даже малость отстранившись от смотрящего алкающим взором наставника... В такие бессоромные мгновения ведьмачьего похабства малолетний салажонок всегда тушевался — как будто бы подобные площадные речи не были на деле предназначены его мальчишескому разуму... Так и припомнил он на том упреждение старосты: о том, чтобы пришлый бродяга-ведьмак не смел беспокоить деревенских насельниц... Как и следовало то ожидать, скабрезный Освальд пропустил его наказ мимо ушей, пустившись бессоромно докучать замужней бабе. Всполошенная молодка пугливо отпрянула, спешно покинув ставший тесным курятник, и небрежно ухватившись за бревенчатую стену, исступленно прокричала:       — Сейчас мужика позову, потаскун, коли язык свой сальной не прикусишь!..       — А и позови, — ничуть не устрашился бессовестный Освальд, продолжая беззастенчиво щипать молодку взглядом — ведь как было известно смущенному Мирко, он именно за сим и притащился к оной хате. — Токмо далеко не уходи, шалопутка: я еще не натешил воззрение, — безобразно растянул он корявые варги, когда охваченная страхом молодуха в безотчетном порыве метнулась на поиски мужа.       Окончательно лишившаяся духа бабенка, суеверно прикрывая корзиной черево — дабы окаянный змееглазый прошлец, стало быть, не сглазил свойским взором нерожденное дитя — без раздумий рванула под кровлю жилища, что есть мочи заведя свои стенания:       — Януш!.. Януш!.. Ко мне тут выродок бродячий с непотребщиной цепляется!.. — и скрывшись в темноте ненадежной хибары да, по-видимому, кинувшись в объятья супружника, принялась запальчиво вещать: — С виду человек — а страхолюд, каких не сыщешь... Зенками змеиными, точно уж подколодный, стращает — я как взглянула, так чуть не сомлела от страха!.. Страшно оставаться рядом с эдаким уродом: более всего не за себя, а за дитенка...       Обеспокоенный намечающейся сшибкой себемиров сыночек переместился под тенистую крону орешника, опасливо усевшись на бугристую землицу: не приходилось сомневаться, что задиристый парубок Януш воспримет приставания к супружнице скверно... Ведьмак и без того с ним едва не схлестнулся на тракте — и вот коварная судьбина сызнова сводила их дрянные пути воедино... Сам похабный мастер не проронил ни единого порожнего слова, всего лишь сопроводив убежавшую жонку прилипчивым взглядом: все же выжлецом он уродился безнадежным, закоснело волочась за всякой встреченной бабенкой без разбору, будь то молодехонькая милая дева, либо же отжившая свое вежевуха... Разумеется, трусливый салажонок не ошибся, потому как не успели его глазки пробежаться по подворью, как на пороге обнесенной подмостками хаты мгновенно показался смуглолицый молодчик, в чьем исказившемся от ярости обличьи Мирошек без запинки различил уже знакомого вздорщика! Широкоплечий, загорелый и обмогшийся от тягостной жатвы — он смотрелся готовым ввязаться в грызню. Мужем напуганной Освальдом жонки в самом деле оказался запальчивый ухарь, какого бережливые споручники допрежь того нарекли ладным именем Януш! Покрасневший и похожий на взбешенного быка, раздувающего ноздри пред порывистой атакой, он уставился на пришлого убийцу чудовищ — и немедля ухватился за стоящий у пристенка острозубый ухват, с промелькнувшим во взгляде предрассудочным страхом нацелив его зубья на незваного гостя!..       — Ты пошто это к жене моей припекся, изумок?! Хочешь, чтобы я тебе рожу расквасил?! — закусив удила, заревел он распаленным от бесславия голосом, продолжая наставлять на сохраняющего мрачное спокойствие вымеска вилы. В ответ гневливый Освальд отстранился от ограды: как явственно почувствовал напрягшийся Мирко, угроза, брошенная парубком, пришлась ему отнюдь не по душе... — Пошел отсюда, страхолюд!.. — продолжил выкрикивать Януш, в действительности явно опасаясь приближаться к вооруженному нелюдю, вся рубаха которого была пропитана застарелыми пятнами крови. — Катись подобру-поздорову, покамест я твой потрох на ухват не намотал!..       Разговор грозил закончиться, едва ли начавшись.       — Лучше следи за той гнусью, какую изрыгает твой изгвазданный рот! Не то я сам тебе, паскуде, надорву твое брехливое хайло до ушей! — зашипел в ответ несдержанный ведьмак, внимательно рассматривая вставшего на отдалении молодого вопречника. — Сейчас и к тебе, сумеску, припекусь. Нечего было ко мне задираться! — Продолжающий таращить округленные очи смутьян только лишь отчаянней вцепился в железный рогач, разрываясь меж супружеской обидой и боязнью неприглядного убивца с большака. Втагода, по-видимому, не желающий скандала убийца чудовищ неожиданно смягчил свой бранчливый характер: — Свезло тебе, что я пришел за разговором. Ответишь на мои вопрошения, и я уберусь, — неохотно процедил он шепелявыми варгами, однако от попытки примирения ошарашенный молодчик взбеленился лишь сильнее.       — А зачем мне говорить с тобой? Ты же урод шелудивый без роду и племени! — качнув в сторону Освальда заточенным ухватом да заодно полоснув злобным взором уже и обомлевшего себемирова отпрыска, выпалил враждебный ухарь Януш. По лобовине его потекла капля пота. Пока что он боялся приближаться к ведьмаку, однако пыл и молодецкая горячка могли перевесить все доводы разума. — Сказано тебе: вали отсюда! И на бабу мою чтоб не вздумал глядеть!.. Наслышан я о вашей поганой породе: о том, что сиречь... даже взгляд ваш блудливый способен навести паршу и мор!.. Что детей вы воруете, что снадобья колдунские из потрохов чудовищ варите... А только я тебя, ублюдка, не боюсь!.. Будешь за бабой моей увиваться — так я тебе, отродью, елду оторву!.. — и с шумом выдохнув, перехватил свое древковое орудие иначе, стало быть, готовясь нанизать ненавистного вымеска на колкие зубья!       Наблюдающий за перебранкой себемиров сыночек с тревогой посмотрел по сторонам, высматривая в мареве возможных свидетелей сшибки: по счастью, опьяненные сивухой споручники, способные вступиться за обиженного Януша, бесцельно ошивались на пороге корчмы, не обращая на поднявшиеся крики ни малейшего замыленного бражкой интереса.       — А что? — с уже ставшей привычной стервозностью проговорил ощерившийся Освальд, угрожающе подергав проступившим желваком. Как уже было прекрасно известно мальчишке, ересливый лохмотник мог прекрасно взнуздать желчный нрав в разговоре со знатью, отвечая благородным господам с положенной по праву рождения почестью — но с беспородным мужичьем он никогда не церемонился, отвечая на хулу изобретательной грубостью. — Боишься, что сопляк в ее череве уродится страхолюдом? — продолжил сварливый убийца чудовищ, словно бы испытывая выдержку скандальщика... но как покрывшийся багровыми пятнами Януш буквально передернулся от вспыхнувшей ярости, снова изменил измывательский тон: — Не страшись. Я не задержусь на твоем завалящем пороге, — и затем за неволю озвучил признание: — Я ведьмак. Твой знакомец кожевник Панкратий обещал мне приплатить кошель целковых, ежели моим старанием его меньша́я девка пробудится от спочина. И так уж склалось, что дорога привела меня к тебе. Хочу расспросить тебя, шельму, о девоньке — а то ведь мне пичуженька напела, что ты вроде как руки ее с паскудной глумцой домогался!       При упоминании полегшей под гнетом проклятья отрочицы глаза малодушного ухаря скользнули к ведьмачьим ногам: как ни укрылось от пронятого страхом Мирошка, забиячливый парнюга в самом деле не на шутку взволновался — в точности, как то и описывал кожевник, проливающий над про́клятой дочерью слезы... На мгновение ослабив молодецкую хватку и лишь затем ухватившись за бунчук основательнее, осекшийся смутьян не без оглядки отмахнулся:       — Не... не знаю. Не знаю, что тебе там набрехали! Старый пентюх, почитай, на меня разобиделся, что я с его юродивым семейством не сроднился... Вот теперь, как говорливая бабища, клевету и наговоры про меня распускает — мало, стало быть, я этой псине проклятущей подколенников навесил!.. Да во всей окаянной деревне не сыскалось бы такого вахлака, чтоб на плету́хе его полоумной женился — так и передай остолопу паршивому!.. Пусть не впутывает меня в свои семейные распри!.. — и снова угрожающе махнул рогачом: — Не о чем нам говорить! Проваливай отсюда, черт поганый — чтоб даже духу твоего окаянного не было! — однако упорный Освальджик, как и следовало то ожидать, даже не помыслил отступиться от намеченного.       — Стало быть, не ты подсылал к скорняку свойских сводней? — испытующе скривившись, спросил он беспокойного вопречника в лоб, и махнувший головой молодчик неохотно отбрехался:       — Ну подсылал. Забавы ради. Панкратий все слишком серьезно воспринял, — после чего прослушавший ответ мрачный мастер сразу же не преминул уничижительно плюнуть:       — Не он один, ащеул. Вот девки его сирые — что младшая голубушка, что старшая, стервоза, в петельку залезшая — тоже отнеслись к твоему скоморошеству шибко серьезно! — и снова наклонившись над оградкой да преднамеренно свесившись в подворье молодчика, с нескрываемым презрением отметил: — Оправдания у тебя... как бабьи стоны в борделе — все насквозь фальшивые!.. Сперва одну деваху за сараем зажимал, потом к ее сестрице облыжно посватался... А как девицы поножовщину сестринскую устроили, наплевав на узы крови и расхожие устои — как старша́я от обиды на паветви удавилась, а младехонькая с лютым бессильем слегла — на третьей выжловке, стервец, подженился!.. А теперь малодушно юлишь да паясничаешь, что твоего участия в поганом переплете вовсе нет?! — от неожиданно накрывшего его потока обличений мелочный парубок Януш поначалу запнулся, не нашедши, что ответить беспардонному вымеску — вылупивший очи Мирко снова по наитию помыслил, что смелость и былая молодецкая удаль сквернавца, какими он кичился в окружении товарищей, довольно быстро растерялись наедине с ведьмаком... Стервозный Освальд же, заметив, что вопречник замешкался, продолжил наседать на него с новой силой: — Не надо отпираться, негораздок — кожевник мне все в красках описал! Или может, ты хочешь поведать, что он скриводушничал?!       Следящий за словесной перепалкой Мирошек от накатившего волнения сызнова вскочил, на всякий случай отдалившись от обоих ведьмака и охального парубка: уже по одному только лицу окаянца он достоверно различил неминуемость драки... В увлеченной округе по-прежнему было безлюдно, отчего шакалий Януш поневоле себя сдерживал — но Мирко в точности ведал, что продолжи ведьмак досаждать ему бранью, проклятый смутьян мог уже не сдержаться... Вот и сейчас, собрав свое мужество в крепкий кулак, осерженный явлением бродяги молодчик внезапно заявил уже решительнее:       — А я не отпираюсь, настырный ты ублюдок! Все в точности так и случилось. С разницей лишь в том, что девки скорняковы и без меня беспримерно собачились с детства — не это, так другое что-то вусмерть их рассорило бы... Кожевникова старшая бесовка той еще гулящей потаскуньей была: даже мне уже досталась отнюдь не девицей, а я не дуралей, чтоб в жены порченую брать! Младшая, напротив — как сумасбродная затворница из хаты отцовой свойский нос не казала... Да ради черта лысого мне сдались такие дрянные невесты!.. — и затем, разъяренно выпятив грудь, непримиримо отрезал: — А только я оправдываться перед пришлым выродком не буду: еще паршивый колдун без гроша за душой мне не читал назидания! — и в бессчетный раз ткнув в неотступного мастера вилами, вызывающе бросил: — Да, подгулял я со старшей. Да, покуражился малость над дурами. И все на этом, пес паршивый!.. То, что Маженна засим удавилась, мне до бараньего хера: я теперь мужик женатый! Панкратий сам виноват, что дочерей потерял! Меня эта история никак не касается, и если ты, образина, сейчас по доброй воле не провалишь, я тебя всамделишно на вилы нанизаю!..       — Так уж и нанизаешь, — ехидно растянул уста бессовестный мастер — и к трепету чувствительного Мирко, одним незаметным усилием внезапно грациозно перепрыгнул чрез ограду, оказавшись на подворье ошалевшего молодчика. Возмущенный невиданной наглостью Януш еще сильнее округлил остервенелые очи. — Ты вахлак, коли считаешь, что сия переделка обошла твою ничтожную душонку стороной, — зловеще прокомментировал вернувшийся к пугающей беседе ведьмак, — после смерти Маженны над младехонькой девкой Ивонной нависло проклятье. С великой долей вероятности его наложила удавленница, терзаемая горькой обидой на мир — а нет проклятья хуже, чем то, что скрепилось посмертным желанием, ибо чары эти зиждутся на воле человека, не сумевшего найти упокоения душою! Оно медленно тянет из бедной страдалицы силы, и ежели его не разорвать, со временем полностью высушит девку... вполне возможно перекинувшись на прочих обидчиков, в числе которых пребываешь и ты, мракодумец! — и как медленно сходящий с обличья смутьян опять предательски вздрогнул от страха, продолжил жестоко идти в наступление: — Ведь именно твоя дрянная шутка послужила мотивом для смертной перебранки кожевниковых девок! Именно обида на тебя вбила прощальные клинья в их сестринское сро́дство! И теперь ты безрассудно малодушничаешь, утверждая, что тебе ничего не грозит? — после чего, выдержав мрачную паузу, рубанул супротивника прямо с плеча: — Не боишься за жонку брюхатую, шельма?.. За сопляка в ее череве — плоть от плоти твоей?.. Нет в земной юдоли никого более мстительного, нежели обиженная женская душонка! Ежели проклятье сейчас не совлечь, даже я не скажу, сколько пагубы оно учинит до скончания, — после чего наконец воцарилось молчание, прерываемое шумным дыханием Януша.       — Ты мне угрожаешь? Вшиво́та безродная... — сделавшись неестественно бледным для лета, пробормотал перекошенный от ужаса Януш. Приставший к нему мрачный мастер по-прежнему бессовестно стоял на своем. Глаза ошалевшего парубка снова упали на мыски добротных ведьмачьих сапог, что негоже топтали землицу подворья... — Еще и двор мой мараешь, нищеброд окаянный?! Ну, с меня хватит!.. — и на этом терпение ухаря кончилось.       Покрепче схватившись за острый рогач, он наспех прицелился — да так и рванул на убийцу чудовищ, намереваясь насадить его разом на железные зубья!.. Испуганный Мирошек не успел даже ахнуть, как ведьмак в развороте сместился набок — и поравнявшись плечом с нападающим Янушем, в одно мгновение ока перехватил его руки!.. Схватился за древко, остановив его движение, и стоя с зазевавшимся смердом единым рядком, локтем нанес ему удар по звонко хрустнувшим зубам!.. Качнувшийся Януш со стоном отпрянул, выпустив орудие из свойского захвата да насилу устояв на задрожавших ногах — ладони его разом прильнули к лицу, накрыв собой разбитые противником уста: отшатнувшись, молодчик сплюнул наземь кровищу, в алыни коей мелькнули желтушные зубы — своим ударом золкий Освальд выбил ухарю резцы... Ставший свидетелем сшибки мальчишка оторопело подтянул свою вспотевшую ручку к обомлевшим устам: разумеется, напав на убийцу чудовищ, самоуверенный сельский смутьян неисправимо просчитался, ибо скорость обычной человечьей реакции не могла даже приблизиться к умноженной мутациями прыти ведьмака... Расплевавшийся Януш поднял на злонравного мастера очи, лихорадочно ворочая ушибленной челюстью, и отбросивший вилы Освальджик, по-видимому, обуздавший распалившуюся ярость исключительно по настоянию холодного разума, остервенело зарычал:       — Мало тебе, курва?! Добавить еще?! — и как оставшийся без рогача сквернавец утер рукавом рассеченные варги, угрожающе добавил: — Попытаешься убить меня сызнова, я тебя, паскуду, познакомлю с клинком! — и двинувшись к охваченному оторопью Янушу устрашающей тенью, отметил: — Ты должен возносить хвалу богам за то, что я пришел в вашу поганую деревню! Оттого как только я сейчас могу отвратить ту невзгоду, что незримо нависла над вашими жизнями! Безоплатно для тебя, латрыжник — хотя потребно было в дополнение стрясти мошну оренов и с твоей позорной шкуры!.. — напряженно окинувший взором окрестности ухарь сызнова подготовился к наскоку на приблуду. — Посему сейчас ты расскажешь мне все! О том, как блудил со скорняковой чертовкой, что вообще знаешь о вражде его девок... — потребовал вставший неподалеку ведьмак.       — Ничего я говорить не собираюсь! — лихорадочно выпалил Януш. — Вон из моего двора, урод!.. Супротив всей деревни даже ты с твоим клинком не устоишь!..       Пронаблюдавший за протяжной перебранкой салажонок с душевной тоской отвернулся: ему давно уже было прекрасно известно, чем завершится беседа наставника с разгневанным парубком. Разговор начинал походить на трактирную ругань — и как трактирная ругань мог вполне и закончиться... Наивного Мирошка многое всецело изумляло в наставителе даже после года совместно прожитых мытарств — и одной из таких изумляющих черт его странного нрава являлась неизбывная привычка беспрестанно собачиться. Простодушный и воспитанный в богобоязненной кротости, маленький Мирко никак не мог разобраться, как обладающий редким умом прозорливый ведьмак мог столь низменно браниться со всяким встреченным нищим! Понимающий природу ужасных проклятий; разбирающийся в нравах и повадках чудовищ; знающий травы, алхимию, простейшие чары; наконец, искусно владеющий смертоносным оружием — он беззаветно бранился над каждой найденной ветошью, остервенело сгрызаясь со всяким, кто безрассудно преграждал ему выбранный путь... С пьянчугами, с бродягами, с охальными крестьянами — всякий раз изобретая скабрезную брань, а подчас не чураясь и яростной драки. Эдак стоящий в сторонке Мирошек поневоле и смотрел, как разъяренный мастер беспощадно избивает супостатов до хруста, разругавшись со случайными бродягами на тракте... Как такая лютая разнузданность совмещалась с изощренным ведьмачьим умом, малоопытный мальчишка разобраться не мог.       Вот и сейчас, уразумев, что все стремительно движется к драке, охваченный смятенными чувствами Мирко обреченно ушел: рассматривать крутящихся вокруг трактира гуляк все одно было лучше, чем созерцать перебранку. Постоялый двор умильной Красной Вилицы представлял собой добротный двухэтажный чертог, выделявшийся средь прочих деревенских избенок свежевыстланным настилом из золотчатой соломы. Резные ставни на оконцах благолепной постройки украшались умильной карминовой росписью — бревенчатые стены же из крепкой строительной лиственницы были чудно увиты удивительным красным плющом. У торцового пристенка, снабженное покатой соломенной кровлей, зижделось добротное дубовое стойбище, в стойле которого под присмотром суетливого конюха флегматично отдыхала ездовая кобыла, освобожденная хозяином от кожевенной сбруи... Возле ворот, в тени раскидистого жухлого орешника, взявшись нетвердой ладонью за ствол, красовалась ватага захмелевших гуляк — слишком рано пустившихся праздновать Ламмас... У подворья заливалась звонким лаем дворовая шавка. Широкая околица полнилась шумливыми возгласами: лихими пересудами, мелодией дуды́ да залихватском приманчивым смехом, в каких и тонула перебранка убийцы чудовищ с несговорчивым парубком. Вздохнувший Мирошек утер проступающий пот и от безделицы неспешно потащился в направлении трактира, уже почти что не лелея мечту отдохнуть.       Однако подойдя поближе, изнуренный жарынью себемиров сынок неожиданно выцепил в толпе празднолюбцев необычного пришлого выгостя, какой в отличие от прочих неразумных повес, крутился возле стойбища нарочито безмолвно. Закрытая в стойле вороная кобыла, задумчиво жевавшая подсыпанный овес, по всей вероятности принадлежала ему... Остановившийся мальчишка с интересом пригляделся: незнакомец несомненно проехал немалое количество верст... Уже даже при первом рассмотрении в нем безошибочно угадывался опытный наемник: несмотря на, очевидно, немалые годы — волосы матерого скитальца благородно серебрились равномерной сединой — не характерная для старца прямая осанка, широкие плечи да поджарые мышцы надежно выдавали в нем бывалого мечника. В том, что незнакомец был именно что дошлым фехтовальщиком, поднабравшийся опыта в упражнениях с мастером Мирко вернехонько смекнул уже по одним только накачанным мускулам его тренированных ног: ведь как уже прекрасно было ведомо Мирошку, в фехтовальном поединке приходилось непрестанно находиться в изнурительном движении... Впрочем, даже эти наблюдения не требовались, ибо во владении лихого незнакомца внезапно обнаруживалось целых два красивейших полновесных клинка! Первый полуторный меч, по-видимому, служивший владельцу основным оружием в опасных путешествиях, был вложен в добротные ножны на поясе; второй, отливавший характерным серебряным блеском и вероятнее всего предназначавшийся для более редких и диковинных целей, был закреплен на притороченном к седельной сумке ремне... Собираясь заглянуть в трактир и, очевидно, не желая оставлять такую ценность без присмотра, седовласый фехтовальщик перекинул его за широкую спину — представ пред восхищенным увиденным Мирко вооруженным сразу двумя непревзойденными клинками!.. У незнакомца несомненно водилась деньга: какой путешественник вообще мог раскошелиться сразу на два настоящих меча — и это не считая вполне себе ухоженной объезженной лошади — привыкший к вечной нищете наставника наивный салажонок не мог себе представить даже в детских мечтах! Одет и снаряжен необычный наемник был тоже весьма основательно: пускай его подтянутый стан и был облачен в обыкновенную рубаху — ноги проходимца защищали весьма плотные портки из обработанной кожи, заправленные в крепкие разношенные бродни. Вдобавок, и подспудного имущества с собой у проходимца имелось немало — у вставшего неподалеку себемирова отпрыска от любопытства самовольно открылись уста...       Ненадолго обернувшись, он торопко посмотрел на ведьмака: вспыльчивый мастер уже вовсю тягал вопречника за русые волосья — рычащий от обиды Януш безнадежно пытался зарядить ему десницей по покошенной челюсти... Все происходило в точности, как Мирко до того и ожидал. Втагода, заинтересованный невиданным наемником и явственно желающий узнать его получше, любопытный ребятенок опять уставил очи на фигуру незнакомца. Повернувшись к мальчонке вполоборота, тот принялся переговариваться с местным батраком — тут-то любопытствующий Мирко и сумел краем глаза разглядеть его лик. Лицо необычного мечника показалось ребятенку весьма неприглядным: несмотря на отсутствие видимого присного уродства — наподобие того, что делало всемерно отталкивающим обличье безобразного мальчишкиного мастера — вид у незнакомца был вельми неприятным... Тяжелый подбородок, массивные скулы, перерезанные шрамом мясистые губы... Расплющенный от травмы поломанный нос — черты лица седовласого мечника казались дитенку ужасающе грубыми, выдавая в нем пожившего годы вояку. Над левым глазом незнакомца, рассекая собою косматую бровь, тянулся застарелый багровеющий рубец... Что удивительно, тон кожи пожилого проходимца представал неестественно бледным для лета — напоминая своей нездоровой синюшностью обличье самого неприглядного Освальда... На белой шее необычного наемника болтался знакомый мальчишке серебряный знак: вызаривший очи себемиров сыночек покамест не мог разглядеть гравировку — но если бы на медальоне был высечен волчий оскал, пораженный Мирошек был бы готов поручиться, что оный диск повторял таковой у Освальджика... Тот самый, что был безвозвратно утерян — знак принадлежности к грозному ведьмачьему цеху...       Вручив батраку пару мелких монет, незнакомец развернул свое обличье к затаившему дыхание Мирошку — и взгляд охваченного ярким интересом ребятенка поневоле столкнулся с его тяжким воззрением. В это жуткое мгновение глаза диковинного мечника достали до самых глубин его сирой душонки — замерший мальчонка даже явственно ахнул!.. Очи проходимца отливали беспримерной желтизной, зеницы же — были подобны зауженным щелкам!.. Парализованный трепетом Мирко едва не присел.       — Ведьмак!.. — прошептал он онемевшими устами, словно завороженный.       Приехавший в деревню незнакомец являлся настоящим убийцей чудовищ!       Появление в деревне второго убийцы чудовищ являлось, безусловно, препаршивым знамением: с великой долей вероятности он прибыл в Красную Вилицу заради избавления кожевниковой дочки от проклятья — оный же заказ был загодя принят Освальдом... За прожитый вместе с наставником год наблюдательный Мирко уже успел в полной мере прочувствовать, насколько сложным и враждебным было его отношение к иным ведьмакам: бесконечно преданный погибшему ведьмачьему цеху, он тем не менее на дух не выносил своих собратьев, бесконечно браня их по каждому поводу. В прошлые разы такие столкновения заканчивались скорым расхождением по свойским дорогам — тем более, что прочие бродячие убийцы чудовищ попадались мальчишке с бранчливым наставником не так уж и часто — однако в этот раз побоище казалось неизбежным... Освальд, безусловно, не стал бы терпеть конкурента — и седовласый ведьмак тоже не выглядел мирно... Насколько лютая поножовщина должна была разыграться в этом гибельном случае, встревожившийся Мирко не знал...       Незнакомец, между делом, задержал свое воззрение на мальчишкином личике. Затем скользнул глазами вниз, внимательно рассматривая замершего Мирко: буквально смерил воззрением от головы до мысочков — изумленный ребятенок даже сам с недоумением опустил подбородок, уставившись на свойскую истертую одежку... Бесхитростному мальчику понадобилось время, чтобы смутно догадаться, в чем было дело: его протертая в дороге одежонка представала слишком странной и добротной для простого деревенского мальчишки... Протаскавшись за своенравным наставником год, разодетый Освальдом дитенок уже начал слишком явно отличаться от обычного крестьянина... Ибо какой еще чумазый босяцкий сыночек мог похвастаться крепкой дорожной обувкой?.. У самого-то Мирко в отцовом владении — даром что он прежде уродился у всамделишного старосты — имелись исключительно лапти да старые онучи... Для наметанного глаза не оставалось никоих сомнений: вставший посередке дороги мальчишка, одетый в порточки из обработанной кожи, отнюдь не являлся деревенским насельником... Седовласый ведьмак то, безусловно, заметил — просто окинув Мирошка воззрением!       От взгляда этих желтых прожигающих глаз обмеревший салажонок замялся. Таким же взором его прежде созерцал и грозный Освальд... Нет, не таким. Этот взгляд был... чужим.       Оглядев салажонка изучающим взором, незнакомец развернулся обратно к пожиткам — под ноги ему бросилась дворовая шавка, все это время продолжавшая заходиться в заливистом лае... Свирепый проходимец грубо пнул ее мыском сапога — и собачонка с отчаянным визгом отлетела к ограде, тотчас же с ужасом забившись под кривую перекладину... На этом мимолетном проявлении жестокости вставший как вкопанный Мирко наконец-то опомнился: вспомнив, что потребно было как можно скорее предупредить о пришельце наставника, он со всей возможной прыти припустился обратно к недостроенной хате.       — ...А сейчас, ерпыль поганый! Ты собирался подойти к средостению и с размаху приложиться к нему лобовиной! — злонравно прохрипел рассвирепевший ведьмак, малость потрепанный в столкновении с парубком.       На отдалении от него в полусогнутом корявом положении находился и сам изнуренный простоволосицей Януш: с разорванной рубахой да торчащими во все стороны растрепанными космами... Поблизости испуганно выла брюхатая жонка, повиснув на плече получившего трепку супружника.       — Освальджик!.. — что есть мочи прокричал торопливый мальчонка, подбегая к оградке подворья да отчаянно размахивая влажными ручонками.       Однако не обращающий на него ни крупицы внимания мастер всего лишь с остервенелой яризной сложил перед охальником магический знак, после которого попавший под воздействие чар окаянец с совершенно отупевшим выражением лица затянул:       — Дык... Да... Собирался... — и в самом деле подобравшись к ближайшей стене, под пронзительный визг созерцающей происходящее женщины бездумно стукнулся челом об бревенчатый сруб!..       Несчастная молодка сорвалась на стенания — сам же расшибший лобовину повеса с тихим стоном скатился по пристенку на землю, зажав обеими руками болящую ссадину. Потешивший стервозный нрав ведьмак, чьи дурманящие чары и заставили сквернавца расшибить себе лоб, зложелательски скривился в щербатом оскале.       — Освальджик!.. Освальд!.. — снова скликал мастера взволнованный Мирошек, одним рывком перелезая через крепкую оградку и сразу бросаясь к его мрачной фигуре. Сам ересливый мальчишкин наставник лишь продолжил несдержанно бранить супротивника, какой бессильно качал опустевшей башкой:       — Поделом тебе, паскуда ты заносчивая! Дабы не бросался на меня с рогачом!       — Люди!.. Люди добрые!.. — завопила припавшая к коленям супружника жонка, испуганно ворочая главою в поисках свидетелей ведьмачьего коварства — и всполошенный мальчишка задергал наставника за край косматой кожанки:       — Освальджик!.. Вальдусь!.. — после чего доведенный до белого каления мастер в конце концов со злостью обернулся к нему:       — Что-а?! Что-а такое?! Чего ты горлопанишь, полоротина паршивая?! — зарычал он на подлетка разгневанным голосом. — Али не видишь, что я занят, вахлак?! — и уже ни крохотки не растерявшийся от подобного Мирко моментально указал на злополучный трактир:       — Там!.. Там приехал еще один ведьмак!.. У него седые волосы, шрам над левым глазом и такой медальон, как тот, что был у тебя!.. Я видел своими глазами!..       Реакция разъяренного Освальда явилась для дитенка предсказуемой: подняв зерцала с всполошенного воспитанника на расположившуюся за дальней дорогой харчевню, он сперва внимательно всмотрелся в приезжих — а засим, по-видимому, в самом деле приметив дрянного соперника, как и думал Мирошек, сорвался к нему! Стонущий Януш, разговор с которым так и не заладился, моментально перестал быть ему интересным. Взволнованный грядущим мальчик припустился скорее его догонять: от резких рывков на жарыни у него мгновенно закружилась напеченная солнцем головушка... Неприятно заныл и заколол правый бок... Рассвирепевший Освальд рванул в направлении пришлого вымеска практически бегом — и насилу поспевающий за ним салажонок даже невольно помыслил, что возможно, говорить о появлении соперника не стоило... Не приходилось сомневаться, что дальше взъярившийся Освальд устроит бесчинства... Дитячье сердечко затрепетало в грудинке.       — Эй ты!.. Курва старая!.. А ну проваливай отсюда, выблядок!.. Я уже принял заказ в этой сучьей деревне!.. — буквально давясь от подступающей к горлу иступляющей ярости, зарычал растолкавший пьянчужек ведьмак, обращаясь напрямую к отвернувшемуся к лошади собрату — и поспевающий следом Мирошек испуганно вздрогнул...       Сейчас все и должно было начаться!..       Молчаливо выслушавший освальдову брань убийца чудищ развернулся, с пугающим спокойствием уставившись на обнаглевшего лохмотника... а дальше — совершенно негаданно для бедного Мирко — все внезапно обернулось абсолютно непредсказуемым образом! Оба вставших обличьем к обличью истребителя монстров неожиданно застыли без движения, бессловесно уставившись друг другу в зерцала... Подскочивший к наставничьему локтю обмеревший мальчишка неуверенно скосил на владетеля взгляд: еще недавно рычавший разъяренным троллем Освальджик — какой доселе беспрестанно поносил грязнейшей бранью всех своих встреченных собратьев по цеху — здесь непривычно притих, поумерив яризну... Набравшийся опыта себемиров сыночек уже отчасти даже начал разбираться в выражении его разбитого хворобой обличья: обвисшая половина ведьмачьего лика, обезображенная давним эффектом мутации, была похожа на уродливую каменную статую — но взглянувший в блестящие наставничьи очи мальчишка безошибочно понял, что тот... ошалел. Безмолвным остался и седовласый ведьмак, внимательно и вместе с тем на удивление беззлобно созерцая подоспевшего с руганью Освальда: смотрящий на него перепуганный Мирко не увидел в его желтых очах характерного гнева, который мог бы показаться довольно уместным...       — Кривая рожа и разнузданная брань. Ты не меняешься, — наконец проговорил немногословный незнакомец, к удивлению застывшего себемирова отпрыска действительно отнесшись к нахальному выродку достаточно мягко. Наблюдающий за встречей с замиранием сердца Мирошек изумленно помыслил: неужто его мрачный наставник и сей диковинный ведьмак по провидению рока оказались знакомы?.. Седовласый, между делом, с присущим опытному воину хладнокровием продолжил: — Мог бы проявить уважение к старому мастеру. Так-то я тебя знавал еще девственником.       Притихший Освальд остался совершенно безмолвным — лишь глаза его придирчиво прошлись по фигуре вопречника, остановившись на запылившихся мысках его сапог. Страшащийся вдохнуть мальчонка с растущим трепетом отметил: они всамделишно были знакомы! Освальд и сей неизвестный ведьмак были вправду знакомы! И хорошо, видать, знакомы — раз поживший прошлец при первой же встрече не постеснялся высказать мальчишкиному мастеру лихое замечание! Впритрудь преодолевший волнение Мирко с воротившейся опаской оглядел его фигуру: на груди проходимца всамделишно болтался медальон с гравировкой свирепого волка, из чего происходило, что он с большой вероятностью принадлежал к той же школе, что и мрачный Освальджик. Определить его возраст, как и в случае с Освальдом, не представлялось возможным, однако, несмотря на идеальную осанку и широкие плечи, он безусловно казался достаточно старым. Мальчишечьи глазенки пробежались по фигуре пожилого ведьмака — распаливший внимание мальчик поневоле отметил, что на деснице незнакомца не хватало указательного пальца: вместо здорового перста торчал загрубевший обрубок, последствие давнишней потери в бою...       — Твой малец кричал на всю округу. Ты все еще зовешься мальчишеским именем Освальджик из канавы? — после короткого молчания спросил седовласый ведьмак, и испытующе всмотревшийся в его глаза скалдырник неохотно отозвался:       — Мне нет нужды бежать от прошлого и брать себе иные имена... Гончий лист на мою голову никто не выписывал. И из Каэр Морхена меня тоже пинком за грехи не вышвыривали.       Ответная отповедь прозвучала немного двусмысленно... Впрочем, незнакомый салажонку проходимец и в этот раз продолжил беседу совершенно беззлобно:       — Хорошо, что ты живешь в гармонии с собой, — только и всего прозвучал его спокойный ответ... Засим же, удивив себемирова отпрыска в бесчисленный раз, пожилой незнакомец непредвиденно молвил: — Рад тебя видеть живым и здоровым, — и уверенно шагнув к стоящему бухмарной тенью Освальду, неожиданно заключил его в скупые объятия! Бирюковатый мальчишкин наставник никак не ответил на жест проходимца, оставшись неестественно стоять без движения: как уже прекрасно ведал изучивший его нрав ребятенок, проживший большую часть жизни в одиночестве Освальджик не слишком-то жаловал проявления чувств... Старый ведьмак умеренно похлопал его по спине и наконец отстранился — кажется, тот факт, что сам набросившийся на него с хулою несговорчивый лохмотник никак не среагировал на братские объятия, не слишком заставил его подивиться. Как будто бы стервозный характер собрата был ему отнюдь не понаслышке знаком... Отступив и приглядчиво осмотрев собеседника, пожилой проходимец авторитетно отметил: — Вижу, ты в хорошей физической форме. А вот в быту себя заметно подзапустил... Ходишь в лохмотьях, ночуешь на голой земле — даром что в патлы забилось дорожное пылево... Дела у тебя, надо думать, не слишком идут? — на что сварливый мальчишкин наставник тотчас же не преминул отозваться злонравным ехидством:       — Зато у тебя, как я вижу, дела идут в гору! Одно ягло стоит дороже, чем вся эта деревня суеверных вахлаков! — и завистливо качнул головой в сторону крепкой кобылы приблуды. Невозмутимо растянув лоснящиеся губы, седовласый ведьмак утвердительно молвил:       — Не жалуюсь. Заказы есть. Под Вызимой удалось весьма с прибытком истребить василиска, какой угнездился аккурат на торговом пути. До моего появления проклятую тварь не могли истребить больше года, хотя брались и солдаты, и обычные наемники: кто-то науськал глупцов, что василиск обладает убивающим взглядом — вот они и выходили против монстра с повязанным поверх лица холщовым полотном... А как известно, когда не видишь врага, одолеть его сложно, — и едва заметно усмехнулся уголкам своим порезанных шрамом растрескавшихся уст, многозначительно добавив заключение: — Пока жива людская глупость, потребность в профессии истребителя монстров не иссякнет никогда. На жизнь достатка хватит. И даже на забаву немного останется, — после чего, опять внимательно всмотрелся в те обноски, что вне зависимости от сезона составляли одежду полунищего Освальда, с железной настойчивостью воротившись к расспросам: — Однако речь не обо мне. В этих тряпках ты похож на вихта. Что это за внешний вид? Надо думать, с таким запущенным обликом тебе приходится подспудно убеждать нанимателя в своем добронравии. Где твой цеховой медальон? И меч из сидеритовой стали, — и кивком указал на закрепленные на освальдовом поясе ножны с посеребренным оружием, сопроводив сие движение взыскательным вопросом: — Ходишь в обиходе с серебром, что предназначено для духов и вампиров?       Наблюдающий за разговором с любопытством и трепетом Мирко встревоженно скосил свои глазенки на кривящего челюсть наставника: не приходилось сомневаться, что запальчивому мастеру, какой и сам беспрестанно досаждал малолетнему пасынку бесконечным брюзжанием, ныне было не шибко приятно самому слушать оное! При упоминании меча из неизвестного мальчонке материала, его буквально покорежило от речей проходимца!       — ...Дабы выпустить кишки гулю или людскому отродью, серебро точно так же прекрасно сойдет, — буквально пересилив воспылавшее в нутре раздражение — что конечно же, ничуть не укрылось ни от Мирко, ни тем более от старого истребителя монстров — процедил он свой ответ сквозь сведенные от раздражения зубы. — Обзаводиться же двумя дорогими клинками, дабы кичиться, как вахлак, я резона не вижу: как ты сам заметил, я отнюдь не столь богат, чтоб швыряться деньгою, — и не дожидаясь ответа от седовласого мечника, пустился с нескрываемой злостью брюзжать: — Вот холера!.. Свезло же, мать твою ебсти!.. Оставь свое участие для трепетных девиц! Я двадцать шесть лет как вышел из шалявых подмастерьев — и в твоих нравоучениях давно не нуждаюсь! — после чего вконец-таки дал волю рвущейся из глотки разнузданной брани. В ответ на оную пожилой проходимец неожиданно для маленького Мирко согласился:       — Тоже верно. Учителю бывает непросто принять, что ученики имеют обыкновение взрослеть и матереть: когда мы виделись с тобой в последний раз, ты был еще юнцом. — Удивившийся открывшимся подробностям мальчишка от небывалого волнения едва не подпрыгнул! Учителю?.. Выходит, сей поживший убийца чудовищ, столь неожиданно явившийся в ту же деревню, что и сами себемиров сынок вместе с мастером, приходился суровому Освальду его давний учителем?.. Присмотревшись к руке седовласого мечника и припомнив все былые рассказы наставника, пораженный салажонок вновь накрыл ладонью рот: отсутствующий палец был заметной приметой! Неужто то действительно был он?.. Сам же поджавший уста престарелый ведьмак неожиданно скосил воззрение и на самого ошалевшего Мирко, заставив оробевшего дитенка поежиться под взглядом его желтых очей. Освальд был рядом и наверняка не позволил бы приблуде совершить над мальчонкой никакого злодейства — да и сам незнакомец после неожиданного откровения уже не казался добродушному Мирко таким уж ужасным — но этот взгляд все одно заставил мальчика смутиться... Рассмотрев стушевавшегося себемирова отпрыска, старый ведьмак обратился к выжидающему Освальду уже с иным вопрошением: — Направляешься в Каэр Морхен, как я понимаю? — в ответ на что бранчливый мастер моментально отбрил:       — Не твоя это забота.       — И не претендую. Я время тебе сэкономить желаю, — не отрывая от смотрящего исподлобья себемирова отпрыска изучающий взгляд, отозвался предполагаемый ведьмачий учитель, и после краткого молчания опять посмотрел на омраченного Освальда, поделившись с ним безрадостной вестью о крепости: — Каэр Морхен разрушен, а ведьмаков перебили. Можешь туда сопляка не везти. — Слушающий разговор мальчишка незаметно покосился на бухмарного наставника: осведомленный о трагедии ведьмак передернулся — факт того, что разорение цехового надела отозвалось в его сердце недосказанной болью, был отлично известен благодушному Мирко. Сам же седовласый мутант припустился рассказывать дальше: — Толпа вооруженных фанатиков застигла обитателей твердыни врасплох... Перебили почти всех, включая проходивших обучение мальчишек. Выживших по пальцам можно перечесть. Это двое молодых мастеров: Эскель, чернявый, и Геральт — тот, что поседел в малолетстве при Испытании травами. Оба выжили исключительно по причине отсутствия в крепости на момент нападения...       — Не знаю. И знать не хочу, — перебил его сварливо сплюнувший Освальд, но проигнорировавший его жест собеседник безразлично продолжил:       — Кроме них, Беренгар — тот, что никак не смирится с ведьмачьей природой. И еще некий Ламберт, совсем желторотый ведьмак: едва успел зарядить медальон и убраться из крепости... Только этим и спасся. Из учителей и насельников — лишь один Весемир. Остальных зарубили, в том числе и задиравших носы чародеев. Видать, в боевых заклинаниях они не так наторели, как в алхимических опытах, — и помолчав, подытожил: — Вот и все, что осталось от школы. Другие крепости, насколько я слышал, тоже одна за другой превратились в руины. Ведьмачий цех, каким его знали на протяжении столетий, погиб.       Воцарилась тяжелая пауза. Оба ведьмака глубокомысленно смолкли, постепенно опустив гнетущий взор себе под ноги. Насколько Мирко мог судить, для обоих тесно связанных с профессией истребителей монстров, закат ведьмачьей общности явился тяжелейшей душевной трагедией... На этом осмелевший салажонок неожиданно почувствовал желание вмешаться в разговор, продемонстрировав свою осведомленность о случившемся.       — А мы про это знаем, — постаравшись придать голоску нарочитую строгость и серьезность, проговорил простодушный себемиров сыночек, поборов свою робость и обратившись напрямую к неизвестному мечнику, — мы с Освальджиком уже бывали в Каэр Морхене в прошлом году. Там были эти кости, необжитость и разруха... — да только так и осекся в одно мгновение ока, как взбеленившийся наставник наподдал ему в загривок.       — Закрой свой рот, охлынник. Сейчас же!.. — зашипел разъярившийся мастер на прикусившего язык ребятенка, какой лишь удрученно накрыл пришибленное подзатыльником закосье... Получивший воспитательный тумак салажонок умолк, опасливо сдвинувшись в сторону. Смерив его самым что ни есть изничтожающим взором, остервенившийся Освальд воротился к собрату, наконец неохотно озвучив ответ: — Куда я направляюсь, не имеет значения. Важнее то, зачем здесь ты, — и сразу же озвучил притязание: — Если ты приехал, прельстившись заказом, лучше не медля поворачивай вспять! Я уже принял заказ в Красной Вилице и делиться им ни с кем не собираюсь! — Выслушавший освальдов навет седовласый ведьмак едва заметно сжал зубы.       — Я тренировал тебя два года, делясь ценным опытом. Не раз подставлялся под опасный удар, дабы прикрыть твою спину в сражении с монстром — и после этого, спустя четверть века, ты видишь во мне очередного соперника? — с просквозившим разочарованием промолвил он мрачную отповедь. Освальд молчал, сосредоточенно пощелкивая хворым языком да, очевидно, ожидая конкретный ответ... Впрочем, осмотрев его с впервые промелькнувшей во взгляде учительской строгостью, пожилой проходимец ответил: — ...Не переживай. Я не настолько беспринципен, чтоб отнимать заказ у своего же подмастерья. Правда твоя, я действительно свернул в Красную Вилицу, потому как прознал о нужде в ведьмаке... Но раз уж ты добрался сюда первым, так и быть. Уступлю этот заказ тебе — тем более, что, судя по обноскам, ты действительно нуждаешься в монете острее меня. Работай без оглядки — обещаю с тобой не соперничать. Пополню припасы, отдохну пару дней и поеду в Элландер, — по счастью, намечавшаяся сшибка начинала стихать, не успев разыграться. — А что там? — после паузы спросил седовласый ведьмак. — Так, из интереса спрашиваю. Действительно проклятье или просто мужику померещилось?       — А не знаю. Разбираться потребно, — уклончиво ответил скрытный Освальд — по-видимому, не желая делиться с умудренным годами учителем и по совместительству соперником ни единой деталью желанной работы... Впрочем, пожилой ведьмак и без ужимок все прекрасно пронюхал.       — Ладно. Не хочешь говорить — не говори, — спокойно пожал он плечами, и развернувшись в половину оборота, указал на манящий сытнейшими яствами деревенский трактир: — Пойдем. Опрокинем пару чарок сливовицы. Отдохнем с дороги, помянем былое. Расскажешь, где тебя мотало четверть века. Не каждому истребителю монстров посчастливится встретить заматеревшего воспитанника.       Унылый салажонок, уже успевший ненароком схлопотать от разъяренного наставника, буквально воспрянул уставшей душонкой: после всех пережитых волнений и страхов отдых в корчме представлялся отдушиной! В просторной и продуваемой всеми ветрами харчевне наверняка царил уют и столь желанная прохлада — а о чем еще возможно было думать под иссушающей летней жарынью?.. Однако же и тут себемирову отпрыску опять не свезло, ибо помрачневший после встречи с собратом Освальджик внезапно показательно отрезал:       — Я не пью. И временем на прохлаждение в корчме не обладаю, — и все мальчишкины надежды на живительный роздых моментально растаяли, как щербет под полуденным зноем. Наверняка, помимо оной, причин для отказа у неисправимого бирюка имелось великое множество. — Прошла уйма лет, — отчеканил он дальше, — говорить нам с тобой больше не о чем.       Направлявшийся в харчевню седовласый ведьмак встал на месте, обернувшись к несговорчивому вымеску: Освальд смотрел на него, не моргая — стало быть, красноречиво демонстрируя, что расслабляться в присутствии былого знакомого был ни на миг не намерен. Потирающий затылок себемиров сыночек сызнова напрягся, не имея представления, как к такому освальдову выпаду отнесется непредсказуемый пожилой незнакомец: тот, по-видимому, в самом деле был неплохо ознакомлен с повадками бухмарного мальчишкиного мастера, и все же резкий отказ мог его оскорбить... Впрочем, и здесь обомлевшего Мирко ждало удивление, ибо немного помолчав и подумав, рассудительный приблуда невозмутимо ответил:       — Не настаиваю. Ты всегда был замкнутым. И сейчас этой встречи со мной не искал, — и мимолетно поглядев себе под ноги, добавил: — Что ж. Вот и поговорили. Пора и честь знать, — и снова перевел воззрение желтушных глаз на отказавшего ему в душевной встрече скалдырника Освальда. — Я побуду здесь еще пару ночей. Обожду, как справят Ламмас, и поеду. Если понадоблюсь, сможешь найти меня в этом трактире. А если нет... то удачи тебе на Пути.       Настроенный более чем мрачно мальчишкин наставник ничего не ответил, однако — что не укрылось от внимания приунывшего Мирко — с неизменной отчужденностью внезапно кивнул! Стало быть, все же пересилил дрянную стервозность и возблагодарил знакомого за искреннее пожелание благ в смертоносной профессии!       Эдак, обменявшись немногословным прощанием, оба убийцы чудовищ разошлись восвояси: седовласый бессловесно устремился в корчму — по-видимому, в самом деле желая чуток отдохнуть, Освальд же, схватив мальчишку за костлявый локоток, с невысказанной злобой потащился обратно к заказчику, разъяренно скрежеща кривоватой щебенкой... Поводов для злости у него наверняка имелось много, да и уходить уже давно было пора: привлеченные криками испуганной жонки, в окрестности начинали стекаться неравнодушные обочники, с подозрением глядя на ушедшего выродка... Пораженный ребятенок побежал за ним следом: вопросов в его ветреной головушке накопилось несусветное, великое множество.       Стоило только им обоим с ведьмаком отдалиться от злосчастной околицы, как насилу превозмогавший любопытство Мирошек моментально вывалил их все на наставничью голову:       — Кто это был??? — вытаращив круглые глазенки, на бегу вопросил он бухмарного мастера, и нервно дернувший единственным здоровым желваком ведьмак, осознающий неизбежность приставаний мальчишки, неохотно заставил себя процедить:       — ...Аксель из Бремервоорда, — имя и тем более прозвание родины пришлого мутанта показалось себемирову отпрыску странным. Впрочем, звучало оно благозвучно, а также придавало незнакомцу солидности — а потому простодушный крестьянский дитенок впредь решил тоже всечасно именоваться не иначе как Мирославом из Лихолесья.       — Аксель из Бре-мер-во-орда... — просмаковав услышанное имя на языке, повторил за наставником возбудившийся Мирко, и после продолжил неотступно выспрашивать: — Он твой учитель??? — озлобленно водящий глазами по местности Освальд ответил не сразу, но кое-как совладав с разгоревшейся злостью, все ж таки поправил предположение пасынка:       — Не учитель. Наставник. Перед тем, как завершить Испытание медальона и выйти на Путь в качестве полноправного мастера, я два года ходил у него в подмастерьях, — и показательно ускорил шаг, как будто не желая объясняться с мальчишкой. Раздразднивший любопытство салажонок побежал за ним быстрее, тщетно пытаясь поймать на себе взгляд ведьмачьих очей.       — У него?.. Так значит, это он тебя воспитывал, когда ты был мелким? А расскажи про подмастерьев! Как это было? — озвучил он досужие вопросы. Ведьмак вышагивал вперед в нерушимом безмолвии: расслышать можно было только скрежет зубов да хруст сжимаемых до треска бледнокровных костяшек. Только лишь когда неугомонный Мирошек начал постепенно лишаться надежды, он неожиданно пустился проговаривать сквозь зубы:       — Предначертанные ведьмаки попадали в Каэр Морхен восьмилетними мальчишками. Кого-то, как меня, привозили годам к десяти... Там мы проходили тренировки и мутации в течение последующих отроческих лет, пока в конце концов не обретали все присущие убийце чудовищ способности. В крепости вышколивали очень добротно — однако без бесценного практического опыта даже прошедший обучение в наделе ведьмак довольно быстро лишался порожней башки, издыхая при первой же встрече с чудовищем. Дабы труды по выведению профессионального истребителя монстров не пропали задаром, завершивших тренировки молодых недоносков отправляли для зачина ходить в подмастерьях. Перед тем, как быть допущенным к последнему экзамену, всякий шалявый убийца чудовищ спервоначалу пару лет служил у зрелого мастера — подсобляя ему собственным серебряным клинком да попутно набираясь познаний на практике... К пятнадцати, порой шестнадцати годам все покидали ведьмачий надел — в течение следующих нескольких лет взявший их в подспорье состоявшийся наставник вбивал в младые головы те горькие познания, что невозможно передать в стенах закрытой твердыни. Только лишь попав на службу к взрослому мастеру, самонадеянная молодь запоздало вкушала реальную жизнь, избавляясь от иллюзий, зародившихся за годы непростого ученичества... Эдак, набравшись необходимого опыта и подготовившись к угрозам открытого мира, молодые ведьмаки возвращались в надел, дабы получить свой цеховой медальон: прежде чем ступить на большак полноправным убийцей чудовищ, они должны были подняться с медальоном на гору, зарядив его в магическом Круге Стихий... Коль скоро то была не простая прогулка, напоследок помирала еще половина. Оставшиеся, что сумели зарядить медальон и вернуться, становились мастерами ведьмачьего цеха, отправляясь в вековечные скитания на Путь. Сам я пошел в подмастерья в шестнадцать; медальон зарядил через два полных года, — и дальше брюзгливо отметил: — Остальное тебе уже ведомо, шельма.       Разумеется, насилу поспевающий за быстрыми шагами себемиров сынок ни на мгновение не успокоился, только лишь сильнее возбудившись от услышанного.       — А как ты попал в подмастерья к этому Акселю?.. Расскажи про вас с ним! — мрачный Освальд сызнова до хруста стиснул бледный кулак, по-видимому, больше не намереваясь вступать в словоблудие. — Ну, Освальджик! Ну, пожалуйста! Ну, расскажи про Акселя! — подчас забывая дышать и моргать, протараторил округливший глазенки мальчишка, по-щенячьи заглядывая в мерзкий наставничий лик и даже безрассудно тягая того за край куртки. — Он был твоим наставником, но ты почему-то ему не обрадовался... — задумчиво продолжил он озвучивать мысли. — А знаешь, как я догадался, что этот Аксель твой наставник? По отрубленному пальцу! Ты некогда рассказывал, что он потерял указательный перст и оттого приноровился держать свой клинок овергардом! Вопреки тому, что полуторный меч без квиллонов шпажным хватом по науке фехтования не держат!..       — Ты ведь не угомонишься без затрещины, паршивец? — угрожающе пробормотал озлобленный произошедшим ведьмак, однако растерявший осторожность Мирошек продолжил впустую канючить надоедливым голосом:       — Ну расскажи!.. Ну мне интересно, Освальджик!..       Внезапно пребывавший омраченнее обычного Освальд с присущей ему нечеловеческой скоростью схватил огольца за отставленный локоть — рывком поворотив к себе да с лютым оскалом склонившись к его обомлевшему личику!.. Заметавшиеся глазки безрассудного Мирко остановились на кончике его крючковатого носа...       — Прикуси свой трепливый язык и послушай, — уставившись в пугливые мальчишечьи зерцала, глубокомысленно изрек ощерившийся мастер. — Внимательно послушай, негораздок. Сосредоточивши весь свой вахлацкий рассудок, — и как мальчишка предсказуемо набрал полную грудку обжигающего летнего воздуха, ожесточенно отчеканил: — ...Это крайне опасный прошлец и убивец. Насильник, душегуб и изувер: он пролил кровь безвинных в той же палаческой мере, сколь и ту, что бежала по жилам заслуживших возмездия. Это очень паскудно, что он сюда заявился: я рассчитывал, что за минувшие года его настигла привычная ведьмачья судьба... Ты, сопляк паршивый — лишь ничтожная помеха у него на пути: попадешься ему под железную руку — он пройдется по твоим малахольным костям жерновами. — Сия внезапная острастка прозвучала настолько зловеще и страшно, что замерший Мирошек поневоле зажался... В его рассеянной головушке с огромным опозданием вконец-таки проснулись и иные помины: о том, что Освальд говорил и о чудовищной жестокости своего наставителя, ничуть не умаляя его мастерства... О том, что тот не чурался изуверствовать себе в наслаждение: насиловал девок, умыкал из родительской хаты мальцов — а порой и увечил беззаступных попутчиков, какие по мирскому простодушию неосторожно доверяли ему свои жизни! Втагода бесхитростный мальчишка не мог даже представить, что однажды столкнется с упомянутым извергом, слушая наставника, как и вобыден, вполслуха... — А посему, — пронзая стушевавшегося мальчика лютующим взглядом, с предостережением продолжил убийца чудовищ, — чтоб даже не смел ошиваться поблизости!.. Ежели только прознаю, что ты вопреки моей воле говоришь с окаянцем — ради твоего же паскудного блага взашей тебя выдеру, — стушевавшийся Мирко лишь поводил своими глазками по брыдкому лику радетеля. — Что бы ни случилось, полоротина. Хоть бы ты стоял на перепутье в окружении чудовищ!.. — продолжил вещать непреклонный ведьмак. — Ежели встанешь пред томительным выбором — лучше в пасть поганой твари без оглядки скачи, нежели в объятья к престарелому вымеску!       — Но... — попытался было ляпнуть салажонок, но тотчас же оказался беспощадно перебит:       — Никаких «но»! Я велел тебе не лезть к курвецу!.. Ослушаешься, шельма — получишь испы́тно!.. — остервенело зарычал ему в лицо мрачный мастер, и испугавшийся Мирко невольно потупил воззрение.       Высказав мальчонке свое замечание и напоследок пронзив его испепеляющим взором, разъяренный ведьмак развернулся и вне себя от злости зашагал прочь от пасынка: шедшие по пыльному проселку мужики опасливо придвинулись к пустующей обочине, заметно устрашившись неизвестного стервятника... Замешкавшийся Мирко припустился его догонять. Теперь его измотанной бесхитростной душонкой окончательно овладело лихое смятение: правда состояла в том, что незнакомец с запоминающимся именем Аксель отнюдь не показался ему столь ужасным...       — Но он... не показался мне таким лиходеем... — все ж таки набравшись сомнительной смелости, отважился заметить себемиров сыночек — опять насилу поспевая за ушедшим вперед наставителем и уже не зная, что и думать о втором ведьмаке. Брюзгливый Освальд в ответ лишь раздраженно прикрикнул:       — А ты, сопляк безмозглый, уже и в людской поднаготной кумекаешь?! — хорошо хоть по шее сызнова не дал, ограничившись одним лишь привычным раздором.       — Но он так добронравно приехал в деревню... — неуверенно отметил ребятенок, и развернувший к нему лик Освальджик опять зарычал с неизбывной яризной:       — А что, по твоему дрянному разумению, он должен был тут учинить?! Обнажить оружие и по приезду начать всех рубить на ошметки?! — смутившийся Мирко опять обессиленно смолк и потупил зерцала: несмотря на то, что иные поступки ересливого мастера временами задевали его за живое, выдержать обращенный к себе взгляд вертикальных зениц он покамест по причине слабоволия не мог... — Хочешь знать, что он проделывал с такими сопляками, как ты? — склонившись к мальчишке вплотную, процедил потерявший терпение Освальд, и по вспотевшей спинке себемирова отпрыска пробежался нехарактерный для лета кусающий холод. Разумеется, впечатлительный Мирко совершенно не хотел выслушивать очередное устрашение мастера, но тот, как и вобыден, был настроен решительно. — Похищал из отеческой хаты и, довезя до посада, сбывал за монету паскудным отбросам: нищим беспорточникам в канаве, шельмовскому ворью, сутенерам в подпольный бордель для растлителей... Там таких, как ты, вполне охотно привечают! — Незнакомый с жестокой реальностью Мирко не вполне уразумел, чем его всамделишно стращал гневливый мастер, однако все равно по наитию понял, что тот упомянул нечто воистину ужасное... — Хочешь испытать сие мучительство на собственной шкуре?! — продолжил рычать над мальчишкиным теменем брюзжащий ведьмак, и поле зрения печального дитенка сократилось до висящего на поясе скорняцкого ножа... Обождав пару тяжких мгновений грозный Освальд ухватил его за круглый подбородок, безмилостно заставив посмотреть на себя. — Заруби себе на самом носу. Это гнусный изувер и душегубец. Хитрый, терпеливый и искусный, что режет подметки на скором ходу. Он терпел меня в своих подмастерьях два года, добросовестно делясь со мной ведьмачьими уловками исключительно заради возвращения в крепость: ради возможности вернуться в Каэр Морхен, откуда его выгнали за лютые бесчинства. Если эдакий сумесок решится тебе навредить, предотвратить сие несчастье не смогу даже я! — отчеканил он свое наставление, высматривая в пуганых глазках воспитанника его дрожащую сирую душеньку. — Поэтому... увижу тебя рядом — с песком продеру! Это понятно, полоротина?       — П-понятно, — шепнул салажонок, и склонившийся над ним ведьмак не терпящим возражения тоном отрезал:       — И чтоб я больше не слышал ни единого слова! — и наконец-то отпустив зажатый перстами дитячий подбородок, бессердечно развернулся и направился прочь. Расстроившийся Мирко обреченно потащился вослед, то и дело оборачиваясь к зданию трактира — явившийся в деревню виновник раздора уже давно удалился из поля зрения мальчишкиных глазок.       Теперь в затрепетавшей душонке подлетка зародилось еще больше нестерпимых сомнений: то, что поначалу показалось любопытным событием, внезапно обернулось лишь новыми сложностями. Не нужно было обладать мудреной проницательностью, дабы понять, что своим появлением диковинный ведьмак из Бремервоорда спутал Освальджику все его планы... Насколько мог судить простодушный мальчишка, дотоле пребывавший в весьма неплохом расположении духа ведьмак после такого помрачнел и разъярился до предела — всерьез озаботившись встречей с учителем... Должно быть, этот факт все лишь сильнее усложнил... Кем в действительности был седовласый ведьмак, тренировавший Освальда в былые времена?.. Почему сам наторелый мальчишкин владетель описал его бесчестным супостатом и мучителем?.. Была ли сия неблаговидная характеристика взаправду справедливой и заслуженной?.. Собирался ли поживший свое старый мастер в самом деле отказаться от прибыточной работы?.. И стоило ли сирому себемирову отпрыску опасаться его мнимых злодеяний из минувшего?.. Лишь в одном наивный Мирко мог вельми не сомневаться: незнакомец, безусловно, был прекрасным знатоком своей работы, коль уж сам виртуозный мальчишкин наставник в свое время перенимал его вразумляющий опыт! Ожесточенный и известный свойской вспыльчивостью Освальд наверняка намеревался лишь спасти огольца от возможной беды — но был ли он сам откровенен с воспитанником?.. Пришибленный грузом тяжелых метаний Мирошек через силу нагнал его на оживленной дороге.       — Освальджик, ты токмо не шибко бранись... А можно ещежды разок вопросить?.. — неуверенно молвил он задавленным голосом. — Самый крохотный, самый последний разочек?.. — идущий вперед омраченный лохмотник отреагировал на его ти́хонький шепот гнетущим молчанием, и тогда снедаемый страхом себемиров сыночек несмело продолжил: — Этот Аксель и к тебе так по-злодейски относился?..       — Нет... — неожиданно ответил погрузившийся в задумчивость Освальд. — Он относился ко мне очень хорошо... — и выдержав пугающую паузу, сквозь зубы добавил: — И это делает все только сложней и паршивее.       И мрачной тенью устремился к показавшейся за поворотом избенке заказчика — охваченный смятением себемиров сыночек остался со своими тревожными мыслями совсем одинешенек.