Эпилог

      Следующие двое суток прошли необычайно напряженно и тягостно. В станице воцарилась омраченная тревога: впечатленные крестьяне схоронились по хибарам, молчаливо дожидаясь отъезда бродяги. Удивительно — но после страшных слов Панкратия нечто в Красной Вилице действительно сменилось: белесина на небе сделалась тусклой, свет преобразился в мертвецки невзрачный, по хатам разлилась непостижимая тьма... Сон стал тревожным и до боли недобрым. Проникшись угрозой убийцы чудовищ, прикусившие языки низкодушные кметы неохотно отстали от семейства кожевника, повадившись всечастно его сторониться. Панкратий же остался верен обещанию съехать: сговорившись с бытовавшими в деревне артистами и заплатив им за телегу тяжелый кошель, он пустился собирать свои нехитрые пожитки, выгружая их в пожалованный оными обоз. Болезная Ивонна, пережившая предательство, тихонько подсобляла ему собираться, не отходя от пожилого отца ни на шаг. После случившейся трагедии она опять чуть не слегла, но труды помогли пересилить хворобу.       Вопреки своей первоначальной отстраненности, Освальд согласился задержаться в деревне, за плату нарекшись скорняковым охранником. Впрочем, вместо того, чтобы держаться близ заказчика, большую часть дня он пропадал в неизвестности, возвращаясь в деревню лишь с наступлением ночи... Имущество погибшего на урочище Акселя, включая инструмент да вороную кобылу, скалдырник по праву присвоил себе: темной ночью, воротившись в уснувшую горницу, он подолгу молчаливо изучал артефакты, раскладывая их по седельным мешкам — и на рассвете опять исчезал без следа... Уходил ведьмак всегда без единого шороха — казалось, за минувшие напряженные дни он не обмолвился ни единым коротеньким словом — и всегда в чуть забрезживший заревом час, отчего его почти что никто и не видел... Чуть не вкусившие клинка мужики Красной Вилицы прекрасно ведали о том, что страхолюд пока не съехал, и оттого сторонились скорняковой хибары...       Ну а Мирко... А бедный Мирко остался совсем одинешенек — забытый и наставником, и местными крестьянами. Охваченный страхом перед туманным грядущим, он оказался в абсолютном, непроглядном неведении, как же вернуть расположение мастера... При последней их встрече, когда рассеянный мальчонка неожиданно очнулся от гнета проклятья, ведьмак обрушил на него столь иссушающий гнев, что несчастный дитенок совсем потерялся... Столь болезненно мрачным и погруженным во тьму он не помнил наставника с момента знакомства. Ставший понятным дитенку прошлец — который, как давно уже понял себемиров сыночек, был способен проявлять и заботу, и ласку — внезапно снова превратился в устрашающего выродка: молчаливого, пугающего, лютого видом... Точно так же, как и в первые дни их скитаний — когда мальчишка и увезший его мрачный бродяга могли за целые сутки не обмолвиться ни словом — ведьмак совершенно отвернулся от пасынка, как будто бы вдокон перестав его видеть! Высказав Мирошку ужасающие речи и открыто обвинив его в гибели Акселя, Освальд перестал с ним даже кратко разговаривать, обрекая салажонка на душевные муки... И до чего же страшно стало бедному Мирошку — думать о том, что ведьмак его бросит!.. Просыпаться ото сна, вконец сморившего за ночь, и выискивать глазенками наставничьи пожитки, убеждаясь, что тот не отбыл на заутрене... И это тот Освальд, с каким они сблизились! Который не единожды выхаживал Мирошка, подчас рискуя жизнью ради его исцеления!.. Они ведь уже даже неплохо поладили, неподдельно привязавшись друг к другу нутром... И вот, все оказалось в одночасье разрушено, а судьба салажонка вновь повисла на ниточке.       Спервоначалу бедный Мирко вообще не мог понять, какое лихо приключилось за часы его беспамятства: он ведь просто уснул, погрузившись в безвременье — а потом вдруг пробудился в изменившемся мире... По счастью, наделенный добротой дядька Панкратий из жалости поведал ему обо всем: и о том, что проклятье перешло на него, и как Освальджик без раздумий отправился мстить, бесстрашно обнажив свой клинок на наставника и едва не расставшись в том сражении с жизнью... Как Аксель засим обернулся мерзавцем, сбросив фальшивую миролюбивую личину, и как коварный байстрюк его умело обставил, сыграв на паскудных учительских слабостях... Ценой мальчишкиной доверчивости стала жертва Освальда, какой, ни мига не колеблясь, погубил своего мастера...       Ох, как Мирошек себя порицал! Как горюче укорял, что нарушил запрет, вахлацки подпустив к себе седого лиходея!.. Если бы только убийце чудовищ не пришлось его снова спасать от содеянного, этого всего никогда не случилось бы... И до чего жалко было мальчику скорбящего наставника, какой опять стал чернее самой гибельной ночи! А еще страшнее сделалось за собственное будущее — настолько сильно ведьмак от него отстранился... Два последующих дня, проведенных в неведении, Мирошек прожил в нестерпимом волнении, ища краткой возможности с ним повидаться... Перекинуться хоть махоньким коротким словечком, поймать на себя хоть самый тягостный взгляд! Повиниться, расплакаться, сделать хоть что-то — лишь бы прекратить это суровое молчание... Никого ведь не осталось у бездольного мальчонки, окромя сего стервозного и замкнутого нелюдя. Уж лучше бы ведьмак его с душой поколотил, чем эдак истязать своей холодной отстраненностью!.. Так и тянулось гнетущее время: днем мрачный мастер пропадал без следа, а ночами салажонок не решался его трогать... Под утро же усталость отнимала свое, и измотанный дитенок погружался в вязкий сон.       Наконец настало время покидать Красную Вилицу. Ранним утром бытовавшие в деревне циркачи потянулись вереницей обозов на тракт, спеша скорее покинуть помрачневшую станицу... Расторопные телеги заскрипели от груза, разбрехавшиеся псы в деревенских подворьях позаливались хрипатым отрывистым лаем... Сутулясь под тяжестью заплечных мешков, небогатые бродяги устремились в дорогу, разбавляя тоску невеселой брехней. Среди галдящих циркачей обосновался и Панкратий, покидающий деревню вместе с измученной Ивонной: сложив свои нехитрые пожитки в обоз, оба кожевник вместе с дочерью расселись в таратайке, под скрип оглобли с беспокойством изучая большак... В их жизни начиналась иная глава, полная трудностей бедняцкого быта в посаде — но эдак они все же уезжали из деревни, насельники которой чуть не сжили их со свету...       Позади же череды ехал единственный всадник: оседлавший наставничью кобылу ведьмак. Восседающий на крепкой вороной жеребице — молчаливый и бесстрастный, он казался хмурым мороком, невпопад проявившимся средь белого дня. Рука его уверенно правила поводом, сапоги — крепко сидели в добротных стременах: привыкшая к досельному хозяину кобыла не слишком уж жаловала нового всадника, не желая подчиняться незнакомой долони — но мрачный мастер водил над ее теменем перстами, усмиряя животину ведьмачьими чарами... Именно таким его Мирошек и встретил: внушающим трепет безмилостным всадником, от какого так и веяло недобрыми помыслами... И в точности так, как и тогда, в родном отцовском Лихолесье, Освальд снова стал для него непонятным...       Сам сирый дитенок волочился близ обоза, постоянно посматривая на убийцу чудовищ: едущий верхом лохмотник не усадил его в седло, как в предыдущие разы, и это волновало салажонка еще пуще. Теперь ребятенок вовсю менжевался, что ведьмак его оставит и уедет в неизвестность... Частенько с тревогой ища его взгляд, Мирошек норовил не отставать ни на шаг, но Освальд правил поводом безмолвно и бесстрастно. Несмотря на все невзгоды и потерю учителя, работа в Красной Вилице его озолотила: скупец разжился монетой за спасение девки — а уж какие сокровища он мог получить, со знанием дела продав излишки акселева скарба, себемиров сынок так и вовсе не мыслил!.. На что ему теперь был непослушный воспитанник?.. Бесполезный вахлак, какой никак не умнел... Страх так и роился в мальчишкином темечке, заставляя несчастного замирать от волнения. Что теперь будет?..       Неужто ведьмак от него отвернулся?.. Как он теперь будет выживать средь незнакомцев?..       И ужель после всего, что они пережили, итогом их зародившейся взаимной привязанности станет леденящий мороз расставания???       Как бы то ни было, вопреки всем подозрениям, около мельницы ведьмак резко спешился, взяв жеребицу рукой под уздцы. Не удосужившись даже проститься с заказчиком, он молчаливо устремился прямиком в чернолесье — прочь от остальной вереницы бродяг: на этом их пути с Панкратием и расколдованной Ивонной наконец разошлись... Поглядевший вслед артистам себемиров сыночек встревоженно помчался за ушедшим наставником, страшась затеряться на окраине леса... И снова разлапистые колючие ветки пустились царапать мальчишечье личико — пузырча́тые побеги стручков под ногами затрещали, испуская миазмы токсинов... Бредущий за мастером себемиров сыночек снова припомнил минувшие дни, когда тот не дожидался его в тягостных скитаниях... Впрочем, в этот раз он сразу безошибочно смекнул, куда именно свернет тропинка, избранная Освальдом: когда впереди, среди расступившихся деревьев, показалась елань с ковром из красного плюща, взволнованный Мирошек даже ничуть не подивился... Ведьмак оставил кобылу подвязанной к дереву и сам устремился к мертвецам на поляну, тихо шурша своим истрепанным рубищем. Ни живой ни мертвый Мирко засеменил за ним гуськом, бросая дикий взгляд на выспренные древа: в прошлый раз он побывал в этом лесу зловещей ночью, сделавшись участником пугающих Дзядов — воспоминания о буйстве заложных покойников неумолимо сковали рассудок испугом...       Впрочем, каково же было удивление обомлевшего Мирко, когда среди затоптанных побегов плюща он неожиданно увидел не выгреб Маженны, а настоящую могилу в пять локтей глубиной! Рядом возвышалась насыпь рыхлой землицы — рассыпчатой, черной, перемешанной с суглинком — близ которой была оставлена железная лопата. Невдали же, замотанный в истершийся саван, лежал и подготовленный к погребению труп — достаточно крупный, чтоб выдавать в нем мужчину... Ничего не говоря себемирову отпрыску, Освальд направился прямо к могиле, остановившись у замотанного в тряпицу покойника — только тут обмеревший от увиденного Мирко наконец-то смекнул, чем он допрежь занимался... Оставляя воспитанника одного у Панкратия, ведьмак уходил рыть могилу наставнику, какого дотоле по обстоятельствам убил!.. Все эти дни, покидая деревню, он усердно копал тому добротный жальник, до какого не дорылись бы ни звери, ни гули. В одиночку, проводя целые сутки в раздумьях... Мертвецом, ладно замотанным в посмертный покров — как догадался салажонок — был сам задушенный Аксель. Освальд вознамерился отдать ему долг.       Встав позади молчаливого мастера, себемиров сыночек сжался в немом ожидании: морозец пополз по дитячьей хребтине... Слишком давящим было пристанище мертвых; слишком недобрым был застоявшийся воздух — а за последние дни случилось столько всего, что напряжение практически звенело на зубах... Впрочем, обождав пару гнетущих мгновений, Освальд сразил огольца странным действом: развернувшись к тому без единого слова, он сделал навстречу размашистый шаг, впервые за все время посмотрев в дитячьи глазки!.. От внезапного внимания малец похолодел: все минувшие деньки ведьмак его не замечал, игнорируя и взгляды, и несмелые слова — а тут внезапно сам без упреждения приблизился... Да еще и в жуткой близости от тела мертвеца!.. Стушевавшийся Мирко потупил глазенки уставив взгляд на мыски ведьмачьих крепких сапог: доверие маленько дало слабину... Однако далее — то, что озвучил Освальджик — поразило мальчонку еще невозможнее. Зависнув над воспитанником устрашающей тенью, ведьмак неожиданно промолвил хрипатое:       — Я должен пред тобою повиниться. После потери учителя я был с тобой неоправданно, беспричинно жесток. Ты этого не заслужил, и я не должен был срывать на тебе свою скорбь.       Опешивший Мирошек поднял голову вверх, не веря услышанным чудесным словам. Он не ослышался? Освальджик в самом деле покаялся? Принес извинения за прежние речи? Тот самый страхолюд, какой и в лучшие мгновения бывал не слишком ласков, а уж теперь — так и вовсе ожесточился на пасынка?.. Перекошенное обличье убийцы чудовищ, впервые нарушившего былое молчание, смотрелось бесчувственным, словно мертвецкая маска — и только в глазах читалась скрытая горечь. Сострадание к воспитаннику, тщетно скрываемая боль — все то, что прочитать бывало очень непросто.       — ...Это более не повторится, — словно бы желая утешить воспитанника, процедил сникший мастер сквозь сведенные зубы, и на этом переживший неопределенность салажонок вконец-таки дал волю накопившимся чувствам.       Прослезившись от волнения и собственной вины, он без раздумий прижался к ведьмачьему чреву, заключив того в объятья дрожащими ручками. Личико уткнулось в черномазую рубаху, пропитавшуюся смрадом мертвечины и крови — но разрыдавшийся мальчишка сжал ручонки сильнее, не желая отрываться от сурового заступника... Ведь это был он — его угрюмый наставник, с которым они вместе пережили столько трудностей! Неисправимый стервец, урод без рода и племени, на которого подчас было постыло смотреть, но с которым салажонок неотрывно породнился!.. Слезы полились сплошным пылающим потоком. Да, Освальджик наказал мальчонку горькой отстраненностью — возможно, наказал даже не слишком осознанно — но ведь этому имелась правомерная причина: своим ослушанием и вахлацкой доверчивостью Мирошек заставил его выбирать, кому дальше жить, а кому — помирать... И кто еще взаправду был обязан извиниться? Мучимый виной и чувством собственной порочности, разволновавшийся Мирко заголосил сквозь рыдания:       — Это ты меня прости, Освальджик!.. Я дурной вахлак и приношу только беды!.. Мне так жаль, что ты убил из-за меня своего мастера!.. Если бы я знал, что этим все кончится — то николиже не стал бы с этим Акселем водиться!..       — Нет... — чуть слышно протянул немногословный лохмотник, прервав дитячий плач своим надсаженным хрипом. — Забудь мои наветы: я отрекаюсь от сказанных слов. Я убил его не по твоей вине, а оттого, что эта погань совершила злодеяние, посягнув на жизнь того, кто мне важен и дорог, — далеко не сразу, но затем его ладонь накрыла детское закосье, неумело пригладив свалявшиеся космы. — Я покарал его за это. Таков был мой выбор. Я предупреждал об этой каре заранее — старый курвец понимал, чем рискует... Твоей вины здесь нет.       Голос ведьмака звучал чарующе и тихо, несмотря на привычную хрипотцу и надсаду — но уткнувшийся в его рубаху себемиров сынок из всей чудесной речи разобрал лишь одно. Освальд действительно признался, что ему кто-то дорог? Тот самый нелюдимый бирюк из канавы, какой вобыден не терпел рядом с собой никого? Должно быть, за год, проведенный с мальчишкой, он и вправду очень сильно изменил свои привычки! Простодушно подняв на наставника взор, на мгновение прекративший хлюпать носом Мирошек не без удивления в голосе молвил:       — А про кого ты говоришь?.. Ну то бишь, кто тебе дорог? — и обличье смотрящего вниз ведьмака снова приняло свой раздраженный желчный вид.       — ...Ай. Только не делай вид, что ты не разумеешь, шельма мелкая! — не отнимая ладони от потылицы воспитанника, пробрюзжал вмиг ставший прежним убийца чудовищ, и Мирко торопливо опустил лихую голову. Дальнейшие слова слетели с детских уст случайно:       — Я думал, что ты меня оставишь и уедешь... — растроганный мальчонка тихо сипнул влажным носом, и буквально ощутил, как ведьмак передернулся.       — Ну и вахлак, раз эдак думал, — не обинуясь, озвучил приговор сварливый Освальд. — Я не единожды озвучивал тебе обещание, что буду рядом, покамест ты во мне взабы́ль нуждаешься. Не для того я тебя, шельму, кормил и выхаживал, дабы потом малодушно от тебя отказаться.       — Но просто ты сделался таким молчаливым, что мне померекалось, что ты осерчал, — снова с простодушием признался салажонок, осторожно поднимая на наставника глазенки — и ответом ему стал былой блуждающий взгляд, говорящий о неспособности истолковать ворох чувств. Помолчавший ведьмак поиграл желваком.       — ...В тишине легче думать, — оборвал он молчание, — отделять зерна от плевел в нагромождении мыслей. И отвечать на вопрос, кто действительно важен.       Неужели Освальджик говорил про него? Мальчишка слышал о бесстрашии, с каким убийца чудищ исправлял его оплошность, но чтобы тот сам в этом честно признался? Да еще и поведал, что малец ему дорог — впервые озвучив словами тот факт, что себемиров сынок ощущал по наитию?..       Обняв лохмотника сильнее, нерадивый дитенок успокоился сердцем: и как ему в головушку вообще могло нагрянуть, что ведьмак после случившегося от него отвернется? Должно быть, ему попросту потребовалось время, дабы свыкнуться с потерей пожилого учителя. Вырыть могилу, побыть в одиночестве, прожить и прочувствовать боль в тишине — наедине с убиенным наставником юности... И как же тяжело ему, должно быть, это далось: когда задавленный внутренней болью ведьмак вложил в дитячью ладошку разящее лезвие да еще и уткнул острие в свою шею, ужаснувшийся Мирко чуть не сбрендил рассудком — а ведь Освальд знал Акселя значительно дольше... Сие действительно лежало на мальчишкиной совести, ведь он ослушался наказ избегать незнакомца: от понимания того, чем обернулась его глупость, оплошавшего дитенка вновь накрыла вина... Снова всхлипнув и зажмурив засаднившие глазки, он опять самозабвенно покаялся в глупости:       — Ты был прав насчет этого Акселя... — после чего сварливый Освальд опять поехидствовал:       — Я прав насчет каждого, подхалим ты елейный.       — Мне так жаль, что мы втагода не разъехались! — продолжил хлюпать носом себемиров сыночек. — Что Аксель не уехал восвояси живым!.. Я не хотел, Освальджик!.. Я правда, жалею!       А только в этот раз ответом стало горькое молчание: по тому, как изничтоженный ведьмак передернулся, Мирошек понял, что тот опять не находит потребных словес... Освальду действительно пришлось нелегко. Он вступил в неравный бой, едва не заплатив за дерзновение жизнью; претерпел унижение, остался без уха, повалявшись в грязи перед гогочущей толпой — а потом еще и снова решился на риск, перехитрив лиходея пытливым умом! Случись что-то не так, они могли бы с Мирко уже не увидеться.       — ...Не оплакивай его: он не достоин сострадания, — вновь топорно пригладив мальчишкины кудри, после тяжелого молчания промолвил ведьмак. Голос его снова зазвучал назидающе. — Он не явил его тебе, когда втирался в доверие. Сквернавец жил как паскуда и издох как паскуда. Даже последним деянием своей ублюдковой жизни он сделал насилие над молоденькой девкой — а не возьми его чертовка, так и вовсе утопил бы деревню в крови... Он насильник, живодер и подколодный подонок — такая сволочь заслужила лишь плевок на свой труп.        — А почему тогда ты сам о нем скорбишь? — простодушно поинтересовался себемиров сыночек, снова поглядев на брыдкий лик убийцы чудищ.       — ...Потому как мне он был учителем, бастрыга. Тем, кто направил меня на Пути. Без него я никогда бы не добрался сюда, — всмотревшись в наивные мальчишечьи очи, многозначительно поведал удрученный ведьмак — и наконец отстранив от себя ребятенка, скривился под гнетом давящей потери. Сипающий Мирко покосился на труп, краем глаза наблюдая и за подавленным мастером: Освальд держался идеально осанисто, обратив к вырытой яме недрогнувший взгляд — но изучивший его нрав себемиров сыночек мог почти что ощущать его скрываемую горечь... — Никто не должен горевать об этом выблядке, сопливец, — столь же тихо и понуро добавил байстрюк, — никто в бренном мире, опричь меня самого... Не сокрушайся над собственной лептой в случившееся. Не сердобольничай и мне, как бы настырно ни хотелось: в моей судьбе было немало крутоломных испытаний, и это — всего лишь очередное из них... У тебя будет множество своих треволнений, но сейчас их скорбный час еще покамест не настал... Это бремя — мое. Не твое, птенчик мой, — и оставив призадумавшегося над услышанным мальчика, сам вконец-таки шагнул к телу убитого учителя.       Подтянув тело Акселя к краю могилы, он опустился на корти перед замотанным трупом и, помедлив, пустился разматывать вервие, желая напоследок оголить лицо умершего... Взволнованный Мирко на всякий случай попятился: за время скитаний по бездорожью с наставником, он успел насмотреться на множество трупов, многие из коих пребывали разложившимися — но вид жестокого Акселя его страшил по-особому... Цепкие пальцы ослабили путы, раскрыв мертвецкий саван у головы окаянца — и взору вздрогнувшего Мирко показался жуткий лик... Посиневший, покрывшийся странными пятнами, с неузнаваемой каменной маской безжизненности: теперь пожилой седовласый наемник, каким его впервые увидел дитенок — крепкий, дородный, по-бульдожьему грубый — уже почти не узнавался в окоченевшем мертвеце... Накрывший рот ручонкой Мирошек поморщился: вид в самом деле оказался ужасным. Покойного надлежало поскорей предать земле.       Освальд ненадолго задержался над учителем, молчаливо смотря в обезображенный лик — а далее, негаданно подняв седую голову, снял с мертвецкой выи цеховой медальон, воздев его к свету костлявой десницей! Так и заискрилась ведьмачья подвеска, заиграв своими гранями в отблесках солнца, и склонивший потылицу убийца чудовищ в гнетущем безмолвии надел ее на себя!.. На этом медальон с гравировкой волчьей пасти — символ принадлежности к ведьмачьей школе Волка — перешел от учителя к его былому подмастерью, снова оказавшись на груди ведьмака... Отвлекшийся Мирко лишь похлопал ресницами: Освальд воспринимал оный знак крайне трепетно, считая, что носить его могли лишь ведьмаки — но себя он справедливо счел достойным этой чести. Если кто-то был и вправе позаимствовать подвеску — то безусловно, был он, мастер ведьмачьего цеха. Бывший воспитанник усопшего и его же погибель. Знаток зловредных чар и убийца чудовищ, прошедший череду Испытаний несломленным.       Забрав медальон, Освальд накрыл лицо наставника и снова завязал смердящий саван бечевой. Затем не без усилий спустил покойника в могилу, поддерживая тело под затвердевшие плечи — понимающий важность момента Мирошек проследил за погребением без отвлекающих слов... Лишь расположив тело покойника в яме, байстрюк взялся за черен заготовленной лопаты, сызнова замерев перед готовой могилой... Пускай он и смотрелся привычно холодным, мальчишка вновь почувствовал всю горечь прощания. И снова в его сердце пробудилось сострадание — не к прожившему жизнь лютым монстром убивцу, а к Освальду, столь редко обнажавшему чувства. Подступил он на этом к неподвижному мастеру, наивно заглянув в его змеиные зрачки — и далее снова обратился к покойнику, приглушенно озвучив назревшую мысль:       — Наверное, он взаправду был хорошим наставником, — и Освальд еле слышно подтвердил:       — ...Лучшим, чем я когда-нибудь сделаюсь в жизни.       И не дав себемирову отпрыску возможности разлиться суесловием, вконец-таки пустился работать лопатой... Саван с мертвым Акселем скрылся из виду, и вскорости могила оказалась засыпана: зарыть ее оказалось намного проще, чем выкопать. Сформировав из землицы аккуратный могильник, Освальд снова отступил на почтительный шаг, отдавая учителю дань уважения: должно быть, неразговорчивый убийца чудовищ действительно испытывал признательность наставнику, раз уж несмотря на все деяния оного, потратил столько сил, чтобы его захоронить... Понять, что он чувствовал, было непросто — однако Мирко никогда еще не видел его настолько подавленным: сосредоточенным и обратившим воззрение внутрь. Должно быть, необходимость оборвать жизнь наставника даже для Освальда стала мучением. Сам же проникшийся переживаниями мальчик, окинув обитель покойников взглядом, снова мимолетно припомнил бой с призраками, какой насмерть вгрызся в его младую память... На Холме было тихо и совершенно безветренно, но ощутимое кожей дыхание мертвых не позволяло усомниться в царящей здесь скорби. Не сумевшие найти упокоение души продолжали безутешно блуждать по скудельнице... Изумительно, как хитро повернулась судьба: Аксель собирался загубить здесь мальчишку, но взамен сам оказался погребен на урочище... Ведьмак пополнил сонм неупокоенных мертвых, присоединившись к хору тех, кого когда-то истреблял... Поглядев на завершившего работу скалдырника, призадумавшийся Мирко незлобиво спросил:       — И что? Теперь он тоже будет вечно здесь скитаться? — и покосивший челюсть Освальд через силу изрек:       — Н-не знаю... Нет. Надеюсь, что нет...       И опять замолчал, даже чуток передернувшись: от терзающей душу непосильной кручины его уродливый лик стал еще безобразнее; на этом смотрящий мастеру в очи мальчонка по наитию понял, как глубоко его ранил. Освальд сам, собственноручно свел наставника в могилу — но при этом сделал все, чтоб тот не мучился в посмертии... Сие было воистину непостижимо рассудку, даже несмотря на пояснение Освальда — вздохнувший салажонок удрученно спросил:       — Так странно. Ты вроде бы твердишь, что этот Аксель злой и гнусный, и даже сам его убил, дабы меня исцелить — но все равно продолжаешь над ним сокрушаться! А он... дядька Панкратий надысь пересказывал, что он тоже кручинился, что ты живешь в бедности — и несмотря на это поступил с тобой дурно... Вы как будто оба дорожили друг другом — но при этом почему-то загрызлись, как псы, — и заскрипевший зубами убийца чудовищ не без усилий отчеканил непонятливому пасынку.       — ...Жизнь полна противоречий, словоблудник ты настырный. Просто все бывает только у глупцов. Иной раз и ведьмачьего века может быть недостаточно, дабы постичь все лукавство судьбы... Смотри и учись. В том, что ты видишь и чему изумляешься, подчас и заключаются уроки бытия, — и прикрыл обрамленные синяками зерцала: веки на парализованной половине его лика неприятно наморщились, обнажив белок глаза... Созерцающий могилу себемиров сынок тоже беззлобно вздохнул и насупился: Освальд подчас изъяснялся столь сложно, что в мальчишечьем рассудке все мешалось только пуще!.. Или же он просто был пока что еще маленьким. Впрочем, в этот раз ведьмак не стал вдаваться в измышления, мучая воспитанника сложными словесами: — ...Ладно, довольно торчать в этом проклятом месте, — прервал он наставления воротившейся строгостью. — И без того уже порядком потравились этим тленом — языком поворочаешь осторо́нь сучьей деревни. Айда отсюда, безобразник: чем дольше мы тут крутимся, тем паршивее вязнем в магической пагубе, — и по обыкновению не став дожидаться мальчишку, круто развернулся и двинулся прочь, направившись к ожидающей на привязи кобыле...       Зазевавшийся Мирко в последний раз с тоской окинул скудельницу взглядом: удивительно, но после разговора по душам — во время коего оба они, ведьмак и мальчишка, чистосердечно повинились друг перед другом за ошибки — урочище как будто незаметно изменилось, наполнившись светом и желанным покоем. Отблески пробившегося с неба сияния заиграли на карминовых листьях багрянцем... Только сейчас, став свидетелем поступка наставника, Мирошек понял, что зло не будет бытовать здесь извечно: своей заботой о достойном погребении Акселя Освальд разорвал порочный круг дурных деяний, что одно за другим наслоились на Холм! Ведь порой одной единственной капли ручья бывало достаточно для зарождения потока!       Со временем лес поглотит сие место: корни прорастут сквозь мертвецкие кости, и ввысь устремится новорожденная жизнь. Побеги вилицы затянут безымянные могилы, укрыв прах покойников уютным покровом — и быть может, их души когда-то тоже упокоятся, слившись с природой и потоками магии... Да, из того, что балакали старшие, в самом деле исходило, что Аксель был извергом — и все ж один поступок он совершил подобающе: помог повзрослеть молодому Освальджику.       — ...Шевелись, негораздок! Или уеду без тебя!       Из плена грез ребятенка вырвал гневный крик мастера — и опомнившийся Мирко поспешил в его сторону, вконец-таки оставив погост позади. Пускай подобные угрозы его уже не страшили — после душевного признания на Мертвецком Холме мальчишкин настрой воспрял с невиданной силой — получить подзатыльник ему не хотелось... Освальд обнаружился стоящим подле лошади, недовольно ощеривщийся и готовый к отъезду — в противоположной стороне же виднелась вьющаяся тропка, вполне себе пригодная для путешествия верхом. Подоспевший салажонок осмотрел ждущего мастера: спустя минувший с лишним год непростых испытаний — переживаний, ранений, угрозы для жизни — он предстал перед Мирошком в своем былом стращавом образе, в каком его дитенок в первый раз и увидел! В черной коже, в рваном рубище, обвешанный оружием; с ведьмачьим медальоном на жилистой шее — а главное, стоящим подле ездовой кобылы! Так и заулыбался на этом дитенок, озарившись непосредственностью искреннего счастья: неужто они снова поедут верхом, словно в первые месяцы совместных скитаний? Брюзгливый Освальд же — и без того недовольный опозданием пасынка — завидев его радость, искривился лишь противнее.       — И чего это ты скалишься, празднолюбец потешный? Али понравилось слоняться по мертвецкой обители?.. Сейчас покойнички тебя из-под земли за пятки схватят — а я еще в придачу по закосью наподдам! — пригрозил ребятенку скабрезный лохмотник, и не удержавшийся Мирко тихонько хихикнул: он давно уже смекнул, что тот бранился незлобиво, попросту не ведая иной манеры речи. — Полезай давай в седло, негодник! — расплевался подступивший к мальчишке ведьмак — и как ладони его сжали огольца под обе ручки, готовясь с легкостью поднять до кобыльего крупа, восторженный Мирко с ликованием выпалил:       — Мы поедем верхом, да, Освальджик? Как в былые времена, когда мы ехали в крепость? — в ответ убийца чудищ лишь раздраженно осклабился, усадив его в седло без единого звука: он не слишком-то жаловал и наделенные смыслом вопрошения пасынка, а уж те, что салажонок задавал из любопытства — так и вовсе воспринимал с одним лишь пылким злонравием!       Впрочем, усевшийся в седло ребятенок — довольно заерзавший на выделанной коже да с удовольствием сомкнувший на луке́ шальные пальцы — мгновенно увлекся иными мечтаниями. Они действительно снова обзавелись лошадью! И не какой-нибудь заморенной хромающей клячей, навроде той, что привезла убийцу чудищ в Лихолесье — а крепкой и ухоженной дородной кобылой, с восхитительной мастью цвета вороньего крыла!.. С восхищением пригладив лошадиную гриву, что так и заструилась меж мальчишечьих пальцев, себемиров сынок заулыбался еще шире, окончательно забыв о недавнем волнении. Больших никаких часовых переходов, никакого изнурительного шага с поклажей, навьюченной на хрупкие мальчишеские плечики — теперь они снова поедут верхом, а любящий витать в облаках салажонок сможет сколь угодно любоваться дорогой!.. Ведьмак же напоследок затянул пристругу туже, проверил крепость узды и взобрался в седло — заметно потеснив при этом сирого мальчишку...       — А ну подвинулся, слюнтяй!.. Ишь, как расселся, кулёма паршивая! — меж лопаток салажонку прилетел грубый тычок, почти что вжавший его в дубовый выступ луки!       — Ай!.. Ты почто дерешься?! — сдвинутый Мирко, какого яростный ведьмак едва не вытолкнул на круп, в отчаянии заерзал, хватаясь за гриву — потревоженная лошадь затопталась на месте, негодующе качая косматой башкой да пофыркивая от раздражающей возни на хребтине...  — Мне так неудобно! — провозгласил салажонок, с обидой оборачиваясь к грубому наставнику. — Я и так уже почти что сижу на луке! — и усевшийся сзади убийца чудовищ безмилостно вытолкнул его еще дальше.       — Мне́ должно быть удобно, негодник! Мне — а не тебе, сопляку межеумному! — продолжая вытеснять салажонка на круп, зарычал ему над плечиком гневливый ведьмак, попутно успокаивая лошадь мирным Аксием. — Я́ всадник!.. Я правлю в пути этой безмозглой скотиной!.. А ты, как поклажа, лишь болтаешься мешком! — под воздействием умиротворяющих чар страхолюда вороная кобыла отстраненно зафыркала, наконец переставая качать головой. — ...Да я кому велел подвинуться, енда ты несносная?! — отчаявшись усесться с необходимым удобством, снова зашелся в лютой ярости Освальд. — Твою ж курву мать, ничего не понимаю!.. Пригоже помещались ведь ничтожный год назад — что сейчас приключилось, ебсти тебя с прогибом?!       Теперь они действительно вдвоем не помещались: прежнее седло, каким владел когда-то Освальд, было пологим и пригодным для карьера, что позволяло салажонку смещаться вперед — сие же, доставшееся в наследство от Акселя, было снабжено весьма высокой лукой, предполагая вертикальную посадку наездника... Впрочем, насилу устроившийся Мирко, буквально выстрадав в неравной борьбе крохотку места, не обинуясь озвучил иначую мысль:       — Быть может, я просто... ну, маленечко вырос? — и продолжающий браниться убийца чудовищ, с огромным трудом разместившийся правильно, покрыл его головушку дальнейшей хулой:       — Вырос он!.. С-сопляк трепливый!.. Ты шибко уж не обольщайся, полоротина паршивая: выйдем на большак — и пошкандыбаешь, как положено, пешком, празднолюбец! Закончились те времена, когда я тебя на закорках таскал! Втагода ты был мелкий иль посеченный мечом, и я тебя, ленивца, жалел через меру — а теперь будешь ходить пешим ходом как миленький!.. Еще и обере́мок на хребет тебе навешу — увидишь ты, бастрыга, как в дальнейшем заживешь!.. Вот вырастешь, шельма, обзаведешься свойской клячей, и будешь верхом как наездник кататься — а покамест я здесь правлю, будешь волочиться без уступок вослед!.. Будешь вырабатывать выносливость и силу: в бою необходимо перемещаться без устали, посему крепкие ноги тебе пойдут только на пользу! — в мгновения яризны Освальд аж давился желчью. — Ишь, как завернул!.. Вырос он, курвенок, понимаешь ли, стервятина!.. Погоди, празднолюбец... Ты у меня еще побегаешь... Еще ударят морозы, сковав все дороги... Вот разыщу потребный кров для предстоящей зимовки — и возьмусь за твое обучение рьяно!.. Буду гонять тебя, паршивца, как пропащего невольника, покамест не вдолблю в черепушку науку! — и вконец-таки выведя кобылу на тропку, не прекращая браниться, тихо выдвинулся в путь.       Втянувший шею в плечи салажонок улыбнулся, с хитрецою колупая ногтями седло: ему давно уже было известно, что несмотря на стращание грозными карами, ведьмак всякий раз усмирял гневный нрав, забывая о брошенных в яризне угрозах. Он вообще переменился за минувшее время, сделавшись мягче и даже общительнее: должно быть, забота о сиротливом дитенке понемногу исцелила его внутренние раны... А ругань... Ругань попросту не стоила внимания. Освальд доказал чистосердечность своих помыслов.       Напоследок оглянувшись на мертвецкое урочище, Мирошек мысленно простился с злосчастной деревней. Очередное испытание было окончено... Удивительно, но похоронивший учителя убийца чудовищ, полностью прочувствовав прогорклую утрату, перешагнул ее и двинулся вперед без оглядки, перевернув сию страницу своей нещадной судьбы... Сие его умение держать удары рока, всякий раз превозмогая все новые сложности, впечатляло огольца до глубины юной душонки: ведь даже пережив жесточайшее детство, вынеся мутации и боль тренировок, оказавшись во власти лиходея-учителя и даже добившись долгожданной свободы — вместе с возможностью отомстить за лишения — Освальд ухитрился сохранить рассудок трезвым, оставшись той личностью, какой он сам себя вытесал! Верным своим взглядам, хладнокровным и твердым, доказыв всему миру свое превосходство. На такого наставника хотелось равняться, и погрузившийся в очередные мечтания Мирко самозабвенно решил, что тоже вырастет таким: во всяком случае, попробует не посрамить мастера, переняв его стойкость и несгибаемость духа!..       Ведьмачья длань развернула дитячью головушку, что почти свернула шею в своей оглядке на урочище, и вдохновенный салажонок залучился в предвкушении: впереди их поджидало еще немало приключений; большаков и беспутиц; деревень и городов — а вместе с тем и тренировок, и совместных вечеров... Смертоносных проклятий и контрактов на чудовищ. И если уж они так славно сблизились за год — то можно было только представить грядущее! Будущее больше не казалось тревожным, ведь себемиров сыночек шел в него не один!       А тропинка побежала вглубь дремучей чащобы, унося двоих наездников в неведанные дали... Под кобыльими копытами захрустел сухой чапыжник. Впереди поджидала очередная дорога: по безымянным трактирам с вощаниной на воротах, где неумелой рукой деревенского писаря были накарябаны корявые депеши — иные и с воззванием к убийцам чудовищ... От деревни к деревне, от заказа к заказу — по бездорожью и глуши ради работы мечом. До зимовки оставалось не так уж и много, и обремененному заботой о воспитаннике Освальду надлежало накопить как можно больше монеты...               Конец.