Глава 8. Ад стонет и рыдает: грешных прибирает

«Я уже глубокий старец. Бывал и тут, и там; испробовал все, что только можно испробовать. Ну почему вы все считаете... что у вас получится меня обмануть?»

 

      Притаившийся ведьмак мягко скользнул на дорогу: вероломно запутав следы на щебенке, он на ходу надел обувку на разутые ноги и снова нырнул между покошенными избами, бесшумно схоронившись за тенистым углом — отсюда открывался превосходнейший вид, позволявший наблюдать, как за возовней, так и за банькой... Обычно для обученного мягкой походке убийцы чудовищ не составляло труда обмануть вахлака, запутав следы таким диковинным образом, что для простецкого взора они становились невидимы — обвести же вокруг перста другого мутанта представало задачей гораздо более сложной: Освальд ничуть не сомневался, что курвец его найдет, возжелай тот в самом деле во всем разобраться... Расчет стервятника зижделся совсем на другом: на уязвленном самолюбии прельщенного Акселя — узнав, что красавка упорхнула из узилища, и понимая, что она не убежала далеко, старый ублюдок наверняка сперва погонится за ней, дав волю накопившейся страсти и злобе... Ведь это было так досадно и постыло для нутра — узнать, что добыча столь нахально сбежала! Особливо для того, кто упивался превосходством, безжалостно ломая чужую судьбу.       Мужики рядом с возовней, между тем, завозились: заметив, что староста говорит с ведьмаком, они сами развернулись к тяжеленному засову, намереваясь отпереть тюрьму несчастной зазнобушки... Наблюдая за их грубоватой решимостью, притаившийся в зарослях стервятник оскалился: паршивым межеумкам предстояло узнать, что девица сбежала у них из-под носа!.. Сперва в сарай зашел один из караульщиков, засим на его клич устремился второй — и вскорости уже оба всполошенных вахлака забегали вокруг опустевшей постройки. По их взбудораженным лицам, на коих отпечался страх перед старостой, ведьмак прочитал, что они все смекнули... Визгопряха сбежала!.. Через оконце сбежала — как будто потешившись над незадачливыми смердами!.. Оплошавшие дозорщики похватались за волосья, суетясь да обвиняя в побеге друг друга: не приходилось сомневаться, за такую проруху крутонравный зипунник снесет им обоим бедовые головы... Сосредоточенный на мести Освальджик зло сплюнул: кажется, все возможное людское паскудство воплотилось в насельниках завалящей Красной Вилицы — ничего, кроме брюзгливого презрения и ненависти, окаянные крестьяне у него не вызывали.        Сам закончивший работу Аксель, тем временем, рассыпал на ладони искрящийся прах, отдававший необычным салатовым блеском — следом воздействия сильнейшего алхимического катализатора Пятой Эссенции, какую он плеснул в воспламенные кости... Изумленные крестьяне несмело посклонялись над диковинной пылью: должно быть, видеть такое необычное лихо им в родной окраине допрежь не доводилось... Домыслить, как сей бадражный салатовый прах должен был гарантировать им избавление от призрака, необразованные смерды точно так же не могли... Одни таращили зерцала; другие, насупив брови, с предубеждением хмыкали, созерцая трофей с нескрываемой мнительностью — такая людская реакция на подтверждение ведьмачьей работы была прекрасно знакома наторелому Освальду: заказчики всегда забывали обо всякой участливости, когда дело доходило до расчетов с ведьмаком... Прильнув к холодной стене, байстрюк прислушался к беседе: отстранившийся староста, что недоверчиво косился на мерцающий прах, в открытую высказывал свои подозрения:       — ...И что это? Какая-то труха, намешанная с пеплом... И сталось, мы должны поверить твоим россказням, что это доказательство изгнания призрачницы? Отколе мне знать, что ты нас не лапошишь? Нонеча всякий бродяга с распутья норовит нас одурачить колдунскими плу́тнями! — его прежняя враждебность к незваному приблуде снова распалилась обжигающим пламенем. Прожигающий старосту взглядом ведьмак оставался спокоен, отвечая с несгибаемой выдержкой в голосе:       — Ничего, кроме этой «трухи» — как ты выразился — от полуночницы в миру не остается. Кроме того, если ты позабыл, я не стребовал с тебя вознаграждения монетой. Можешь быть спокоен: призрак больше не вернется в деревню. Я сжег ее кости вместе с проклятым предметом, который удерживал дух среди живущих. Если не веришь — вы вольны сходить всей деревней на Холм. Проверите сами, что осталось от костей вашей покойницы, — именно такому ледяному спокойствию, способному помочь в самых жестоких перебранках, старый убивец некогда научил в подмастерьях и Освальда. Именно с ним бирюк сейчас и таился, хладнокровно наблюдая за паскудным израдником.       — ...То бишь что это выходит, братцы? Значица, потребно было просто сжечь кости чертовки? Так это мы и сами, кабыть, могли сделать — безо всякого вмешательства пришлых порчельников! — в негодовании подал было голос другой мужик из окружения старосты, в открытую осклабившись на седовласого наемника...       Над толпой упрямых деревенщин пронеслись несмелые слова одобрения: несведущие вахлаки, как всегда, преуменьшали сложность ведьмачьей работы — злонравный Освальд, тайком созерцающий сборище, в ядовитом презрении полушепотом выбранился... Через мгновение до его слуха долетел и грубый бас осадившего возмущение Акселя:       — Если могли — то почему не сделали? Когда полуночница убила вашу бабенку, вы едва ли не наперебой стали вопить, что нужно звать ведьмака. Я предложил помочь и честно исполнил свою часть уговора. С призраком покончено, я принес доказательство — и теперь мне причитается обещанная плата, — янтарные глаза престарелого ирода пронизывающе уставились на заскорузлого старосту.       Вобыден после этого законного требования события начинали развиваться стремительно: либо убоявшиеся змееглазого выродка кметы уступали справедливому гневу — что, по счастью, случалось почти непрестанно — либо ведьмак обнажал свой клинок, переходя от угрозы непосредственно к каре... Староста Бартош, тем часом, все ж не возжелал загрызаться с приблудой — с неприязнью оглядев засыпавшего прах обратно в свойскую мошну вооруженного наемника, он неохотно развернулся и небрежно саданул:       — Расплатимся, не обессудь! — а только присмотревшись к творящейся подле сарая суете, в недоумении смолк, нахмурив брови да ощутимо напрягшись нутром.       Упустившие деваху караульщики, понурив головы, приблизились к собравшимся споручникам: как приметил наблюдающий за оными Освальджик, разобраться, как именно упорхнула красавка, пропащие мужланы так и не сподобились... Кривящийся байстрюк присмотрелся к учителю: в отличие от разразившихся порожними словесами крестьян, умудренный опытом ведьмак все моментально распознал — почувствовав бесплодность всей мужицкой болтовни, он хладнодушно отвернулся от сгрудившихся охальников, пустившись затягивать ремни на портках... Одно лишь злобное подрагивание мясистой губы мгновенно выдало зажегшееся в нем остервенение... До освальдова слуха, между делом, донеслись постылые звуки очередной перебранки:       — ...Как упустили, дуболомы паршивые?! Ах, как я хребты ваши горбатые карбачом почешу!.. Ах, и дурни слепые! Небось к сивухе приложились с сушняка?! Вас на кой туда поставили стеречь чертову девку?! — старостина крепкая десница потянулась за арапником, и деревенские поганцы сцепились в толкотне...       — Дык ведь сбежала, староста!.. Через оконце под крышей сбежала!.. Скирды сена одна на другую сложила — и до самой перекладины наизволо́к подтянулась!.. Богами клянусь, мы за ейным буйным ревом то ажно и не расслышали!.. А как в возовню заглянули — уж больно ти́хонько там сделалось внезапно — так хитрющая стерва ужно убежала... — пустились оправдываться незадачливые смерды, насилу уворачиваясь от беспощадных тумаков — однако далее их завалящая простецкая склока оказалась жестко прервана вмешавшимся Акселем:       — Убежала — или ей помогли убежать?       Лицо развернувшегося к кметам ведьмака стало подобно бездушному камню: стиснутые челюсти, сведенные брови, загоревшийся в прищуренных очах злобный блеск — Аксель явно испытал приступ губительной злости, грозившей вылиться деревне в потоки бурной крови... Старый сквернавец всегда был беспощаден в наказаниях, карая тех, кто осмелился с ним поругаться, с неизменной жестокостью: Освальд явственно помнил, чем заканчивались оные дрязги — поломанными ребрами да отрубленными кистями... Аксель попросту калечил незадачливых глупцов, намеренно ломая им и без того незавидные бедняцкие судьбы: в зависимости от удаленности и населенности злосчастного хутора он мог и с легкостью оставить бедолаг помирать... Тем не менее, прислушавшись к обрывкам усобицы, Освальд сохранил хладнокровие: большинству сражающихся с отвратительными порождениями магии ведьмаков был присущ острый ум, отчего обмануть такого профессионального убийцу чудовищ подчас представало достаточно сложным — однако утверждать, что Аксель раскусил его затею, было все ж таки рано...       Охваченные страхом караульщики, тем часом, пустились лихорадочно оправдываться. Наперебой рассказывая о девичьем побеге, они принялись показывать правду на пальцах — льнущему к пристенку убийце чудовищ оставалось лишь слушать их дрожащее блеяние:       — Чтоб нам не сойти с этого места, господин! Мы как заповедано сеновал сторожили!.. На водку даже не глядели!.. Вот вам знамение богов, что сарай не отпирали!.. Никак через крышу сбежала, чертовка!..       — Вестимо гутарит!.. Вы не глядите, сударь, что с виду девка скорнякова эдакая щуплая — они, бабехи эти, коли токмо возжелают, как угодно извернутся!..       — Да и чему тут дивиться, ежели она Панкратиева дочка? Эта младшая даром что только казалась тихоней — а на деле похуже сестрицы была!.. Чего от нее ждать, коли сестра ее сучья даже после смерти деревне вредила? Обе они, стервы, бесовки завалящие... Мабудь младша́я тоже... какой-нибудь стрыгой обернуться способна!       — ...А можется, мы с вами, стало быть, иначе рассчитаемся? Петуха возьмете? Из петуха вона какой холодец можно ладный сварить!.. Бабенка моя может приготовить!       — Тихо-а! — громкий окрик Бартоша оборвал поток несносного суесловия кметов. Погрозив вмиг притихшим мужикам карбачом, он ошалело вскричал: — С вами, остолопами, я потом разберусь. Выдеру обоих, кобели вы паршивые! — а засим, бесстрашно развернувшись к нависающему хмурым наволоком Акселю, ничтоже сумняшесь заявил и ему: — ...А ты не скандаль! Ежели девка в самом деле удрала, бегать за ней по полям заради свербящей елды мы не будем. Заплатим тебе — и пойдешь восвояси. И без того уже вельми задержался в деревне.       В округе повисло зазвеневшее молчание, нарушаемое хрустом ведьмачьих кулаков: внимательно изучающий старосту Аксель в ожесточении сдвинул кустистые брови... Ныне никто из схлестнувшихся в толо́ке деревенщин не понимал, насколько безрассудно было их задавание: старый пес не прощал вахлакам удальства... Помолчав и смерив собравшихся уничтожающим взглядом, тот прошелся стороной и с металлической строгостью в голосе молвил:       — ...Я уже глубокий старец. Бывал и тут, и там; испробовал все, что только можно испробовать. Ну почему вы все считаете... что у вас получится меня обмануть? — тишина в округе сделалась настолько давящей, что затаившийся в укрытии лохмотник смог расслышать биение свойского сердца. Резня в Красной Вилице отнюдь не входила в его мрачные планы... Позамиравшие кметы потупили взоры, и даже хмурый староста остался наблюдать за изувером бессловесно — сам же прошедшийся перед мужланами Аксель лишь продолжил выспрашивать: — ...Вы вправду надеетесь, что я на это поведусь? На россказни о том, что девка в одиночку забралась под крышу возовни? — и задержав испепеляющий взор на зипуннике, угрожающе молвил: — Нет. Я не уйду отсюда никуда, пока мне не дадут обещанное.       В округе снова воцарилась звенящая тишь — позамолкавшие от страха мужики в безмолвной оторопи покосились на единственного держащего осанку заступника, сурового деревенского старосту Бартоша. Некоторое время тот продолжал в мрачном раздумии глядеть на приблуду, но засим — стало быть, разумно оценив цену убийственной брани — все ж таки заставил себя прокряхтеть:       — ...Да мы не против. В деревне дураков — хоть отбавляй, но подставлять заради девки свою шею ни один не домерекает. Ежели поймаешь — никто тебе слова кривого не скажет, — и неприязненно поморщившись, бросил сквозь зубы: — А токмо где ты вознамерился ее ловить, разумник? По подпо́лам пойдешь? Детишек по хатам своей мордой собачьей пугать нам здесь будешь? — внешне оставаясь леденяще спокойным, Аксель демонстрировал убийственную злобу — в ответ на вопрошение пошедшего взадьпятки головы, он с пугающим упорством шагнул к пустой возовне, беспощадно возгласив через плечо:       — Если понадобится — напугаются не только детишки. И лучше вам сейчас не стоять у меня на пути.       На этом таившийся в усолони лохмотник решил, что настала пора отправляться за девкой. Дождавшись, чтоб внимание взбудораженных кметов обратилось к сараю, он спешным шагом скользнул в противоположную сторону, где на пригорке виднелась деревенская мельница: оттуда можно было подняться прямиком к чернолесью, добравшись до Мертвецкого Холма краткой дорогой.       Прокравшись до прилеска незамеченным, ведьмак понесся по мертвеющему лесу: мрачный разум его, и без того объятый черным желанием мести, окончательно погрузился в беспросветную тьму... Теперь отравленное злобой заволочье близ деревни дополнительно подпитывалась его горькими думами: несущийся сквозь мрак байстрюк практически чувствовал понурым нутром, как заполонившие пролесок ядовитые лозы тянули к его ступням смертоносные побеги; напитавшийся кровью покойников плющ расправлял навстречу шагу червленные листья; толстые жилки сочились отравой... На пути словно нарочно распускались стручки, источавшие ихор да издали напоминавшие гниющую плоть — вся эта гнусная пульсирующая поросль казалась огромными мертвецкими жилами, качающими гнусь прямиком до урочища... Мелочные, жалкие, трусливые и подлые — суеверные и мнительные кметы Красной Вилицы годами взращивали зло близ родной деревеньки, питая его свойскими паскудными пороками: теперь этого зла накопилось так много, что оно было готово излиться наружу. Вылиться вспять на деревенских греховодников... Все эти слезы предаваемых дев, зарытые в рыхлую землю младенцы, старики, промышлявшие при жизни разбоем — все они формировали близ деревни помрачение: необузданное, злое, подобное наволоку... Петляющий по тропкам злопамятный Освальд мог ощущать почти физически, как его мрачные мысли вливались в сей морок — настолько дрянным было отравленное место! Невидимый сонм неупокоенных духов словно бы рычал ему в уши безумное: «Убей его! Убей! Убей! Убей!..» Теперь все накопившееся за столетия зло, достигшее поистине убийственной мощи, ожидало последней смертоносной искры — готовое оформиться в непроглядную мреть: проклятье, способное сломать сотни жизней... Кривящийся лохмотник лишь непрестанно плевал, защищая свой рассудок надсадным усилием: самому ему покойницкое зло не грозило, ибо помыслы его были направлены на благо. Он все это делал ради спасения пасынка.       Валандаясь с Акселем бесправным подмастерьем, он всегда подспудно чувствовал, что однажды этим кончится. Слишком много крови тянулось за чертовым висельником, слишком много слез и откровенных злодеяний — становиться таким же рабом самолюбия разумный Освальджик никогда не желал... Непререкаемые правила ведьмачьего цеха, подчас именуемые понятием «Кодекс», строго запрещали междоусобные склоки, в ходе которых ведьмаки вырезали собратьев: в прежние годы за такую вражду виновных подчас изгоняли с позором — как то некогда случилось и с самим паскудным Акселем... Теперь же, когда ведьмачьи твердыни разрушили... Теперь эти правила превратились в труху. Да Освальд никогда им и не следовал в жизни... А в ушах все точно так же гремело безумное: «Убей! Убей! Убей!..» И силуэты гневных мертвецов — конечно же, невидимых даже ведьмачьему глазу — как будто бы мелькали среди замшелых деревьев, призывая очернить лихое сердце сильнее...       Впереди, между делом, показалась зловещая прогалина смертников — охваченный решимостью убийца чудовищ пронесся сквозь лес, как летящая тень. Вызверив чувства, он неслышимо приблизился к запутанным зарослям: среди мерзейшего смрада застарелой трупнины витал суховей ароматного сена, какое пристало к плененной красавке — освобожденная Ивонна в самом деле проявила беспримерную послушность, прибежав на урочище, как и было наказано. Дотошно изучивший окрестности Освальд выцепил взглядом ее дрожащий силуэт: охваченная ужасом кожевникова девка стояла на урочище совсем одинешенька, безмолвно созерцая могилу сестры — ее мучитель покамест сюда не добрался... Ведьмак внимательно прошелся по зазнобушке воззрением: вконец обезумев от ожидания муки, она сама начала походить на сестрицу, превратившись в полупрозрачную тощую тень... Долго томить было слишком опасно: позволить себе расточительность во времени Освальд не мог — по следу девки в любое мгновение мог подоспеть разъяренный побегом убивец, да и вспыльчивая смертница Маженна могла не стерпеть и поквитаться с насмешницей... Удостоверившись, что они на поляне одни, омраченный ведьмак шагнул к застывшей Ивонне, черным пятном проскользив по шелестящему плющу.       Дрожащая отрочица стояла у края могилы, с ледащим трепетом смотря на опустевшую яму: избавившись от полуночницы, Аксель, конечно же, спалил ее кости, и теперь смертное ложе вконец опустело... Лишь редкие блестящие пылинки останков напоминали об отверженной деревней удавленнице... Ожидающая мастера Ивонна исступленно созерцала взрыхленное грязево: должно быть, лишь сейчас — воочию увидев могилу сестрицы — она вконец-таки отчасти осознала, какая страшная участь постигла Маженну... Незаслуженная, горькая, паскудная: превратившая обычную девку в чудовище... Приближающийся Освальд не мог заглянуть в ее кудлатую голову, но согбенная поза говорила о многом. Не став ее пугать своим нежданным появлением, безмолвный мастер постепенно поравнялся со страдалицей, позволив ей увидеть свое приближение — несмотря на былое знакомство с лохмотником, застращанная девка все равно отшатнулась. На лице ее вспыхнула былая ужасть: должно быть, поневоле доверившись малознакомому уроду, она впопыхах не успела задуматься, что тот мог оказаться таким же мерзавцем... Впрочем, сосредоточенный на мести ведьмак всего лишь обратился к опустевшей могиле — только тогда обмеревшая скорнякова отрочица понемногу вернулась к своим мучительным мыслям.       — ...Что это? — рассматривая отсыревшую яму сестрицы да насилу подбирая слова от смятения, вопросила она сломавшимся на полуслове шепотом.       Не испытывающий к шельме ни крупицы сострадания лохмотник призадумался: факт того, что полуночница не расправилась с прибежавшей на урочище сестрицей в первый миг, говорил о том, что для примирения девок оставалась надежда... Маженна могла с легкостью убить свою обидчицу, но покамест оставалась верной просьбе ведьмака... Судьба Ивонны была безразлична скалдырнику: его устроила бы даже смерть кожевниковой дочери, если б это помогло снять проклятье с мальчишки — но ежели чертовок можно было примирить... Так и зашипел он на том беспощадное:       — Всего лишь разрытая трупоедами яма, в которой лежала твоя сестрица Маженна, — услышавшая жуткую правду Ивонна взбудораженно ахнула, накрыв ладонью уста — и тогда ожидавший подобную реакцию нещадный ведьмак не без отрады продолжил: — ...А как ты думала, голубонька? Али тятька твой дотоле не рассказывал, как у вас в деревне принято потчевать покойничков? — и дождавшись, чтобы девка в одурении всхлипнула, с готовностью пустился на нее наседать: — Твоими гнусными стараниями пустовка предпочла сунуть шейку в петлицу — а с такой паскудной гибелью ей не досталось могилки. По решению ваших деревенских охальников родной отец приволочил ее трупик сюда, засим вырыл могилу в два локтя глубиной — и вы попросту сбросили чертовочку здесь, даже прилежно не зарыв ее на радость трупоедам!.. Бросили среди разбойников!.. Средь нежеланных младенчиков да превратившихся в обузу ничьих стариков!.. И коль скоро ее косточки закопали негоже, вскорости на них попировали трупоеды: разрыли могилку своими когтями да как следует поели требуху в теле покойницы. Я видел ее квелые кости при Дзядах: вы бросили Маженну гнить, как издохшую псину — просто из-за того, что она мозолила своим своенравием глаз. Ну разумеется, шельмовка на вас разобиделась — коль уж вы обрекли ее на посмертные муки! Теперь, как можешь видеть, не осталось и костей: их сжег тот ведьмак, что на тебя покусился... Вот итог существования твоей бедной сестрицы. Полное забвение и блуждание в муках, — не ожидавшая услышать настолько жуткие подробности Ивонна снова всхлипнула: ее дрожащая рука потянулась к обличью...       — Боги... Я не знала... Я не думала, что это будет так... — с огромным трудом подбирая слова, прошептала она, уставившись на смертное ложе. — Если бы я знала загодя... то не повела бы себя... эдак глупо...       Внимательно следящий за окрестностями мастер прислушался к бадражным ощущениям на коже: ему снова начинало настойчиво казаться, что до шеи дотрагиваются мертвецкие пальцы... И тусклый свет, пробивавшийся сквозь проплешины в листьях, виделся непривычно омертвелым и безжизненным. Души покойников скитались по холмику.       — Как именно ты не повела бы себя? — железно отчеканил смотрящий на шелестящую вилицу Освальд, и накрывшая ладонью личико Ивонна с сожалением выдала:       — ...Не согласилась бы на сватанье ейного Януша! Пусть это все и было понарошку... — и всхлипнув от вида сестринской могилы, в отчаянии взвыла: — Я не желала подобной судьбы для Маженны!.. И не думала, что ее бросят здесь без обряда!.. Если бы только сие было возможно воротить и изменить... Я ни за что не решилась бы над нею глумиться! — и окончательно потеряв от волнения голову, впервые за все время чистосердечно заплакала — не о себе, а о преданной всеми Маженне. Наблюдающий за едва уловимым дыханием мертвых убийца чудовищ благосклонно осклабился: ежели удавленница присутствовала ныне на урочище, она не могла не услышать сестру... — Я не думала, что Маженна в самом деле удавится!.. — продолжила всхлипывать сорвавшаяся девка. — Мне бесперечь казалось, что она просто сбежит, и тогда ее приданое достанется мне!.. Я посему́ ее в ту ночь не задержала!.. Потому как мерекала, что она убегает!.. Я не знала, что это зайдет так далеко!.. Что она удавится, что ее тут бросят гнить!.. Даже коль она повесилась, я не знала, что ей вырыли такую могилу! Я не хотела, чтоб она становилась чудовищем! — и склонившись над неопрятно зияющей ямой, неразборчиво шепнула: — ...Прости меня, Маженна! Ты не заслужила такой участи... Прости меня... Я дура... Я была дурной сестрой...       Стоящий рядом Освальд снова прислушался к шорохам: присутствующие на Мертвецком Холме неупокоенные души с вожделением пили скорбь растерянной девки... И все же долго прохлаждаться было просто опасно: хитрый ведьмак привел сюда красавку отнюдь не ради ее исповеди перед сестрицей. Склонив башку набок, он перебил причитания:       — Ай, ты погляди, как завывает!.. Али в самом деле разглядела свою гнусную вину перед сестрицей?.. Поздно сокрушаться, шельма. Твоей сестры сей плач не воротит. Нужно было раньше думать глупенькой головушкой: когда купалась во всеобщем одобрении и ласке! — охваченная сильными чувствами девка опять пошатнулась: глаза ее как будто лишились осмысленности. — И все же... тот факт, что ты проговорила это здесь и сейчас — перед лицом собственных мук — все же что-то да значит. Быть может, покойница это как-то почувствует, — и подхватил осевшую Ивонну под локти. — Встань. Тебе нынче потребно задуматься о собственной участи, — брюзгливо проскрежетал он едва не падающей с ног скорняковой отрочице и, развернув ее к себе, снова нещадно встряхнул. Все еще не до конца пришедшая в себя полубезумная девка с немой ужастью опустила воззрение. — ...Старый ублюдок скоро появится здесь, — настойчиво выискивая встречи с ее взглядом, угрожающим шепотом молвил байстрюк, — тот второй ведьмак, что вознамерился тебя снасильничать. Ты должна собраться с духом. Встретить его здесь. И сделать то, что я скажу. Сможешь, хорошавка? Не сбежать и не поддаться панике, — только на этих отрезвляющих словах Ивонна нашла в себе оскудевшие силы.       — Защитите меня, сударь!.. Богами молю, не оставляйте ему!.. — вновь взмолилась она обезумевшим голосом, и крепко сжавший ее плечи ведьмак процедил сквозь резцы:       — Соберись! Ты нужна как приманка. Когда он будет здесь и отвлечется на тебя, я нанесу ему удар, — тихо взвывающая девка болезненно всхлипнула. — Однако прежде от тебя потребуется действие. Ты должна сделать так, чтоб сучий сын тебя облобызал! Сделаешь оное — и приговор шельме подписан. Втагода я всажу ему кинжал промеж ребер, — в глазах и без того объятой страхом девицы промелькнул совершенно исступляющий ужас. Должно быть, уже одна только мысль о предстоящем лобызании со старым насильником показалась ей подобной падению в бездну... Завертевшись и бесплодно попытавшись высвободить плечи, страдалица взвыла:       — Как?.. Облобызал?.. Я не смогу... — и наседающий мастер сызнова отрезал:       — Сможешь. Должна суметь, хорошавка. Без этого прощайся с жизнью: ты же не думаешь, что выблядок простит тебе побег?.. Я же вмешиваться до лобзания не стану! — полубезумная Ивонна замотала головушкой. — Ты должна убедить его сомкнуть свои варги с твоими: упроси его; взмолись, что хочешь нежности и ласки... — не без раздражения молвил ведьмак. — Примени ваши клятые женские чары, которыми вы кружите мужицкие головы!.. Любой ценой, зазнобушка — ты должна добиться от паскуды лобзания!.. Без этого все пропадет.       По запавшим от длительного пребывания в болезни щекам отроковицы снова покатились крупные градины слез: бедная девка, на голову которой выпали непосильные тяготы, едва сохраняла туманный рассудок. Сперва предательство соседей, затем побег и столкновение с сестрицыной ямой — прямым последствием своих безрассудных поступков... теперь же от несчастной требовалось еще и предстать перед насильником, неким образом добившись от него поцелуя!.. Все это разум хворой настрадавшейся зазнобы был просто неспособен объять в одночасье. Так и встряхнул ее Освальд на этом сызнова:       — ...Давай, стерва клятая! Время струится сквозь персты песочком! Соберись и проделай, что я говорю. Убедишь сучьего сына тебя облобызать — и можешь считать, что уже спасена.       — Зачем... лобызаться? Он же... Я не... — ничего не понимая от досужей недосказанности, вопросила вращающая очами Ивонна, и кривящийся ведьмак в неудовольствии фыркнул:       — Не тычь носа в чужое просо! Увидишь, как настанет час! — и загнанная в угол девка обескураженно кивнула... В том, что она была способна на борьбу за выживание, ведьмак убедился уже самолично. — Вот так. Хорошо, моя ясынька. Вот увидишь, курвецу понравятся мольбы о лобзании — быть может, он даже безрассудно поддастся... Ну а теперь...       Придирчивый ведьмачий взгляд скользнул по чернолесью: Акселя все еще не было видно, но знающий сквернавца Освальд прекрасно понимал, что тот вскорости явится. Не желая терять ни мгновения, он вконец-таки извлек из кармана кость смертницы — и раскрошив ее в руке перед опешившей девкой, размазал труху по ее бледным губам!.. Пошатнувшаяся от омерзения и жути Ивонна отчаянно взвизгнула: представить, что бадражный страхолюд сотворит вдруг такое, она не могла даже после всего пережитого!.. Освальд мгновенно схватил ее локти, не позволяя чертовке смахнуть с себя прах: теперь остатки косточек истлевшей Маженны пребывали на устах ее младшей сестрицы.       — Тихо! Тихо, сквернавка!.. Ишь, как завертелась, енда ты печная! — зашипел коварный мастер на завертевшуюся девку. — Не надобно смахивать с себя оный прах. И облизывать уста тоже шибко не стоит. Коли наешься сей трухи, засим прескверно занеможешь: трупные яды опасны для тела, — и сам смахнул с ее рта наиболее заметные остатки порохни. Теперь заподозрить неладное не мог даже ведьмак: убегая через лес, перепуганная девка и так беспримерно изгваздалась в слякоти, нацепив на себя сор и росу с мелких веток — трухля у ее уст не бросалась в глаза... Что же до вездесущего запаха гнили, которым все пропиталось на окаянном урочище — то и он не выдавал ничего подозрительного, скрывая вероломную задумку стервятника. Облобызай же Аксель девку по дрянной неосторожности — его судьба моментально обрывалась в мучениях. — ...Вот так. Не обращай внимания на сор, моя ясочка, — проговорил обезумевшей Ивонне лохмотник, понемногу оставляя ее локти свободными. — Запомни! Ты должна упросить курвеца облобызать твои уста! Помни это каждое мгновение!.. Делай, что хочешь — в этом я не помощник — однако если налажаешь, тебя никто не спасет. Иногда для своего спасения приходится делать что-то своими руками, — и только на этом наконец отстранился.       Время неумолимо отмеряло мгновения: оставаться рядом с девкой Освальд больше не мог. Присмотревшись к трясущейся осинкой Ивонне, он словил себя на мысли, что Маженна уже могла ее удушить: мечтавшая почувствовать тепло живого тела — та ощутила его от уст своей родимой сестрицы... Убей сейчас Маженна проклятую обидчицу — и об исцелении мальчишки можно было забыть... И все же скрывающая свое присутствие смертница покамест не тянула к сестре свои персты, из чего исходило, что она временила... Освальд сделал для этого поистине все: посулил ей бо́льшую награду, убедил не быть слишком запальчивой и резкой... А быть может, роль сыграло покаяние Ивонны: она ведь никогда до того не винилась... Как бы то ни было, призрак молчал. Еще раз поглядев по молчаливым сторонам, ведьмак напоследок развернулся к девице, какая, стоя у опустевшего сестринского выгреба, теперь в исступлении ждала грядущего... Решительность осатаневшего от мести байстрюка оформилась в несокрушимый монолитный кристалл.       — Он скоро будет здесь — теперь ты сама по себе, моя ласочка, — вкрадчиво проговорил он хорошавке, удаляясь. — Помни. Облобызать. Сквернавец должен тебя облобызать. Тогда все в одночасье кончится, — и не став дожидаться от девы ответа, сам развернулся и скрылся в потемках...       Ведьмачья рука легла на рукоятку кинжала. Выжидающий прихода распаленного учителя, Освальд мог лишь ждать, сосредоточив рассудок... Позади, на урочище, раздался звонкий плач. Присутствие покойников стало почти осязаемым. Про́клятое место давило на разум, медленно окутывая его одержимостью... Весь этот Холм — десятки запертых на нем неупокоенных душ, плутающих в безвременном мраке посмертия — все как будто сжимало на шее тиски, побуждая ожесточаться и погружаться в безумие... Сколько же несчастных оказалось здесь брошено!.. Скольких приговорили к нескончаемым мукам!.. Эти духи так и ждали, в чей бы разум вцепиться, утоляя свою боль прикосновением к жизни!.. По счастью, опытный ведьмак прекрасно знал, как защититься. Уставившись в узор кровавых листьев плюща, сжимающий эфес байстрюк сызнова отрешился — перед глазами возродилось очередное воспоминание.       Лунный свет струится по вздымающимся склонам. С перевала тянет свежестью ветреной ночи: пропитанная хвойными маслами пустельга́ настойчиво треплет отросшие волосы. Стоящий на курти́не Освальд внимательно рассматривает реку Гвинлех, петляющую бледной серебрящейся змеей — взор его смотрит на отблески звезд, играющие бликами на беглой воде. Этой ночью он, воротившийся в Каэр Морхен молодой подмастерье, пока что еще числится подневольным наставнику, но уже совсем скоро — возможно, по окончанию грядущего дня — он наконец-то наденет на грудь медальон. Станет полноправным убийцей чудовищ, выгрызшим право причислять себя к цеху: завтра, с наступлением рассвета, для него начнется выпускное Испытание... Молодой ведьмак спокоен, сосредоточен и собран: в конце концов, он шел к сему моменту с рождения, преодолев неисчислимые ухабы судьбы.       — ...Помимо утопцев, в заводи рядом с пещерой обитают туманники. Большинство из них не представляют серьезной угрозы для готового к защите ведьмака, но среди обычных тварей попадаются мгляки, а порой и тангалоры — а потому следи за движением мглы. Увидишь сгусток ряби или услышишь гулкий шепот — сразу уходи в противоположную сторону. Растрачивать силы на этих уродцев я тебе не советую: впереди ждут враги посерьезнее, и разумней приберечь свою энергию на них. Подвяжете лодку — и сразу направляйся в пещеру, не забыв предварительно употребить «Кошку».       Рядом с бессловесным Освальдом стоит его наставник Аксель, стареющий ведьмак с серебрящейся проседью. Все предыдущие два с лишним года определенный к нему в подмастерья лохмотник обучался премудростям ведьмачьей профессии — и грядущее утро вконец-таки должно проверить, что он усвоил из этих уроков. Краем глаза посматривая на оглашающего последние наставления Акселя, восемнадцатилетний байстрюк ловит себя на понимании, что тот действительно отдал ему свой опыт без остатка, попытавшись научить всему, что было возможно... Сейчас их совместные скитания по большакам подходят к концу, и накануне предстоящего Испытания медальона тот спешит поделиться с подмастерьем последними мыслями.       — ...В пещере будет очень мало света — а учитывая, что вы пойдете туда на заре, готовься к тому, что даже с выпитой «Кошкой» ты будешь видеть не дальше сажени. Главная опасность пещеры — циклоп Старый Грот. Тебе наверняка о нем рассказывали в крепости... Это крепкий, мощный монстр, что живет в этой пещере еще с тех времен, когда я сам заряжал цеховой медальон — разве что крупнее с той поры разожрался, закусывая вами, молодыми утырками... Даже не пытайся встревать с ним в сражение: против этого чудовища тебе не устоять. Ты должен прокрасться мимо него незамеченным: ориентируйся на звук и дуновения ветра и при первой же возможности карабкайся вверх. Попадешься и выдашь свое положение — накладывай Квен и беги со всех ног: циклопы медлительны, тупы, неповоротливы — и только это дает тебе крупицу преимущества... И только если так случится, что Старый Грот тебя зажмет, выхватывай клинок и пробуй резать сухожилия. Не стой на месте, уклоняйся, держи дистанцию не менее клинковой длины — фехтовать дозволяется лишь одноручным ухватом, дабы максимально прибавить своей кисти мобильности. Не руби грубой силой, не иди напролом — полагайся исключительно на режущие взмахи. Пусть удар будет не очень сильным. Главное — точность: шкура циклопа чрезвычайно плотна, но инерции клинка должно хватить для рассечения...       Гневливый Освальд чуть не давится слюной: ему так и хочется прервать назидание, добавив, что он знает, как бороться с циклопом... впрочем, благоразумие заставляет молчать. Это последние бесплатные советы в его жизни, и теперь от них зависит его выживание... Только сейчас, краем глаза посматривая на пожилого учителя, юный ведьмак понимает, как ему повезло. Несмотря на след из крови, что тянется за жестоким душителем Акселем, тот отнесся к своей роли с наивысшей серьезностью, снабдив подмастерья бесценными знаниями. Не каждому ушедшему из Каэр Морхена юнцу судьба определила столь прекрасного наставника. По-настоящему радеющего за его выживание... Освальд впервые отмечает, что учитель немолод: на изрезанном шрамами бульдожьем лице средь колючей щетины проступают морщины... Мелкие прочерченные жизнью бороздки — говорящие об опыте красноречивее рубцов...       — ...В трапезной я слышал, как Тайвин советовал своему подмастерью пропустить всех вперед и выдвигаться последним. Тебе я советую поступить наоборот, — смотрящий в небо Аксель продолжает знакомить подмастерья с опасностями. — Иди в пещеру первым. Без сопровождения. Выдвинувшись прежде остальных, ты будешь зависеть исключительно от собственных допущенных просчетов: тебе не придется сражаться с циклопом, которого до этого разбудят другие... Возможно, ты пройдешь мимо него незамеченным: на твоей стороне будет эффект неожиданности, которого может не быть у других...       Освальд и не думает полагаться на двух иных пареньков, вместе с которыми он завтра полезет на гору. Да, он был с ними знаком с первых дней в грозной крепости — но ныне все они прожили пару лет по раздельности, а нелюдимый лохмотник ни с кем не общался и в года малолетства... Сейчас эти двое — скорее обуза. Неприятная помеха, какая будет отвлекать своим ненужным присутствием. Освальд полностью согласен с советом наставника: ведьмаку в его сражениях никто не товарищ. Взор его стремительно бежит по темным склонам, поросшим выспенными столетними пихтами: если завтра все пройдет, как надо, вскоре он уедет в низины один.       — ...Наконец последними противниками, с которыми тебе придется столкнуться по пути к месту Силы, станут горные тролли, облюбовавшие склоны. Главная опасность встречи с троллями — невозможность предсказать, сколько их явится на сшибку, — стареющий Аксель неспешно переносит свой вес на парапет, точно так же блуждая глазами по скалам. Рассказывая подмастерью об опасностях грядущего, он выглядит бесстрастным, как и в прошлые годы — но следящий за едва уловимыми изменениями в его надсаженном голосе Освальд по наитию чувствует, что тот неспокоен. — Если выйдет стая, будет крайне непросто. Основная слабость троллей — это их доверчивость и слабый интеллект: можешь попробовать их обмануть, используя смекалку и елейные речи. Универсальный совет предложить не могу: все очень сильно зависит от настроя чудовищ... Коль договорится не получится, придется отбиваться — но к схватке с троллем ты готовился последние два месяца. Тролли — те же огры с толстой шкурой и прущей напролом агрессивностью: как и в случае с циклопом, тебе следует сражаться максимально подвижно. Главное — точность единичных уколов: нужно метить исключительно в участки, где троллья шкура лишена каменистых покровов. Бей в подбрюшье, в подмышки, в подколенные сгибы — все, как ты отрабатывал по дороге сюда... Пробьешь артерию — и можешь уходить в оборону: дожидаться, чтобы монстр изошел кровью насмерть... Упавшему троллю пересеки горло мечом. Даже не вздумай подниматься к алтарю, не позаботившись о том, чтобы отсечь монстрам головы: даже гибнущий тролль способен зашибить камнем...       — В чем подвох сего испытания? — немногословный бирюк впервые за четверть часа перебивает наставника, и когда умолкший Аксель многозначительно оборачивает в его сторону голову, брюзгливо скрежещет: — Всем заранее известны и маршрут, и опасности, — в ответ на что матерый мастер издает краткий смешок, разносящийся средь гор едва заметным хриплым скрипом.       — Подвох? — негромко повторяет он за лохмотником, и как терзаемый привычным раздражением Освальд запальчиво кривится, с нравоучением молвит: — Подвох лишь в том, чтобы его пройти.       Подобный ответ еще больше досаждает молодому ведьмаку: предстоящее испытание его немало настораживает, ведь всем и каждому известно, сколь велика при нем смертность... Ныне каждый из них, троих явившихся в крепость восемнадцатилетних подмастерьев, внимательно внимает советам наставника, ничуть не скрываясь от глаз наблюдателей: об испытании известно практически все, и это тревожит еще того пуще... С медальоном возвращаются совсем лишь немногие, хотя условия подъема ни от кого не утаивали... Погибнуть вот так, преодолев все мутации и практически закончив обучение профессии?! Так и не добившись долгожданной самостоятельности? Должно быть, издыхая от ранений на горе, так и не ставшие мастерами юнцы терзались одной лишь невозможной досадой... Пытливый ум стервятника никак не мог взять в толк, чего ему стоило опасаться сильнее.       — Нет никакого подвоха, дурак, — распрямившийся Аксель многозначительно разворачивается с шалявому вымеску, с учительской строгостью ловя его взгляд. — Если тебе кажется, что испытание несложное — значит, ты олух и я учил тебя зря! — в его ярко сверкающих янтарных глазах ощутимо мелькает недовольство вопросом... Впрочем, одарив подмастерья неприятным эпитетом, стареющий ведьмак понемногу смягчается: — ...Когда я сам заряжал медальон, нас набралось целых пятеро. Мы загодя договорились держаться слаженной группой: думали, таким числом у нас получится раз плюнуть задавить всех врагов... — голос матерого наемника звучит тверже стали, однако Освальд догадывается, что речь пойдет о смерти. — Первых двух брошенным камнем раздавил Старый Грот: их буквально размозжило о стены пещеры... Еще один, запаниковав, в темноте сорвался с уступа... Наверх поднялся лишь я и Арчибальд из Нижней Локни... В схватке с троллями мне раздробили голенище на осколки — и если бы не Арчибальд, протащивший меня на себе по пещере, я так и пошел бы троллью́ на жратву, оставшись в одиночестве подыхать на вершине!.. Пришлось залечивать ногу в крепостном лазарете, задержавшись в Каэр Морхене аж до наступления лета... — травмы в ведьмачьей профессии являются сущей и почти незамечаемой обыденностью, и Освальд хладнодушно устремляет взгляд вдаль: он почти не сомневается, что без них не обойдется, но зависеть от других ему, конечно же, не хочется. Аксель же, стоящий силуэтом в лунном свете, продолжает: — ...Спустя два месяца я наконец-то отправился в путь и в первом же хуторе взял заказ на утопцев. А истребляя их, в заводи нашел обглоданное тело Арчибальда — уже прогнившее и изрядно пожранное рыбами... Узнал его по медальону и татуировке на плече, какую тот набил перед возвратом в Каэр Морхен. Утопцы утянули Арчибальда в тихий омут. Вот так ведьмак, который одолел группу троллей и спас меня от смерти на последнем Испытании, бесславно подох при первом плевом заказе... — и выдержав многозначительную паузу, добавил: — ...Не бывает простых испытаний. Не бывает неопасных чудовищ. Не бывает лишней бдительности и ненужной подготовки. Если ты начнешь проявлять безрассудство — тебя моментально порвут на куски. Ты должен неизменно ожидать самого худшего. И даже если худшее случилось, должен оставаться максимально хладнокровным. Сражайся бдительно, упорно, до последнего вздоха. До исчерпания последней крупицы надежды. Только так ты добьешься своего превосходства.       И смотрящий в глубину чарующей ночи лохмотник чувствует прилив необычайного спокойствия, передающегося с вразумляющей речью наставника. Ему действительно чрезвычайно повезло в этой жизни. Его учитель обучал его действительно ответственно. Нечто сокрытое в глубинах нутра без сомнений подсказывает: завтра он действительно станет единственным, кто возложит подвеску на волшебный алтарь. Единственным, кто вернется в ненавистную крепость с медальоном на шее и взглянет в глаза остальным яко равный... И это будет не только его достижение. Всяк ремесленник берет себе учеников — да не всякий их в самом деле доучивает.       На этой мысли выжидающий стервятник встрепенулся: до его слуха донесся тихий девичий писк... Прислушавшись, он различил лишь звуки ее вспыхнувшего страха: то, как ступни отступающей отрочицы тихонько приминают шуршащие листья... Ну разумеется, старый насильник подобрался к бедняжке совершенно неслышимо — точно так же, как и Освальд, лишь позволив разглядеть себя в желаемый миг... Теперь, как догадался притаившийся мастер, он стоял перед Ивонной посреди жуткой поляны: дыхание брошенной всеми красавки превратилось в истеричные испуганные всхлипы... Несколько томительных мгновений в тишине — и Освальд наконец различил бессердечное:       — ...А ты строптивая, — и сразу же вдогонку: — Люблю трахать строптивых.       Со стороны бездольной девы вновь послышался стон. По звуку голоса мерзавца навостривший внимание Освальд моментально распознал, откуда тот заговорил. Медленно, почти не совершая лишних вдохов, он повернул голову вбок, мельком взглянув на урочище: Аксель стоял перед девкой один, будучи обращенным к наблюдателю боком — притаившегося Освальда он покамест не видел... Даже короткого взгляда с лихвою хватало, чтобы понять, что сквернавец был в чудовищной ярости: должно быть, своим дерзновенным побегом малолетняя шельмовка нанесла ему пощечину... Стерпеть сию насмешку был способен не каждый, и по разлившемуся по акселевой коже багрянцу бирюк мгновенно смекнул, что тот вконец остервенел. Это было прекрасно. Просто лучше не придумаешь. В остервенелом состоянии было проще ошибиться. Теперь все зависело от затравленной пигалицы — узрев все, что нужно, Освальд снова припрятался.       — Пожалуйста... — еле слышно проскулила чуть живая Ивонна, и неторопливо отдаляющийся от засады ублюдок с нарочитой жестокостью продолжил изгаляться:       — Ты серьезно изгадила свой же конец, — изуверские речи престарелого выблядка прорезали безмолвие, точно клинок. — Я планировал просто расслабиться в бане. Потерла бы мне спину, помяла бы хер. Потом легла бы на лавку и раздвинула ноги — если бы я счел твое усердие достаточным, возможно, я бы даже поимел тебя негрубо... Но это было до того, как ты дерзнула сбежать. Теперь же я оттрахаю тебя, словно шлюху. Нет, не как шлюху... Шлюху я обязан вернуть невредимой. Я оттрахаю тебя, словно грязную падаль.       От Ивонны донеслись лишь неразборчивые всхлипы, превратившиеся в тихий обезумевший стон — в сие мгновение хладнокровно выжидающий Освальд поневоле подумал, что все может провалиться... Сам он сохранял ледяное спокойствие, ибо никто не контролировал себя, как ведьмак — но ожидать подобной выдержки от юной отрочицы было не слишком уместной затеей... Она, должно быть, уже и забыла наказ... Впрочем, следующие слова окаянного изверга царапнули уже и ведьмачий рассудок:       — Благодари за это Освальда, — бросил сквернавец, — того ведьмака с перекошенной рожей, который устроил твой побег из сарая. — Рыдающая девка лишь отчаяннее всхлипнула, услышавший же собственное имя ведьмак ощутил своим затылком шероховатость древесины. Вот так... просто? Аксель раскусил его задумку так играюче? Сам же обозленный курвец протянул: — Дьявол. И что в моем виде заставляет вас думать, что я идиот? Я живу на этом свете уже сотню лет — дольше, чем все вы способны представить. Видно, пора научить вас уму, — и далее молвил нарочито громко: — Что, Освальд? Намеревался отвлечь меня девкой и заколоть со спины? Ты действительно думал, что я куплюсь на этот трюк?       Притаившийся мастер покривил набок челюсть: старый наставник его ловко обставил. Составленный план пошел псине под хвост... И все ж таки лохмотник оставался спокоен, созерцая мрачный лес совершенно бесстрастно: за прожитые годы он прекрасно уяснил, что падать духом при промахах было нельзя. Аксель сам его этому прежде учил. «Сражаться бдительно, упорно, до последнего вздоха. До исчерпания последней крупицы надежды». Неудача не ставила крест на успехе — она лишь открывала иные возможности. А озверевший сукин сын был в самом деле взбешен, что по-прежнему оставляло преимущество за Освальдом... Через мгновение над урочищем раздался девкин визг, перешедший в раздирающие душу рыдания — и засим изувер громогласно взревел:       — Выходи, стервец!.. Я знаю, что ты здесь!.. Нет у меня желания играть с тобой в прятки!.. Выходи и посмотри мне в глаза!.. Если сейчас же не выйдешь — начну девку резать! — и в подтверждение его брошенной жестокой угрозе над чернолесьем опять пролетел звонкий крик.       Оставаться в укрытии было бессмысленно: Аксель в точности предугадал его дальнейшие действия. Обождав еще пару мимолетных мгновений, упорствующий мастер шагнул из засады, с неизменным хладнокровием прошествовав к извергу... Осатаневший от оскорбления старый ведьмак зажимал свою жертву близ разрытой могилы, нещадно приставляя к ее шее кинжал: наточенное лезвие почти впивалось под жилку, обнажая пульсацию на натянутой коже... Одуревшая Ивонна лишь давилась завыванием, страшась прогневать убивца еще того пуще... Янтарные очи озверевшего выблядка не мигая проследили за бессловесным собратом, какой остановился прямиком перед ним: паскудный жребий бедной девки представлялся незавидным — но лишенный сострадания убийца чудовищ затевал свое лукавство отнюдь не для нее. Помолчав, старый мерзавец перехватил жертву суровее: в его ставших обжигающе жестокими зерцалах стервятник различил почти кричащую ярость... Так разочарован и исступляюще зол престарелый сквернавец при нем еще не был.       — Значит, так ты собирался это сделать? Вонзить мне нож в спину? — металлически жестко обратился он к Освальду, продолжая испепелять его лютующим взглядом. — Мне, твоему наставнику, который не раз перевязывал тебе первые раны? Подумать только. А я ведь отдал тебе два года жизни.       — Ты предал меня первым, — столь же сухо и бесстрастно отчеканил Освальджик, ответив на навет пожилого учителя. Прижимающий к себе Ивонну курвец тотчас же не преминул беспардонно отрезать:       — Не оправдывайся. Ты всегда был бессовестным. На самом деле ты преподал мне важнейший урок. Я столько распинался о вреде всякой привязанности, что сам не заметил, как вступил в это дерьмо. Спасибо, что развеял пелену перед глазами, — и грубо стиснув грудь трясущейся кожевниковой дочери, переместил острие золкой стали пониже — вдавливая его в ямку на девичьей шее... Несчастная Ивонна плотно зажмурила очи, будучи не в силах терпеть сгущающийся ужас: слезы покатились по ее пылающим ланитам. — ...Знаешь, я был готов тебя простить после первого боя, когда ты с пылу с жару атаковал меня в лоб, — безмилостно тиская несчастную жертву и словно бы питаясь ее физическим страхом, продолжил проговаривать старый ведьмак. — Это был порыв, шальные эмоции — а даже ведьмаки подчас над ними не властны. Я намеренно не стал тебя наказывать сурово, ограничившись увечьем и коротким унижением. Но то, что ты позволил себе в этот раз... Ты действительно надеялся меня обмануть? — замерший лохмотник не проронил больше ни слова, продолжая хладнокровно рассматривать Акселя. — Я твой учитель, Освальд, — протянул оскорбленный обманом убивец, — все твои уловки мне знакомы назубок. Планируя обман, ты упустил кое-что важное: без помощи извне эта милая пташка ни за что не сумела бы упорхнуть из сарая, а местные не стали бы ей помогать... Даже не будь они с отцом для остальных отщепенцами, деревенские не осмелились бы водить меня за нос. Во всей сраной деревне на такое дерзновение был способен лишь ты, — и снова перехватил сползающую наземь Ивонну иначе — рассматривая Освальда и вместе с тем похотливо сжимая девкино тело.       — Пожалуйста... — закрывая глаза, повторила страдалица, даже не пытаясь отстраняться от мучителя, но взбелененный мерзавец ее не услышал.       — Знаешь... Направляясь сюда, я раздумывал, как же мне тебя наказать за предательство, — продолжил обращаться он к безмолвному лохмотнику. — В прошлый раз я обещал тебя прикончить на месте... Но ты не просто попытался меня снова одолеть — ты собирался втихую вонзить мне нож в спину! За такое подобает наказывать строже, — после чего с нестерпимой жестокостью молвил: — И все же я дам тебе возможность не сдохнуть. За совершенное предательство ты отдашь мне свой меч и остальное оружие, и далее я отсеку твою десницу по локоть. С одной рукой ты больше не вернешься к ведьмачеству, но хотя бы худо-бедно сможешь себя прокормить — калекой я позволю тебе удалиться.       — А если я откажусь это делать? — с нерушимой бесстрастностью поинтересовался байстрюк, все так же хладнокровно созерцая учителя, и терзающий отрочицу мерзавец ответил:       — Тогда сразимся. Тебе известно, что ты уступишь и в этом бою: полуночница заметно тебя потрепала. И когда ты осрамишься уже второй раз, я не стану тратить время на пустые разговоры. Я отсеку тебе и руки, и обе ступни — да так и оставлю подыхать в этом месте. Посмотрим, что прикончит тебя раньше: шок с кровопотерей или сбежавшиеся гули. Ну а чтобы тебе не было тоскливо подыхать... — покосившийся на жертву Аксель поравнял с ней лицо, с жаром прислонившись к ланите несчастной, — чтобы тебе не было тоскливо подыхать, я хорошенько порезвлюсь перед тобой с этой пичужкой! — топчущий страдалицу убийца чудовищ с вожделением обратил похабный взор к ее стану, проводя острием по неоформленным грудям... — Пройдемся кинжалом по этим маленьким прелестям. Чтобы моя пташка вновь не упорхнула, перышки придется немного подрезать... Достаточно будет надсечь сухожилие — но мы порисуем на этой беленькой коже чуток обстоятельнее...       Обличье плачущей Ивонны исказилось от муки: она и без того уже держалась на ногах лишь потому, что ее локти за спиной держал мучитель — теперь же тот еще и припустился изгаляться... Безумный взгляд несчастной девки обратился к байстрюку, одурело уповая на защиту от насильника, однако тот пронаблюдал за ее пыткой с хладнодушием... Наставничья жестокость не была для него новостью: Аксель не сделался чудовищем в сей коротенький миг — он калечил, убивал и насиловал присно. Даже в те времена, когда учил подмастерья.       — Ты чересчур самоуверен, — переводя холодный взгляд с лица рыдающей Ивонны на бульдожью морду Акселя, прошепелявил убийственно спокойный стервятник. — Утром я тебя едва не зарубил: тебя спасло только наличие второго меча. Твое правое запястье рассечено на лоскуты — ты не сможешь эффективно работать клинком, — в ответ на что сквернавец отозвался исполненной презрения насмешкой.       — Взгляни на мою руку чуть внимательнее, Освальд, — намеренно прижимаясь к щеке страдалицы щетиной, проговорил он, обращаясь к ненавистному собрату. Взор лохмотника скользнул по старым шрамам учителя, затянувшихся давнишними белесыми рубцами: многочисленные благополучно зажившие раны покрывали собой все десницу охальника, соседствуя со свежим подсохшим порезом. — Я получал такие раны уже множество раз и, несмотря на это, пережил своих врагов, — снова яро прищурившись, отметил убивец. — Я амбидекстер, Освальд, и одинаково работаю обеими руками: если будет надобность, я покромсаю тебя левой, — после чего подвел итог: — ...Не обманывай себя: мы оба знаем, что тебе не одолеть меня в бою. Ты неплохо отточил фехтовальную технику, но твои движения сейчас заторможены. Ты проиграешь — и тогда я тебя расчленю, — и снова подтянул кинжал к пульсирующей жилке, заставляя Ивонну трепетать до беспамятства.       Сохраняющий спокойствие криворожий байстрюк снова уставился на бедную милушку: говоря о его поражении в схватке, ее мучитель был, конечно же, убийственно прав... Освальд знал, что не сумеет задавить старого выблядка: тот наработал превосходную скорость рефлексов, делая ставку на мгновенные выпады, в то время как сам он, едва не сгинув в сражении мстительным призраком, заметно растерял даже привычную форму... Все, что говорил старый ведьмак, было явью — и Освальд это сам безошибочно чувствовал.       И как он теперь должен был себя повести? Дать отсечь себе руку или попробовать выжить? Позволить застелившей урочище вилице вдосталь напитаться его порченой кровью? Аксель наказывал с небывалой жестокостью, но и Освальд никогда не терял хладнокровие: меч никогда не был его главным оружием...       Взор байстрюка пересекся с девичьим. Если будет нужно, он даст мерзавцу бой.       — А теперь делай выбор! — с растущей озлобленностью прорычал старый курвец, снова грубо стискивая сломленную жертву — от его острой щетины на щеке отроковицы уже вовсю проступали раскаленные пятна. — Я больше не намерен тратить на тебя время! Сейчас ты снимешь оружие и отбросишь его подаль. Затем преклонишь колени и положишь на пень свою правую руку — если не хочешь подохнуть, поплатишься конечностью! Шевелись, сукин сын! Иначе я передумаю!       Задержав на давящейся девоньке взгляд, Освальд медленно потянулся к дубленой петельке, на которой держались его клинковые ножны... Беззащитная Ивонна снова горестно всхлипнула, еле выдерживая близость морды насильника: жаждущий ее нетронутого тела висельник то и дело прижимал ее ланиту к своей... А ведь ей предстояло пострадать еще хуже, ежели Освальд не одержит победу: Аксель отыграется на ней еще жестче, обозлившись от упрямства несговорчивого вымеска... Сжав почерневший клинковый футляр, Освальджик медленно совлек его с набедренного пояса, не торопясь по приказу расставаться с оружием. Портняжная строчка петляла узорами, оплетая собой шероховатую кожу — этот клинок был с бирюком уже почти десятилетие, уберегая его жизнь от самых страшных завершений... Расстаться с ним — означало расстаться с собой. Подняв заветное оружие на уровень груди, молчаливый стервятник сызнова замедлился — попутно пристально взирая на беззащитную девку... Ивонна смотрела на него с невыразимой мольбой: отстраняться от вдыхающего ее запах убивца несчастной красавке было воистину некуда... Аксель то видел и льнул еще ближе, мучая страдалицу прелюдией к пытке.       На этом подготовивший ножны байстрюк на пару долгих мгновений задержал хладный взгляд... и засим сделал то, чего не делал никогда: сомкнул наполовину парализованные губы и, смотря на Ивонну, изобразил поцелуй — словно бы прощаясь с обреченной красавкой... Одуревшая девка как будто застыла, неотрывно смотря на ведьмачье уродство... Аксель же взревел в осатанелом нетерпении:       — Шевелись, я сказал!.. — и сжимая кинжал до хрустящих костяшек, с нескрываемой злостью прорычал предупреждение: — Тянешь время, уродец?! Никогда не пытайся меня обмануть!.. Живо выбросил оружие и встал на колени — иначе освежую вас обоих наживую! — после чего процедил с нарастающей ненавистью: — Ты меня не подловишь. Говорю же, мне известны все твои ухищрения.       Безмолвный Освальд не изрек ни единого звука, восприняв угрозу с неизменным спокойствием — и выждав пару мгновений, обнажил вострый меч!.. Серебряный язык резво рассек стоялый воздух, ножны полетели к подножиям древ: вооружившийся мастер обозначил свой выбор... Оскорбленный подобной несговорчивостью Аксель сорвался на очередной подобный рыку смешок — однако далее... Далее внезапно приключилось такое, к чему старый убивец оказался не готов.       Сжимаемая им заплаканная девка неожиданно сама повернулась к мучителю — да так и прильнула к его бульдожьим устам, соединив их со своими в смертоносном поцелуе!.. На краткий миг палач и жертва неподвижно застыли в углубленном лобзании — и далее сам Аксель разорвал их касание, отстранившись от зазнобушки в немом недоумении... Вкус гниющей трупнины побудил его сплюнуть. На лице окаянца проступил липкий ужас. Задержав взгляд на Ивонне, он поглядел и на Освальда — с ледащим страхом ища в его очах объяснение — и тогда лукавый мастер сурово изрек:       — ...Не все.       — Нет... — очевидно, отказываясь верить в случившееся, с предсмертной жутью обмолвился старый ведьмак — и в следующий миг захрипел, задыхаясь...       Руки его судорожно выпустили жертву, инстинктивно потянувшись к разом сжавшемуся горлу: выпавший кинжал затерялся в плюще, завизжавшая Ивонна ломанулась без оглядки... Задыхающийся Аксель попытался лихорадочно выхватить меч, но... Сведенные пальцы не удержали оружие, и вырванный из ножен сидеритовый клинок точно так же повалился на карминовую поросль! Аксель, раскрывающий рот, точно рыба, с безумным ужасом схватился за терзаемое горло, пытаясь разжать чью-то незримую хватку — и сзади в одночасье проявился зыбкий призрак, с упоением обвивший его шею тонкой ручкой!.. Маженна мягко вынырнула из-за спины курвеца, наконец показавшись на урочище воочию!.. Длани ее ласково обняли грудь избранника, призрачные губы потянулись к старой коже... Неподалеку надрывно вскричала Ивонна, Освальд по наитию отступил от удавленницы — и с нежностью прижавшаяся к телу мерзавца Маженна с придыханием молвила:       «Мой!.. Живой!..»       Загробный голос ее, прорвавшийся сквозь пропасть самой смерти, пробежался по хребту, как ледяное касание: прозвучав из ниоткуда и заставив волосья мгновенно встать дыбом!.. Воздух стал безжизненным и удушающе вязким. Задыхающийся Аксель захрипел еще сильнее, лихорадочно хватаясь за пережатое горло — но соприкоснувшись с мертвецкими перстами удавленницы, его ладони моментально извернулись в лютой судороге, исторгнув из глотки охальника крик... Живое не могло взаимодействовать с мертвым, ибо сие искажало само естество. Вне себя от страшной муки постепенным удушением Аксель буквально передернулся ко́рчами, хрипя и стеная в предсмертной агонии: глаза его, исполненные вящего страха, надулись норовящими взорваться пузырями; на шее проступили багровые жилы, безобразно пульсирующие под касанием смертницы — ноги старого убивца задрожали от напруги... Во взгляде его остро промелькнула осмысленность: дикий ужас от мучительной близости смерти... Маженна же, застывшая за плечами сквернавца, в истоме прильнула к его красной щеке — ладонь ее прошлась по ведьмачьей грудине, нежно стирая испарину с кожи. Хищник в одночасье превратился в добычу.       «Как же долго я блуждала в поисках тепла!.. Хоть мимолетного прикосновения к желанному телу!.. И вон он здесь, живой!.. Только мой!.. Мой навеки!.. Я никогда больше не буду одинокой в посмертии!..»       Льнущая к Акселю эфемерная призрачница обогнула его стан, с упоением купаясь в жаре меркнущей жизни: персты ее сладостно обняли шею изверга, губы любовно накрыли кадык... Из уст задыхающегося убийцы чудовищ раздалось омерзительное клокотание воздуха — взор его с последними остатками осмысленности через силу обратился к брыдкой освальдовой роже... Он проиграл. Коварный Освальд его все же обставил. Взгляды наставника и обхитрившего его подмастерья, давно уже ставшего самостоятельным мастером, пересеклись в последний раз в этой запутанной жизни... Маженна же, продолжая обвивать шею сквернавца руками, неторопливо обернулась к неподвижному Освальду, одарив его пронзающим воззрением мертвой.       «Ты не обманул. Ты единственный ни разу не солгал мне, приблуда. Благодаря тебе моя мука окончена. И ты даже устроил нашу встречу с сестрицей...»       Холодные зерцала удавившейся смертницы ненадолго обратились и к несчастной Ивонне, какая в диком ужасе скрывалась за кореньями: младшая отрочица совсем обезумела, взирая на призрак сестры с лютой дрожью... Ей довелось пережить настоящий кошмар, а ведь злонравная Маженна могла легко ее убить... Она могла ее убить еще в самом начале — но по-видимому, искренняя просьба о прощении, на какую ее вывел дальновидный ведьмак, понемногу смягчила душу мстительной удавленницы. Ивонна лишь пугливо завыла от жути, как межеумная уставившись на дух мертвой сестры — но Маженна не стала к ней никак обращаться, вместо этого сызнова обратившись к телу пленника... Звучащий внутри черепа потусторонний голос прорезал тишину дребезжащим признанием:       «Я снимаю проклятье. И ухожу без возврата. Мне более не страшно погружаться во тьму... Я дождалась тебя, суженый. Ты мой!.. Только мой!.. Твое тепло живого тела не позволит мне забыться!.. Я буду согреваться близ тебя целую вечность!»       И вконец-таки приблизившись к лицу курвеца, любострастно накрыла его губы своими, соединившись с охальником в истомном лобзании! На этом ноги Акселя вконец ослабели — и иссушаемый ведьмак повалился на землю, корчась в чудовищных ломающих судорогах... Звук из его горла стал похож на бурление, лицо побагровело от тисков мертвецких пальцев, покрывшись безобразными пурпурными пятнами: старый ведьмак затрепыхался в удушье... Звуки его мук заполонили все урочище, скрюченные пальцы захрустели от надломов — Маженна же с готовностью уселась верхом, продолжая с упоением лобзать живые губы... Справиться с ней было уже невозможно. Конец старого выблядка был отвратительным, но даже так тот инстинктивно хватался за жизнь. Корчась, изгибаясь и глотая воздух ртом.       Созерцающий кончину байстрюк отвернулся, поневоле передернувшись от гибельных чувств: воздух в груди стал нестерпимо давящим... Хрипы мерзавца пробивались сквозь череп, не позволяя усомниться в его тяжкой агонии... Попытавшись отрешиться, Освальд рвано вдохнул, в исступлении уставившись на кровавую поросль — сердце забилось совсем невпопад... Перед глазами расстелилась гнетущая бездна... Он знал, что так будет. Знал, что гибель Акселя будет ужасной! Прикосновение покойника иссушало живых, коверкая само естество сего мира: недаром даже некроманты с их паскудными заклятьями от якшания со смертью искажались до уродства... Ведьмак же мог выдержать вдвое больше мучений, превосходя простеца по злосчастной выносливости. В голове опять раздался покойницкий голос:       «Теперь ты мой навечно!.. Тебя никто не уведет!.. Я буду тебе верной до скончания дней!..»       В ответ же последовали жуткие хрипы, до боли напоминающие попытку вскричать... Попытку произнести одно единственное имя, столь болезненно терзающее раненую душу:       — О-о-оааа-сва-ль-дгрххх!...       Десница лохмотника отбросила меч. Конечности дернулись от нахлынувших чувств, воздух из грудины как будто бы вышибло. Нет, Освальд не мог на это стойко смотреть!.. Дрянное малодушие... Не мог и не желал!.. Закрыв зерцала, стервец стиснул зубы до скрежета, не в силах внимать страшной гибели Акселя.       Он убил его!.. Убил своего же наставника!..       Того, кто научил его буквально всему!.. Ведьмака, что не единожды спасал его жизнь, подчас защищая в ущерб себе самому!..       Чувствуя, что от боли сердце попросту рвется, зажмуривший очи ведьмак отрешился: предсмертные хрипы обреченного Акселя отразились в его разуме невыносимой потерей... Зачем?! Зачем ублюдок это сделал?! Зачем заставил выбирать между собой и мальчишкой?! Освальд не хотел этого делать!.. Боги свидетели, он не хотел этой смерти!.. Он делал все, чтобы сей выбор никогда не состоялся: предупреждал сопляка, сторонился учителя!.. Зачем старый курвец вообще вмешался в его жизнь?.. Зачем?! Зачем?! Зачем?!       «...И ты тоже будешь верен мне вечные веки!»       Под яркий возглас полуночницы байстрюк развернулся, метнув безумствующий взгляд на умирающего Акселя: тот уже почти не трепыхался под чертовкой, издавая лишь короткие слабеющие сипы...       — ...Зачем?! Зачем, паскуда?! Зачем ты меня вынудил?! — вскричал теряющий рассудок Освальджик, вложив в этот последний несдержанный окрик всю свою безмерную накопленную боль — а только Аксель не ответил уже ничего... Движения его стали похожи на судороги, пробегающие по телу за мгновение до гибели.       Разбитый Освальд в исступлении осел на колени, опустившись на багряный ковер красной вилицы — на глаза ему попался сверкающий меч, оброненный Акселем при появлении призрака: тот самый булат с сидеритовым сердечником, которым убивец сражался в быту... Костлявые персты скорбящего мастера сами собой потянулись к клинку, подняв его над порослью, словно ценнейшее сокровище... Это оружие несомненно принадлежало охальнику Акселю, повторяя все прочее в воспоминаниях Освальда! С таким же балансом, с таким же эфесом, намеренно подогнанным под акселеву руку... Именно вооружившись подобным клинком, Аксель некогда тренировал его в томительных спаррингах, терпеливо демонстрируя сложнейшие приемы... Именно с этим оружием он его и спасал, самозабвенно бросаясь наперерез ревущим монстрам!.. Сжав рукоять в ослабевшей деснице, Освальд согнулся под гнетом страдания, с головой погружаясь в пучину потери. Нахождение в реальности стало безмерным мучением.       В один из дней, перевязывая лохмотнику рану, тренировавший его Аксель глубокомысленно сказал: «Я всегда подскажу. Всегда приду на помощь. И никогда тебя не брошу перед лицом настоящей угрозы».       И ведь это было правдой! Курвец сдержал обещание! Он ни разу за всю жизнь не оставил воспитанника в настоящей беде — и даже здесь, спустя десятилетия разлуки, услышав, что тот оказался в засаде, без раздумий отправился ему на подмогу, защитив от устроившей бойню Маженны! Аксель был насильником, беспощадным душителем — но Освальду он стал незаменимой опорой. Без терпеливых наставлений пожилого охальника тот никогда бы не сумел стать сноровистым ведьмаком.       Хрипы прекратились. Вокруг повисло безмолвие. Освальд через силу оторвал взгляд от клинка, с трудом ориентируясь в сгустившейся тьме. Небо нависло чернеющим жомом. Повернув голову вбок, он посмотрел на наставника, какой лежал в багряной вилице совершенно недвижимо: иссушенный призраком Аксель был мертв.       Поднявшись и отрешенно приблизившись к оному, Освальд опустился перед бездыханным телом, взглянув на изуродованный смертью лик учителя... Лицо старого мастера смотрелось ужасно: неестественно осунувшись и заострившись от сухости, оно было покрыто багровыми пятнами — следами касания заложной покойницы; уста представали едва ли не обугленными, почернев от иссушающих лобзаний пустовки... Страшнее остального смотрелись глаза: остекленевшие, багровые от излившейся крови — совершенно опустевшие от наступления смерти... Уже даже без оттиска лютейшего ужаса. Всмотревшись в них  отсутствующим взглядом, Освальд потянул к лицу наставника десницу — ту самую, какую тот хотел отрубить — и неумело коснувшись еще теплеющих век, перстами закрыл их в последний раз в жизни. Засим сложил сквернавцу руки, уложив их на груди, и поправил раскоряченные в стороны ноги: безжизненные члены коченели очень быстро, отчего их надлежало уложить поскорее. Придав телу наставника прямое положение, он столь же молчаливо отцепил его ножны, после чего, вложив упавший меч обратно в футляр, прибрал к своим рукам осиротевшее оружие... Все абсолютно безмолвно, без единого звука — с одной лишь печатью ожесточения в сердце. Взор его метнулся к подножью дерева, где сжавшейся фигуркой хоронилась Ивонна: одуревшая от пережитого ужаса девка смотрела в его сторону с неиссякающей жутью, замерев, точно мелкий беззащитный зверек — но озлобившийся сердцем убийца чудовищ не удостоил ее даже самым скудным утешением... Только лишь пронзил неумолимым воззрением и, хмуро отвернувшись, зашагал за клинком — в конце концов попросту двинувшись прочь... На девичьи страдания ему было плевать: даже если б девонька в итоге померла, в надломленном нутре его не шелохнулось бы ни струнки...       Всю дорогу через лес стервятник шел в тишине. Сзади него, на большом отдалении, тихонечко плелась и изнуренная девка, страшившаяся слишком приближаться к страхолюду: пускай, он и избавил ее от надругательства, красавка верно чуяла, что подавленный бродяга не являлся ей другом... Освальд не думал о ней. Он ни о чем вообще не думал, с головой погрузившись в тягучую тьму... Небо норовило задавить своим грузом. За плечами бренчали ножны с оружием Акселя — и Освальд даже не стремился сделать шаг неразличимым.       Вскорости в низине показалась деревня: в лиловых отблесках стремительно темнеющего неба соломенные крыши мужицких хибар белели хаотичными тревожными пятнами... Житье в Красной Вилице шло своим чередом: никто из населяющих деревню охальников даже не догадывался, что разыгралось на Холме... Что творилось в омраченном ведьмачьем нутре, паскудным вахлакам было тем более не ведомо... Освальд молчаливо спустился со склона, мрачной поступью шагнув к оторопевшим мужикам, что толпились гурьбой подле пустого сеновала — заприметив его возвращение к хатам, возбужденные кметы оголтело повскакивали... Над головами загудел негодующий гомон.       «Глядите-ка, ведьмак идет!.. Тот первый приблуда, который без уха — невесть где таскался с той заутренней сшибки!.. Ужно три меча нацепил, страхолюд!»       «А с ним Панкратиева дочка!.. Хе-хе! Даже не помялась, сука — от любви-то с тем бисны́м чертякой!»       «А мабудь, они с вообще разминулись — в чернолесье-то? Ух, жди беды, ежели так! Сейчас заявится сюды, собака бешеная: злющий, что елдак подне́сь все так же свербит!»       «Так где седой, Ивонка?! Чего его под локоток в деревню не спровадила?.. Ты ж у нас теперь ведьмачья шалашовка!»       «Язык проглотила, тетеха?! Где второй ведьмак?»       — Мертв! — ожесточенно оборвал все разговоры мрачный Освальд, и замолчавшие кметы в недоумении замерли, ошарашенно уставившись на его замотанную в рваные тряпки фигуру. Опустошенная девка подступила чуть ближе, буквально покачиваясь на месте от слабости.       — ...Ивонна! Куда вы ее дели?! Где моя дочь, окаянцы вы безбожные?! — сбоку послышался и исполненный надрыва голос кожевника Панкратия, и исступленная девка мигом рванула к отцу... Освальд равнодушно повернул голову вбок, исподлобья созерцая встречу заказчика с дочерью: плачущий мужик обнял бездольную кровинку, накрывая дочерний затылок ладонью — только сейчас натерпевшаяся горя деваха вконец-таки прижалась к отцовской груди... Сам же Панкратий, несмотря на растерянность, предстал окончательно обмогшимся от Аксия. — Боги мои!.. Девонька!.. Он над тобой... поглумился?! — впритрудь подбирая слова от ужасти, возопил одуревший от горя ремесленник, и сглотнувшая Ивонна опустошенно шепнула:       — Н-нет... — после чего опять прильнула к бедолаге-отцу, уставившись в небо отсутствующим взглядом.       Черный, словно туча, Освальд отвернулся от обоих кожевника с дочерью, намереваясь проследовать к деревенской корчме — но внезапно прямо сквозь гомон возбужденных голосов до его слуха долетел звонкий мальчишечий окрик:       — Освальджик!..       Остановившийся мастер опять обернулся — и навстречу ему выскочил себемиров сынок, вполне себе живехонький и отошедший от проклятья! Взлохмаченный сопляк прибежал за кожевником, по-видимому, разыскивая пропавшего наставника... Смотрящий исподлобья Освальд, по-прежнему, снедаемый убийственным гнетом, молчаливо развернулся к малолетнему пасынку — тяжелым взором созерцая его веснушчатый лик... Удивительно, но мстительный призрак действительно сдержал свое последнее слово! Маженна действительно сняла с сопливца проклятье, безвозвратно удалившись за Завесу меж мирами... Теперь едва не сгинувший в беспамятстве Мирко опять бодро бегал — пробудившись от сна как ни в чем не бывало... Возможно, он даже не помнил случившееся. Освальд спас его. Опять. Спас ценой жизни учителя. Сам мальчишка же — с непосредственной дитячьей открытостью — бросился к нему, оглашая вопросы:       — Куда ты подевался? Я переживал, что ты пропал! — и остановившись на отдалении в несколько шажочков, внезапно заметил и рану наставника — след от запекшейся крови на месте левого уха. — А что случилось с твоим ухом? — и уже было бесхитростно шагнул навстречу мастеру — однако тот неожиданно ощерился от ярости...       — НЕТ! — вне себя от злобы прорычал он сопляку. — НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ КО МНЕ! — и как округливший глазенки паршивец попятился, остервенело искривился от накопившейся горечи.       Все то невозможное душевное терзание, что разрывало его сердце от убийства наставника, неожиданно нашло ожидаемый выход: мальчишка — этот паршивый безмозглый сопляк, который не учился ни на наставничьих словах, ни даже на собственных промахах — был повинен в том, что Освальду пришлось это сделать!.. Именно из-за его непростительной дурости, Освальд и встал перед убийственным выбором: кого потерять — ученика или учителя!.. Если бы мелкий вахлак был послушен, если бы он только не доверился Акселю — никому не пришлось бы сейчас погибать!.. Сделав несколько судорожных надорванных вдохов, рассвирепевший стервятник попер на сопливца, буквально передергиваясь от рвущих душу метаний.       — ...Все из-за тебя, — насилу выговаривая слова в остервенении, прошипел он ошалело отступающему Мирко. — Из-за твоей нескончаемой, неисправимой дурости... Из-за тебя... из-за тебя я прикончил наставника!!! Убил ведьмака, который меня обучал!!!       На лице затрепетавшего дитенка вспыхнул ужас: запинаясь и лихорадочно блуждая глазами, он снова начал пятиться, не ведая, как быть — но взбесившийся Освальд его в два счета нагнал, вцепившись лютой хваткой в дитячью рубашонку. Лик перекошенного от хвори и злобы стервятника поравнялся с опешившим мальчишечьим личиком.       — Что... что я сделал? — дрожащими устами пролепетал постреленок, но рычащего мастера сие уже не растрогало. Ожесточенно встряхнув себемирова отпрыска, он со всей горючей злобой прорычал:       — У тебя поднялась бы рука это сделать?! Давай, паскуда!.. Отвечай мне! — в следующее мгновение в мальчишкиной трясущейся ручке оказалась зажата рукоятка ножа, который сам же ведьмак буквально втиснул Мирко в пальцы... Острие жестоко впилось в ведьмачий кадык — по ланитам ничего не понимающего мальчика от испуга покатились хрустальные слезы... — Давай, сученок вшивый!.. Сделай это!.. Проткни меня насмерть, чтобы я истек кровью! — в исступлении прокричал взбелененный ведьмак — продолжая зажимать своей рукой дитячью ручку, в какую сам же прежде всунул снятый с пояса нож... Растерянный сопливец, какой, бесспорно, не ждал подобной встречи от мастера, пустился в непонимании испуганно плакать. — Не можешь, а?! Не можешь, поганец?! — до срыва хриплого голоса прокричал гневный Освальд, и как задеревеневшие мальчишечьи пальцы вконец-таки выронили навязанный нож, нещадно добавил: — А я почему должен был смочь, тварь паршивая?!       — Не бра... не бранись, пожалуйста... Я ничего не сделал!.. — неразборчиво выпалил сквозь слезы сопляк, но трясущийся от тяжкого терзания скалдырник продолжил наседать на него дальше и дальше:       — ...Какой же неисправимой, наипаскуднейшей бестолочью надо родиться, дабы нацарапать свое имя на про́клятой вещи! Каким пустоголовым вахлаком потребно быть, дабы упорно пропускать мимо ушей предупреждения — наказы сторониться незнакомой ублюдины!.. Чтоб сделать все наоборот — не так, как я велел!.. Я убил его, убил, дабы спасти тебя!.. Мне пришлось пойти на уговор с мертвой курвой!.. Один задушенный ведьмак в обмен на снятие проклятья!.. Такую цену я заплатил за твою блядскую дурость!.. За исправление последствий твоего скудоумия!!! Ты не имеешь ни малейшего понятия о той цене, какую я уплатил!.. Не ведаешь и толики того, что я прошел!!! — хнычущий сопливец окончательно запутался, от непонимания давясь удушающим плачем. Освальд же лишь сквернее зажал его рубаху, едва не отрывая салажонка от земли. — ...Я сыт по горло твоим окаянством!.. Сыт по горло тем, что ты не умнеешь!.. Твоей дуростью, твоей доверчивостью, твоей неиссякающей вахлацкой безалаберностью!.. Тем, что ты портачишь, а я — разгребаю!.. Что ты не меняешься, курвенок паскудный!.. Ни крохи не умнеешь!.. Никогда тебе сие не забуду! — и со всей рвущей душу мучительной горечью отбросил нерадивого сопляка от себя. Упавший наземь Мирко тотчас подорвался, обращаясь к наставнику сквозь накатившие слезы:       — Я не... не хотел... — однако распрямившийся Освальд его опять отшвырнул, не желая находиться рядом с пасынком ни мига.       — Прочь!.. Убирайся!.. Не заговаривай со мной! — разъяренно прокричал он мальчишке, окончательно утонув в своей разлившейся горечи.       В голове его осталось лишь одно побуждение: добраться до корчмы и собрать наставничий скарб — и исступленный лохмотник именно так и поступил бы... если бы рядом ополоумевшей тенью не прошел провалившийся в беспамятство заказчик.       — ...Значит, так вы нас благодарите за любезное соседство? — совершенно не похожий на себя скорняк Панкратий, уже оставивший измученную дочь в стороне, бесстрашно шагнул к вмиг притихшей толпе. Освальд скользнул по его облику взором: вобыден тихий, услужливый и безобидный мужик выглядел поистине лишенным рассудка. — Мои предки бытовали в Красной Вилице ссыста́ри!.. Мои деды лежат в могиле обаполы от ваших!.. Никогда не воротил я лик от ваших горестей насущных, помогая добрым делом иль соседскими благостями!.. Так вы отплатили мне за все добронравие?! Спервоначалу довели старшу́ю девку до петли и даже не́ дали по-божески ее схоронить!.. Засим отдали младшую насильнику-приблуде, ничтоже сумняшесь смотря мне в зерцала!.. А теперича еще и заваляще глумитесь?! — по паскудным обличьям деревенских охальников пробежала нескрываемая тень треволнения. Будь он один, изгнавшие Панкратия из свойских рядов мужики Красной Вилицы, безусловно, поколотили бы его до издыхания — но ныне с ним рядом пребывал и ведьмак, а сие убавляло спесь трусливых поганцев...       — Чего это ты мелешь хайлом, пес горбатый?! Ишь как разбрехался — под защитой колдуна-то!.. — но разъяренного кожевника уже не ничто не держало.       — Да будьте вы все прокляты до сотого колена!.. Чтоб вам николе не ведать покоя!.. Ни в жизни, ни в смерти — до скончания лет! — округлившие зенки мужики Красной Вилицы от неожданности позамирали в трусливом молчании, Освальд же — ненадолго отрешившийся от поглотившей его горечи — шагнул к нанимателю.       — Осторожнее со словами, — огласил он замечание, однако переполненный обидой мужик уже не стал даже и слушать его упреждения:       — Нет, мастер ведьмак! Уж пусть они ответят!.. — заикаясь от рвущегося наружу свирепства, прокричал он ожесточившимся до неузнаваемости голосом. — Ежели боги мне хоть отчасти внимают, пусть покарают этих пропащих злочинцев!.. Пусть им отольются все рыданья моих девок!.. Никогда мы не грешили против оной деревни: сызвеку безотлыжно всем чинили добро — и токмо вона как они отплатили нам сторицей! — глаза кожевника, налившиеся мутными слезами, стали совершенно исступленными и буйными. Сжав порезанную длань в напряженный кулак, он дерзновенно шагнул к ошалевшей толпе. — Вот пусть и ответят!.. Пусть теперь хлебнут той же водицы, какой напотчевали нас!.. Нога наша больше не ступит на эту клятую землю!.. Поедем с Ивонной тихим ходом до города — авось, заработаю ремеслом и в посаде!.. А здесь... — трясущийся от гнева ополоумевший ремесленник набрал воздух в грудь. — Пропади чертова Красная Вилица пропадом!.. Проклинаю вас всех за моих дочерей! — после чего, на его последнем задушенном выдохе, в округе воцарилось напряженное безмолвие.       Мужики позамирали, как истуканы древних эльфов, не ожидав подобной смелости от незлобивого Панкратия.       Ведьмак, вновь ощутивший под языком привкус горечи, обратил свои очи к потемневшему небу: над соломенными кровлями деревенских хибар, невесть откуда взявшись, кружили черные во́роны... Оглашая свойским карканьем многие версты, злобные падальщики вились, как тени... Такое количество остервенившихся птиц просто не могло взяться в станице в одночасье — а лохмотник был готов вполне осознанно поклясться, что еще совсем недавно их поблизости не было... Десница мрачного бродяги вновь накрыла эфес, ожесточенные зеницы обратились к толпе, внимательно блуждая по мужицким обличьям да восприимчиво улавливая всяческую мысль: реакция охальников могла стать губительной, и тогда вместе с кожевником мог постарадать и сам ведьмак. А в придачу и сопляк, окаянный мальчишка... Подчас кровопролития было почти не избежать... Так и выплюнул мастер на том упреждающее:       — Прочь. Зарублю, — и обнажил посеребренную сталь на вершок!       Однако обождали тут прогнившие нутром мужики, молчаливо померекав, как же быть с супостатами — очевидно, вид ведьмачьей десницы на клинковой рукояти и в этот раз остудил их разыгравшийся пыл — и засим стоящий сзади плюгавый старик, поправ все устои, соромно вскричал:       — Ишь, че мелет, мудак окаянный!.. Да чтоб тебе слова сии поперек твоего горла брехатого встали!.. Нашел, чем стращать, сучий сын!.. Будто мертвячка, что Каську убила, не от твоей бесовской крови сперва уродилась!.. Катитесь все из деревни хоть к чертям на рога!.. И ты, и твоя девка порченая, и страхолюд этот поганый, мертвечиной смердящий!.. Тьфу! — и смачно сплюнув под ноги — а в дейстивтельности, попросту спрятав за грубостью страх перед сшибкой — с презрением поковылял от кожевника прочь.       Немного пошептавшись да со злонравием выбранившись, прочь потянулись и иные крестьяне, усташившиеся вида убийцы чудовищ. Вскоре на проселке остались лишь четверо: ведьмак и мальчишка да кожевник с бедной дочерью... Кровопролития, какое показалось неминуемым, в этот раз по провидению судьбы не случилось.       На этом потерявший голову кожевник снова приниженно согнулся в мольбе, раболепски воздевая к стервятнику руки.       — ...Никогда вам не забуду вашей милости, сударь!.. Никогда не забуду, что вы спасли мою девку! До смертного часа буду молиться о вашем здоровьице... И монету уплачу всю до последнего орена! А токмо уважьте последнее воззвание ничтожного смерда: обождите в деревне еще пару денечков — как я, стало быть, обоз до застенья найму... Любую деньгу вам за охрану пожалую — дабы токмо не оставаться с этими псами окаянными без вашего заступничества!.. Спалят мне хату, мастер... Оной же ночью спалят... И нас вместе с дочерью в ней же сожгут... А ежели вы будете в оный час поблизости — авось не осмелятся лезть под клинок...       Ожесточившийся Освальд ничего не ответил, молчаливо отвернувшись от молящего заказчика, и с безразличием направился на деревенский большак. Взор его вновь устремился к корчме, где осталась поклажа задушенного Акселя: теперь пожитки курвеца остались без хозяина, и скаредный мастер заклеймил их своими... Так и оставив нанимателя стоять на коленях, он без единого слова удалился с глаз долой — не удостоив кратким словом даже плачущего пасынка.