Глава I. Индульгенция.

      Беспокойная ночь, так же, как и её предшественницы, не принесла Хелейне ничего, кроме очередного пророчества. «Драконьи сны», — именно так здесь зовутся видения, которые, словно пауки, балансируют на грани снов и реальности тех малочисленных безумцев, кто ещё способен услышать их шёпот. Изгнанная из собственной постели, Хелейна стояла на балконе. Вцепившаяся до побелевших костяшек в холодную каменную ограду, королева-консорт старалась унять сбившееся дыхание, мелкую дрожь и звон в ушах — своих привычных спутников в подобные этой ночи.       — Сестра, — необыкновенно мягкий голос только что вошедшего Эймонда вернул её в реальность, побуждая бросить на него короткий взгляд через плечо.       Говорить сейчас хотелось даже меньше, чем дышать.       — В нас с тобой течёт одна кровь. Я знаю, ты никому не желаешь зла, — тон брата с каждым словом утрачивал свою мягкость и обращался против неё холодным металлом. — Но сейчас от нас зависит будущее королевства. Мать — не драконий всадник. Она не понимала, и никогда не поймёт, что нас с тобой призывает долг. Летим со мной в Харренхолл. Пусть враг видит, что мы ответим яростью на ярость.       Он сделал ещё один шаг, почти касаясь её руки, в попытках завладеть вниманием сестры. Хелейна, наконец, обернулась, чтобы поймать его взгляд, а затем горделиво вздернула подбородок, всматриваясь в непроницаемое лицо напротив.       — А если я откажусь? Сожжёшь меня, как Эйгона?       Он смолчал, но это молчание было красноречивее криков любого глашатая на площади. Хелейна, разумеется, в полной мере осознавала, чем рискует такой игрой с ненадёжной терпимостью кровного брата, но терять ей было уже нечего. В конце концов, даже если он сбросит её вниз, прямо сейчас, ничего не изменится из того, что уже с ними произошло. Овечья безропотность, давно покрывшаяся трещинами, словно тонкая льдинка, сейчас, под натиском просьбы ступить на тропу войны, рассыпалась окончательно. Эймонд снова шагнул к сестре, недопустимо сокращая расстояние меж ними и упёрся ладонями в перила по обе стороны от Хелейны, грубо вжимая ту спиной в балконную ограду.       — Ты же знаешь, что это не так, — он почти прошипел ей это в лицо, чуть склонившись и сжав челюсти, силясь удержать начавшее кипеть самообладание. — То, о чем ты говоришь — измена, — взгляд единственного глаза, будто седьмое пекло прожигал дыру в коже.       Позвонки отозвались болью на впивающиеся сквозь ночное платье резные выступы. Хелейне пришлось оттолкнуться, уперевшись хрупкой рукой в не менее каменное плечо перед собой.       — Я видела! Видела, как он сгорал в пламени твоего дракона, Эймонд. Как плавилась его кожа! — Хелейна тоже перешла на угрожающий, почти по-змеиному шелестящий шёпот, от которого взгляд брата потемнел.       — Всё было не так, каким кажется тебе сейчас, — плащ натянулся на груди, затрещав по швам, когда он шумно набрал побольше воздуха.       Для Одноглазого принца, Убийцы Родичей, коим он звался, никогда не было нужды в оправданиях. Тем более сейчас. Требующую подчинения сущность так заботливо прикрывает кровавая дымка развязанной им же войны. Разве в сражении за престол не все средства наперёд оправданы и предусмотрительно одарены индульгенцией?       Но отчего-то перед сестрой ему захотелось быть оправданным сверх всякой меры.       Ладонь на плече Эймонда сжалась в кулак и ощутимо толкнула его, заставив лишь едва слышно усмехнуться, но всё же ничуть не сдвинула с места. Вместо этого он сверкнул взглядом исподлобья в ответ на толчок и с той жалкой долей нежности, на которую был способен, обхватил длинными пальцами девичье запястье. Молчаливый диалог, понятный только им, длился не столь долго, сколь хотелось бы. Девушка скользнула взглядом по кинжалу отца из валирийской стали, заткнутому за пояс брата — переходящий символ власти. А затем дёрнула на себя зажатую тисками чужих пальцев руку, заставляя того склониться ещё ниже, чтобы как можно тише прошептать у самого уха:       — Всё было бы так, как следует, закончи ты начатое в тот день.

***

      Путь к Харренхоллу на драконах занял чуть менее одного дня. Хелейна и Пламенная Мечта, чья опаловая кожа переливалась в лучах рассветного солнца, стали прекрасной огненной ловушкой, раскрытой Эймондом перед вратами чёрного замка.       Поднявшаяся в небо всадница уже пролетела над зеркальной гладью Божьего Ока, поджигая одну из внешних башен. Этот простой трюк позволил выманить сонных обитателей наружу, а затем так же стремительно возвратиться в густой лес, где внушительной горой затаилась Вхагар. Приказ брата был прост — поджечь, но в стычки не вступать. Её дракон меньше, быстрее, и хлопки его тонких крыльев не так оглушительны. Небольшой дракон явно пребывал в игривом настроении, вертелся в воздухе, подныривая под редкие облака и покачивался на лёгком ветру. Чтобы спуститься на землю, Хелейне пришлось отдать приказ несколько раз и натянуть поводя до предела, как если бы под ней был вовсе не грозный дракон, а молодая норовистая лошадка, ставшая на дыбы.       Эймонд, выжидающий момент для нападения, был куда более собран. Его ледяной взгляд пристально следил за танцующим в воздухе драконом, а губы вытянулись в тонкую полоску. Пламенную Мечту, пожалуй, следовало бы тренировать строже. По крайней мере на его взгляд. Он наблюдал за старшей сестрой в небесах так напряжённо, что, сам того не замечая, сцепил пальцы на своём седле до скрипа кожаных перчаток, перебирая поводья, будто нетерпеливый учитель, дотошно экзаменующий ученика. Дождавшись, когда они спустятся, Эймонд бросил короткий жест, приказывая сестре оставаться в тени раскидистого дуба и поднял Вхагар. Её дракон, равно как и сама Хелейна не видели битв, пусть сейчас он должен их защитить, но позже обучит всему, что знает сам. Может быть в его руках, однажды, сестра тоже станет совершенным оружием.       Когда часть горящей башни была почти потушена усилиями обитателей Харренхолла, над замком скользнула необъятная чёрная тень. Казалось, дракон заслонил собою не только солнце, а всё небо целиком. Внимание абсолютно каждого оказалось приковано к монстру, рычащему, сотрясающему рощу и явно представлявшему куда более серьёзную угрозу, нежели не первый для Харренхолла пожар. Вхагар всего в несколько движений поднялась над башнями, разрывая клубящиеся облака. От взмаха огромных перепончатых крыльев в воздух взмыл такой столб пыли и тлеющего мелкого мусора, что накрыл собою замок, засыпая головы застывших в немом ужасе людей. Эймонд тоже замер на несколько мгновений. Он в самом деле иногда наслаждался паникой. Глядел надменно сверху на разбегающихся и отползавших от брошенных вёдер маленьких человечков, намертво прикипевших взглядами, полными ужаса, к его дракону.       Нужно ли прямо сейчас излишнее кровопролитие?       Едва ли.       Но желал ли он этого?       Безусловно.       — Dracarys, Vhagar!       На то чтобы обратить в бегство и пепел те жалкие крохи, что Деймон гордо именовал «своей армией» ушло меньше часа. Но то, что дяди в замке не оказалось, привело Эймонда в настоящую ярость.       Стенам Харренхолла уже была знакома драконья ярость и до Эймонда. Во времена, когда Речными землями правили железнорождённые, здесь всё спалил дотла другой Таргариен — Эйгон, именуемый Первым, Эйгон Завоеватель. Пламя Балериона обратило замок в руины, а короля Харрена Чёрного — в угли. До сих пор руины Харренхолла считаются проклятыми. Спустя годы замок отстроили вновь, он сменил несколько владельцев, но никто из них так и не нашёл здесь своего счастья.       И всё же нельзя сказать, чтобы Харренхолл совсем пришёл в упадок. С виду навершия суровых башен ощутимо потрепал порывистый ветер, но кровлю порушило лишь местами. Самую высокую часть побледневшей с годами воротной башни давно облюбовали летучие мыши, обустроившие там своё гнездовье. В ненастную погоду, впрочем, они промахивались, изредка влетая в хозяйские спальни, если те забывали прикрыть ставни на ночь. Углублённый подвал, насколько осведомил Хелейну ещё до отъезда лорд Стронг, населяли крысы, больше походившие размером на кошек. Самих же кошек здесь отчего-то давно уж не водилось. Борьба с грызунами велась, но их силы и численность в изрядной степени превосходили обитавшую в замке прислугу. Пять основных башен сделались до того выщербленными и угрожающими, что вполне оправдывали свои имена. Башня Призраков, к примеру, так обросла легендами, что о ней впору было сочинять истории или, на худой конец, устрашать сельских детей. К счастью, или к сожалению, призраков там в действительности не водилось, как и средств на реставрацию, оттого башня так и осталась необитаемой со времён самого Харрена.       Жилой частью, с куда более трагической историей, является самая большая башня, небеспричинно именуемая Королевским Костром.       Именно в этой башне Хелейна, потерявшая счет времени, слушала нервные шаги брата. За толстой стеной, судя по звукам, он расхаживает от угла к углу и перетаскивает мебель, стараясь изувечить и подстроить новое обиталище под свои собственные, одному ему известные порядки.       Могло ли это место свести их с ума окончательно, так же как и многих, кто проводил в замке свои дни?       Едва на мир за окнами опустилась ночь, королева-консорт и вовсе не нашла в себе сил побороть нарастающую внутри панику. Ей казалось, что в стенах замка что-то перешёптывается, скалится, что-то наблюдает за ней. Оно ждёт проявления слабости. От непрекращающегося вокруг гула не помогало даже то, что Хелейна забралась под одеяло с ногами и зажала ладонями уши. Возможно ли, что этот гул уже проник ей в голову и пожирает остатки трезвого разума?       «Безумие и величие — две стороны одной монеты. Каждый раз, когда рождается новый Таргариен, Боги подбрасывают монету, и весь мир, затаив дыхание, следит, какой стороной она ляжет».       Башня Плача, соседствующая с кухней, славится тем, что под её сводами еженощно поёт свои душераздирающие песни ветер. Их отчётливо слышно в каждой части мрачного сооружения, но Хелейна могла поклясться, что этот шум не от ветра. Стоило только закрыть глаза, как нечто открывало взору новый осколок видения. Пошатнувшийся рассудок на руинах измученного сознания вырисовывал свои кровавые картины вновь и вновь, игнорируя всякие попытки королевы обратиться ко сну. Хелейне оставалось лишь бессильно смотреть на чужую руку, оставляющую глубокие, истекающие алым зарубки на узловатом чардреве, растущем в богороще, что находилась за вратами замка.       Затем вспышка, яркая до боли, и вот она уже тонет. Тёмная вода Божьего Ока становится рубиново-красной от крови. Глаза слепы, вокруг тьма. Но кровь! Её собственная кровь настолько яркая, что этот цвет различим даже посреди тягучей черноты вздыбленного со дна ила. Стерпеть это все в одиночку больше не было сил. Живо вскочив с постели, девушка схватила подсвечник и почти побежала в спальню брата, будто ещё секунда промедления и проклятый пол, скрипя старыми досками, разверзнется, утаскивая её тело на корм крысам. Нервно постучавшись в запертые изнутри покои, Хелейна обнаружила, что гула в ушах больше не слышит. В эту же секунду двери открылись, впуская девушку, и её ошалевший взгляд встретил Эймонд. Сапфир, вставленный в трагически опустевшую глазницу, сверкнул, отражая пламя свечи, зажатой в руке сестры. В воздухе повисло ощутимое неудобство от того, насколько бесцеремонным оказалось её вторжение. Эймонд вернул кинжал Визериса в ножны, запер на засов тяжелую дверь и поспешно отвернулся к столу в поисках повязки, желая прикрыть от чужого взора изуродованную часть лица. Хелейна переступила с ноги на ногу, борясь некоторое время с неловкостью, но всё же юркнула под локтем брата, запрыгивая на дубовый стол, чтобы поравняться с ним в росте.       Её ладонь перехватила зависшую над чёрной повязкой руку в останавливающем жесте.       — Не стоит, Эймонд. Тебе не нужно от меня закрываться, — подушечки пальцев мягко коснулись рассечённой шрамом кожи, заставив не привыкшего к ласке принца вздрогнуть и мгновенно отстраниться.       Но Хелейна не уступила и коснулась его вновь. Большой палец нежно огладил края шрама, прошёлся по щеке вниз, очерчивая рваную линию до самых губ. Эймонд смотрел на неё несколько ожесточённо, не в силах избавиться от защитного инстинкта так поспешно, но затем всё же расслабился и уткнулся щекой в раскрытую ладонь. Мягкость прикосновений и ласковый взгляд завораживали. Он болезненно зажмурился и сдался, подставляя лицо под осторожные поглаживания. Согнувшийся, упирающийся в столешницу расставленными по бокам от её колен руками, издали он походил бы скорее на каменное изваяние, нежели на человека. До того измученной выдалась поза.       Хелейна была единственной, кто не смотрел на холодный профиль изувеченного принца со страхом и отвращением, подобно другим благородным девушкам, опасавшимся заполучить его в свои супруги. Или со смесью осуждения и непонимания, как матушка. Он едва ли мог игнорировать настойчиво липнущие к лицу взгляды, были ли они полны живого любопытства или сочувствия, разницы нет. А уж прикосновений не переносил и подавно. Всякая девица с Шёлковой улицы, заботливо подложенная под него усилиями Мадам Сильви, но не до конца осведомленная о личных границах, оказывалась вышвырнута за такую вольность прочь из постели, без промедления. Порою такая резкость вызывала смятение в публичном доме и порождала целый шквал неуёмных шуток со стороны брата.       Тем удивительнее, что сейчас за неторопливую ласку сестры Эймонд был готов забить насмерть любого, если она того потребует.       — Что ты видела на этот раз? — не отнимая её руки от своего лица, проговорил Эймонд.       — Окровавленное чардрево и как я тону в Божьем Оке. Ты тоже слышишь эти шорохи в стенах? — Хелейна гипнотизировала лицо брата, будто удав, надеясь на ответ, который поможет ей перестать считать себя сошедшей с ума.       — Да. Замок старый, повсюду гудит ветер и шныряют крысы, — разумеется, в его словах был смысл, но это не успокоило терзаний Хелейны. — Я не позволю тебе погибнуть, — Эймонд прижал ее холодные ладони к своей груди, стараясь отогнать страхи.       — Не могу находиться здесь одна, я охотнее отправлюсь ночевать в лес, с драконами, чем проведу еще хоть одну ночь в той проклятой спальне. Позволишь остаться с тобой? — она знала ответ заранее. Конечно же позволит, он всегда позволял.       Брат ответил кивком.       Когда было невозможно уснуть, они проводили время вдвоём. Эймонд всегда слушал её рассказы о зелёных пауках без смеха. Летал на драконе, бродил следом по холодному лесу, когда так сильно не хотелось возвращаться домой. Хелейна часто задумывалась о своей судьбе, что стало бы с нею, распорядись Боги иначе. Какой бы была жизнь, окажись она сама свободной от долга, а Эймонд не принцем без наследства или не братом ей вовсе?       Впрочем, сделайся он хоть десятым сыном столичного мечника, шансов на престол у него было бы ровно столько же. А будь Хелейна не дочерью государя, подсунутой под первенца? В своём браке она была что племенная кобыла в стойле, окруженная конюхами, застывшими в ожидании новых наследников для золотого седла. На случай, если Рейнира оплошает, разумеется.       В тех вопросах не было смысла. Каждый из Таргариенов в игре Богов лишь пешка, и одна из сторон уже давно сделала свой ход.       Королева-консорт ненавидела своё замужество, но где-то в разбитом сердце ещё теплились, словно дотлевающие угольки, отголоски любви к старшему брату. Разумеется, это происходило не в те моменты, когда Эйгон забавы ради таскал к ней в комнату самых разных шлюх, давая распоряжения «обучить королеву седлать дракона». Или же когда он вваливался в зашторенные покои, прямо посреди ночи, к ней спящей, вусмерть пьяным, пропахшим всеми борделями разом и засыпал поперёк постели, вынуждая супругу искать иное место для сна.       В самый первый раз, когда едва женившийся Эйгон был обязан консуммировать свой брак, он был трезвее и чище драконьего стекла, но от того всё вышло ещё дурнее. Ночь завершилась слезами так и не раздетой сестры и его уходом прочь из замка на трое суток. Государь далеко не сразу выучился, сколько именно надлежит выпить, чтобы продолжать стоять на ногах, но не быть столь разборчивым в том, куда совать член. Женщины, коих он брал себе в постель по собственной воле, были высокими, тощими и темноволосыми. В их облике он ненавидел всё, что могло бы напоминать о супруге. Хелейна же ростом выдалась не выше его груди и была бледная, словно «дохлая рыба», как говаривал иногда муж, скидывая её вечно ледяные руки со своего плеча. Широкие бёдра и пышная грудь, туго затянутая в корсет, натирали кровавые мозоли на его глазах и вызывали одну лишь дурноту. Хелейна была ему сестрой, и от этого Эйгона воротило. В редких попытках зачать наследника он напивался до беспамятства, но, к несчастью Хелейны, вполне был способен задрать её платье и развернуть к себе спиной. В нём не было сил смотреть в такие же лиловые, как у него самого, глаза. Нелюбовь — единственное, в чём заключалась взаимность в их браке. Для Хелейны приятным событием такими вечерами становилась лишь горячая ванна, где она пыталась стереть с себя чужие прикосновения жёсткой мочалкой. Эйгон был молод и прекрасен ровно настолько же, насколько скверным были его характер и отношение к нежеланной супруге. Дурнота воспитания раскрылась во всей своей безнадёжной неотвратимости, когда усилиями деда на его буйную голову возложили корону. Муж никогда не был с ней груб и взял силой лишь однажды, когда оказался слишком охмелевшим, чтобы расслышать её протесты. Эйгон не причинял боли намеренно, но, пожалуй, если бы он прознал, что жена готовит для себя лунный чай после его немногочисленных, наполненных обоюдными страданиями визитов, он, должно быть, уже повесил бы её на площади за измену.       Из всех отпрысков Визериса Мирного воинственный и грубый Эймонд был единственный, кто мог исполнить государственный долг с достоинством и смирением, каким бы тот долг ни был. Ах, если бы у их матушки хватило духу это признать, а Эймонду с возрастом хватило бы благоразумия не пасть на алтаре собственной жестокости. Но вместо материнской ласки и благопристойного воспитания Алисента одаривала отбившихся от рук сыновей тычками, упрёками и полными праведного гнева взглядами. Она всегда считала среднего сына чрезмерно несдержанным, возможно, небеспричинно, но перед нею, набожной фанатичкой, тот никогда не имел ни единого шанса на оправдание, а со временем и вовсе утратил в этом нужду.       Пожалуй, они были похожи со стремящимся к власти дядей. Порочные принцы, не получавшие материнской любви, каждый тонувший в своём грехе. Короля Эйгона, Второго своего имени, к трону же не готовили вовсе.       Вся их жизнь состояла сплошь из жестокой иронии.       — Почему ты не оборвал его страдания, когда на то была возможность? Сейчас всё было бы иначе! — Хелейна обречённо скользнула ладонями по груди брата, обжигаясь о собственные ужасающие мысли.       Эймонд не готов был отвечать. Не сейчас. Болезненные разговоры о долге, брате и войне удалось смахнуть поразительно легко, как пыль с гобелена. Он долго разглядывал бледные узоры голубого корсета перед собой, едва различимые в полумраке, пока где-то под рёбрами грелся тёплый комок — воспоминание. Похожее платье было надето на ней несколько лет назад. Разве что ткань была тоньше, лето тогда выдалось жарким. Тем днём Хелейна сбежала из замка сразу же после ужина, желая уединиться с книгой возле большого персикового дерева. В самой глубине зеленеющего сада было её излюбленное место, полное тишины, трав и ветра, приносящего за собой аромат растущих рядом пионов.       Юный принц нашёл сестру задолго до того, как их пропажа могла бы озаботить служанок или вообще кого бы то ни было в замке. Помнится, из-под куда более плоского, нежели сейчас, корсета торчало светлое кружево, весьма изящное, на его вкус и так восхитительно сливающееся с её молочной кожей. Взгляд поднялся к ключицам, мазнул по полной груди и подобрался к губам. Он уже целовал сестру однажды. Кажется, совсем в другой жизни, но даже годы спустя помнил сбивчивые вздохи, помнил каждое движение. И сейчас она вновь рядом, теперь уже лишь для него.       На закате летнего дня, давно растворившегося в омуте памяти, время принадлежало только им. Принцесса так звонко смеялась, делила с братом спелые персики, а он, посреди летних сумерек, поперёк своей братской верности, воровал её первые поцелуи. Неумелые, совсем неловкие, невинные поцелуи оказались для него куда слаще любого сочного фрукта. Тогда они были лишь детьми, беспечными и ещё не связанными обязательствами. Хелейна не была государевой супругой, а Эймонд не был клятвопреступником.       Принц драконьей крови, Таргариен до самых костей, так отчаянно желавший сестру и яростно, но безуспешно когда-то бившийся с несговорчивым родителем за право ею обладать, наконец, получил своё.       В приступе грубоватой ласки он стиснул девичью шею и притянул ближе, врезаясь в её губы своими. Осознание непозволительной прежде роскоши полностью поглотило его, и оттого поцелуй вышел беспорядочным и мучительно долгим. Губы размыкались под натиском друг друга так ладно, так исступлённо, будто делали это всю жизнь.       Вышибленные из головы мысли свалились куда-то под ноги, туда же, куда с тихим шелестом соскользнуло скинутое сестрой платье. Он старался удержать небольшой контроль в поцелуе, прихватывая зубами мягкие губы, сминая и оттягивая заалевшую кожу. Объявшие шею пальцы поднялись выше, сомкнулись под линией челюсти, любовно оглаживая очертания её лица. Когда воздух совсем закончился, Эймонд всё же оборвал поцелуй, но только на мгновение, чтобы отступить на шаг, окончательно избавляясь от раздражающей одежды.       От холода в комнате его горячее дыхание превращалось в дымку, совсем как у дракона, а Хелейна покрывалась мурашками и стремилась прижаться ближе. Брать сестру на ледяном и пыльном столе казалось немыслимым, даже расточительным — он не станет проявлять к ней такого неуважения. Попытка оглянуться в поисках передвинутой им же постели не принесла успеха. Принесённая сестрой свеча давно потухла, а камина ещё никто не разжигал, и комната с наступлением ночи погрузилась в абсолютный мрак. Прижавшись своей кожей к её груди, он подхватил сестру под ягодицы, заставляя тонкие щиколотки сомкнуться на своей пояснице и почти вслепую сделал несколько шагов, опуская девушку на колкое шерстяное покрывало. Зажатая между постелью и тяжёлым телом брата Хелейна податливо выгибается навстречу, гладит спадающие с его плеч серебряными волнами волосы и вплетается в разметавшиеся пряди тонкими пальчиками.       Сколько ночей Эймонд провёл в одиночестве, во всех подробностях представляя свои поцелуи в выставленную шею, собственные руки на ней, повсюду, сжимающие в широких ладонях её грудь. Хелейна шепчет нечто едва различимое, но он ещё в своих мыслях не слышит ни единого слова, лишь прикрывает веки, молясь про себя, что её шёпот не просьба остановиться, ибо видят Боги, остановиться он уже точно не сможет. Сомнения рассыпаются, а вместе с ними расползается скоп мурашек, когда налившийся член скользит меж влажных бёдер. Эймонд нависает сверху, вжимается ещё ближе, растирая вязкую смазку, разводит её колени в стороны. Причин к отступлению больше нет, осталось лишь сильнее подмять под себя сестру и медленно войти одним движением.       Первый толчок раздаётся глухим хлопком о бёдра, кружит голову обоим сильнее дорнийского вина. В ней до одури влажно, так тесно. Поддавшись наваждению, он жадно хватается за талию. Хелейна жарко стонет, зовёт его по имени и впивается ногтями в бледные предплечья. Он двигается мягко, позволяя ей привыкнуть к своему телу и тихо мычит сквозь зубы.       В выстуженной комнате постепенно плавится воздух. Эмоции накатывают на принца тяжёлой лавиной, погребая под собой остатки холодной сдержанности, и он покоряется капризам плоти, проталкиваясь быстрее, набирая нужный ритм. Все движения теряют очертания, смазываются кожей о кожу, Хелейна ёрзает, трётся о его грудь, подстраиваясь под нетерпеливые толчки. Дышать под его весом сложнее, заполняющее чувство снизу накатывает горячими волнами, и ноги непроизвольно сжимаются над чужой поясницей. Жаркие поцелуи на раскрасневшихся девичьих губах превратились в укусы и обмены дыханиями. Каждый раз, когда Эймонд отводит бёдра, а затем входит вновь, на всю длину, её прерывистые вздохи сменяются стоном. Должно быть их уже слышно даже в Королевской Гавани.       Каменные своды замка, будто в укор, делают каждый раздающийся в полупустой спальне шорох в разы громче, призывая к приличию. Слепые стены не способны узреть целомудрие, догорающее в седьмом или уже восьмом пекле, им не видны и покрытые испариной бёдра, обвитые вокруг талии так тесно, что принцу приходится надавить ладонью и вновь раздвинуть её ноги, возвращая себе возможность двигаться. Пальцы сестры путаются в светлых прядях, натягивая их на затылке, царапают, тянут ещё ближе к изгибающемуся телу, не позволяя отстраниться. Готовый кончить в любой момент, Эймонд покорно тычется в её шею и низко стонет. Слишком жарко, слишком близко. Для них обоих сейчас всё — слишком.       Скомканная в кулаке простынь жалобно трещит, норовя разорваться, но пальцы вовремя бросают ткань, охватывая румяные щёки. Толчки в податливо раскинутые под ним бёдра становятся быстрее, настойчивее. Кожа сталкивается с влажными шлепками, и Эймонд склоняется ближе, хищно всматриваясь, как закатываются её лиловые глаза и раскрываются в звонких стонах губы. Он ловит каждую эмоцию.       — Посмотри на меня, — Хелейна распахивает ресницы, возвращая ему покорный, затуманенный взор. — Будь тихой, ладно?       Не сводя своего взгляда и цепких пальцев с лица, он несколько раз отодвигает бёдра, а затем заполняет её тело скользящими глубокими толчками. С тихим стоном девичье тело выгибается под ним, вновь стискивая горячими от трения ногами. Чтобы не шуметь, ей приходится прикусить его губу и крепче обхватить за плечи. Ноготки на его коже оставляют ссадины, заставляя зашипеть в поцелуй. Эймонд жмурится, вдавливает её в постель и замирает, позволяя секундную передышку. Когда к Хелейне возвращается способность дышать, а колени прекращают сдавливать его рёбра, ладони смыкаются под её дрожащей грудью. Он делает ещё несколько грубых толчков, затем отстраняется, изливаясь на девичий живот. Серебряное семя течёт по его лихорадочно сжимающемуся поверх члена кулаку, по её взмокшему телу и сочится между сжатых бёдер.       Слишком хорошо, чтобы оказаться реальностью.       Сердце гулко бьётся, стремясь проломить грудь, прикушенная губа немного распухла и ноет, исцарапанное плечо горит, но в голове так блаженно пусто. Эймонд со стоном утыкается лбом во вздымающуюся под собой грудь, стараясь отдышаться. Нежная кожа насквозь пропитана его запахом, такая же раскрасневшаяся, окроплённая его собственной порочностью.       Хелейна гладит брата, позволяя опереться на себя, подставляет под рассеянные поцелуи соленую от испарины шею. Жадная, отупляющая потребность обладать никак не проходит, пульсом колотит по черепу, заставляет выцеловывать золотистые созвездия веснушек на её плечах и почти молитвенно припадать губами к бьющейся под челюстью жилке.       Найдя силы отстраниться спустя несколько минут, растягивая затёкшие мышцы, Эймонд поднялся с постели, намереваясь подбросить дров в камин и подобрать с пола свою рубашку.       — Только не уходи сегодня из замка, мне тревожно за тебя, — тихий голос сестры сейчас кажется таким оглушительным.       Он мгновенно ловит обращённый к себе взгляд блестящих глаз. Огонь, пожирающий каминные угли, обдаёт комнату светом и тихим треском, обещая тёплую ночь. Эймонд становится коленями на постель, проминая под своим весом перину, складывает в руках рубашку. Все движения нарочито медленные, он совсем не желает прерывать близость, разводит её ноги для собственного удобства и целует чуть выше колена. Скомканная в руке рубашка проходится сначала по ещё чувствительным бёдрам, впитывая редкие молочные капли, затем он снова сворачивает ткань и обтирает её живот от стягивающего кожу семени. Простые действия отвлекают девушку, побуждая изнеженно выгибаться навстречу, а Эймонду дают время обдумать сказанное.       — Не уйду, — он наконец ответил, вновь бросил рубашку на пол и лёг позади Хелейны, крепко прижимаясь своей грудью к её спине.       Обнимая накрытую шерстяным покрывалом сестру, пожалуй даже слишком крепко, готовый провалиться в сон, единственное, на что он надеялся — не осознать утром, что всё это было лишь плодом его больного воображения.