Дворняга

На хате у Антона… странно. Дима думал, что у этого мажора будет какая-нибудь трёшка в стиле дорого-богато, со статуэтками на полочках и позолотой на плинтусах. А так — студия как студия, из украшений разве что маркерная доска и ярко-жёлтый стул у стеночки. И — Дима встаёт на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть верхнюю полку — цветы в вазе. Синие… как они называются-то? Гортензии? Дима не уверен, он из цветов только ромашку с розой знает. И поэтому тянется, чтобы лучше рассмотреть — какая-то девчонка в универе подарила, что ли? Руки почему-то дрожат — будто крадёт что-то, ë-моë! Это глупо, но «Блядь!» срывается с языка так же легко, как и ваза с полки. И так же быстро. Дима просто не успевает хоть что-то сделать, и по ушам бьёт «дзынь» — пол, оказывается, твёрдый. Дима смотрит на осколки, а кровь в висках морзянкой отстукивает: «Пиздец». Потому что пиздец и есть, причём полный. Антон ведь просил ничего не трогать. Просил подождать его, пока он съездит за костылями — свои Дима умудрился проебать во время концерта. Дима аккуратно наклоняется к осколкам, поднимает один из них с пола. Чувствует он себя примерно так же, как мусор посреди чистой чужой квартиры. От-вра-ти-тель-но. И всё равно, что об острый край он режется, а носки пропитывает холодная и противно-мокрая вода. Всё-рав-но. Дима чувствует себя так же, как тогда, в могиле со сломанной ногой. Или на концерте, когда он задержался явно чуть ли не до одиннадцати. Тогда было похуй, что в общагу его до утра не пустят. На всё было похуй. Антон, вообще-то, сам его сюда притащил, не спрашивал. И Дима до смешного чётко понимает, насколько он тут лишний. Ну конечно. Как он мог забыть? В доме у Антона он чужой. И это начинает чувствоваться почти физически. Кажется враждебным диван. Излучает злобу телевизор. Даже светло-синий календарь с котятами со стены словно осуждает его. Дима не может удержаться от тихой усмешки. У Димы дома такой беспорядок устраивали только племяшки — мелкие и поэтому бестолковые. Но самому Диме-то не пять лет и даже не восемь. «А ведёшь себя так же, как они», — шепчет на ухо голосом Антона подсознание. Дима трясёт головой и машет грязными, немытыми волосами. У Антона, вроде, есть собака, но она вряд ли сбрасывала вазы. Собаки — они ведь как племяшки, верно? Они всё портят, но их все любят. Просто за их милоту и безобидность, за безусловную любовь и послушание. И Дима для Антона, видимо, этакая замена пса. А чего, такой же безмозглый и дикий. Похуже, конечно, потому что не слушается, но зато в окно играть не полезет. Или собакам окно не интересно, и туда вылезают лишь дети? Одного племяша уже приходилось за ногу вытаскивать, спасибо. Дима не уверен, что не хочет повторить этот опыт. Хотя нет, не хочет, если так подумать. Дима бросает взгляд на жалюзи и решает — в окно он точно не выйдет. Олежа вот оттуда выпал, и чего? Ничем хорошим это не закончилось. Конспект порвали, Олежа исчез — не умер, рано ещё так думать! — а Дима оказался здесь. Его, как собаку с улицы, просто притащили, высушили и накормили. Хочется думать, что по своей воле он бы в квартиру Антона ни за что на свете не зашёл, но кому Дима врёт? Сам ведь тогда сдался на милость победителя и не мешал его странной суетливости. И все-таки — зачем? Зачем Антон притащил его, насквозь промокшего и пропащего, к себе домой? Зачем позволил отогреться и оставить в своей квартире следы грязи? Дима чувствует себя немытой дворнягой на чистом полу. В голове появляется мысль: «А что бы сделал Олежа?» — и изо рта вырывается слабый скулёж, почти вой. Дима неловко нагибается, чтобы собирать осколки, но тут даёт о себе знать нога. Он замирает и лишь думает — Олежа ведь так же разбился. Только после него осколки собирать не пришлось, сами растаяли в воздухе. И Дима снова чувствует себя каким-то ничейным — как питомец, которого выкинули на улицу. Входная дверь хлопает так громко, что на секунду оглушает. Или Диме так просто кажется? — Дмитрий? Он резко вскидывает голову и почему-то чувствует себя так, словно его поймали на горячем. Словно это стыдно. Ну конечно, Олежа бы не позволил вазе разбиться. Антон переводит взгляд с цветов на лицо Димы. И вдруг смотрит так, словно ему хуёво, а в глазах отражается: «Пиздец». Так же, как в глазах у Димы. И Дима вспоминает — эти же цветы он видел у креста, Олежа ещё сказал, типа, странные. И с Антоном они, вообще-то, дружили. Или вроде того, Дима в чужие дела носа не совал. Но дух этот проклятый постоянно как-то ненормально на этого мажора реагировал, то совсем по-фанатски выгораживая, то очень подозрительно замирая. А Антон зачем-то расчищал чужую могилу. Олежа ничего про их терки не рассказывал, но если это что-то личное… Блядь, естественно, это что-то личное, раз они оба в молчанку играли. И если так, то… реально пиздец. Календарь с котиками-то остался. А Антон вроде как больше по собакам. Нет, как бы, куча времени прошла, всё такое, Оля вот… да… Нет, про Олю лучше не думать. Совсем. Она классная, она крутая, и Дима её, конечно, любит. Но сейчас лучше о ней не думать — как минимум, пока не перестанет быть больно вспоминать о своём лучшем друге. Но Дима не может не думать об Олеже — и о том, как они вдвоём с Антоном его потеряли. Поэтому он совершенно честно говорит: — У меня друг умер, мне не до тебя, — и мысленно добавляет «Сорри нот сорри». — А ещё я вазу тебе разбил. Жалко. Красивая была. И если это не извинение, то Дима не знает, что ещё, блядь, сказать. «Прости» звучит глупо и по-идиотски, «Сорян» — вообще по-детски. Да и не привык Дима к этому, не выговорит же даже. Олежа вот всё понимал и так. А Антон лишь замирает и слегка качает головой — то ли не веря, то ли думая что. — Сочувствую, — выдаёт он наконец и пододвигается чуть ближе. Разводит руки в стороны, как идиотские игрушки-зазывалы перед магазинами. Говорит неуверенно. — Я могу помочь? И вот честно, в любое другое время Дима бы огрызнулся. Отшатнулся бы подальше и от чужих подачек, и от этой ненужной снисходительности, и от ёбаного Антона — он ведь даже после клинической смерти его послал, ха! Но Дима банально устал кусать каждую руку, которую к нему протягивали, даже если это рука помощи. Это не из-за Антона. Просто стоять на одной ноге не очень удобно. Просто без Олежи тоскливо и уныло, так что, чего уж там, даже Антон кажется не самым плохим вариантом. Чужая рука ложится на затылок и мягко толкает вперёд. Диму хватает лишь на слабое: «По-девчачьи же», прежде чем он падает вперёд, позволяя ладони сползти по волосам. — Вовсе нет, — почему-то спокойно возражает Антон, и сейчас как-то не хочется спорить. Ничего, если честно, не хочется. Дима утыкается лбом в чужое плечо и часто, мелко дрожит. Как уличный пёс, которого впервые в жизни погладили не против шерсти.