Шрамы

У Антона шрамов хватает. На плече в виде укуса, тонкой линией за правым ухом, на левом предплечье — его можно увидеть в солнечный день, если вытянуть руку в сторону света. На руке след от прививки, на коленке — от асфальта. Антон уверен, что по ним уже можно читать его судьбу, как по линиям на руке. Это — шрам любви, что пересекается со шрамом судьбы. Антон в предсказания не верит, но послушать чьё-то представление о его жизни было бы интересно. Как другой бы воспринял эти зарубки на память? Антон свои шрамы любит. Шрамы — доказательство, что он реальный человек, и за каждым из них — своя история. Вот этот — от зубов служебной собаки. Значит, не все служители закона будут молча и беспрекословно терпеть его, потому что он родился в нужной семье. Этот, на руке — он незаметен, пока не посмотришь под нужным углом в нужном освещении — след бурной молодости, о которой Антону нельзя забывать, хотя иногда и хочется. На левом ребре и за коленкой шрамы остались после аварии и операций, спасших ему жизнь и невольно изменивших её до неузнаваемости. Тогда было больно, но зато Антон привык, что раны зарастают не сразу. А за ухом, скорее всего, от неравнодушных граждан к Дипломатору. Тоже доказательство — что Антон не всегда приходил на всё готовое. Что сам он тоже на что-то годится. На левой ноге — от падения со сцены, когда пришлось спешно убегать от неожиданно расторопных ментов. Знак свыше, что Антон не идеальный. Иногда Антон разглядывает свои шрамы пристальнее, чем это обычно принято. Всматривается в едва ли не каждый квадратный сантиметр кожи, пытается понять — остался ли след? Можно ли посветить так, чтобы увидеть белые узоры? Раны Антон не любит, раны — это признак слабости, но шрамы — символ того, что с этой слабостью он справился. Знак того, что всё заросло и боль отступила, но была реальна. Трещины на безыдейно ровной коже, добавляющие чего-то своего. Антон свои шрамы любит. Но зато он буквально ненавидит блеклое блестящее нечто на груди у Дмитрия. Этот след своей ошибки Антон с радостью бы стёр из реальности и памяти — вместо этого остаётся лишь жадно и немного странно на него смотреть. Дмитрий в ответ скалит клыки, как плохо воспитанный пёс, и огрызается. Антон пока не сдаётся. Он не скажет Дмитрию, насколько порой его достаёт собственное бессилие и насколько порой хочется, чтобы всё это закончилось. От сквозного выстрела в голову, в конце концов, шрамов не остаётся. Вместо этого Антон отвечает на вопрос, почему он не может отвести взгляд от белëсого пятна на чужом теле. — Серьёзно? Дмитрий смотрит так, что становится стыдно. За ошибки. За слабость. За собственную отвратительную молодость. — Ты, типа, серьёзно так загоняешься из-за того, что когда-то давно ранил меня? Ранил? Шрамы не после каждой раны остаются. Шрамы — это серьёзно и навсегда. Их можно иногда убрать, но никогда нельзя избавиться от всех следов. Дмитрий вздыхает, словно общается с ребёнком. — Ну что же с тобой делать? Антон пожимает плечами. Знал бы — сказал, вот только сказать нечего. Договорился в своё время — и пусть Дмитрий смотрит с недоумением, Антон от своих слов не отказывается. А Дмитрий внезапно дёргает головой и довольно усмехается. — Знаешь, что? Я придумал! Дмитрий со всей силы бьёт кулаком по щеке. Антон отшатывается и видит в глазах напротив торжество и облегчение. — Теперь я тебя тоже ранил. Всё, мы квиты? Антон аккуратно касается лица краешками пальцев. Смотрит немного побито. — Хочешь, нож достану, чтобы точно можно было шрам оставить? Антон мотает головой — это не нужно. И с облегчением, почти нежностью, достаёт изо рта отколотый кусок зуба. Дмитрий слегка мотает головой. — Нет, ты всё-таки чокнутый, — говорит он то ли восхищенно, то ли удивленно.