А дуракам живется легче. Часть 1

      Мужчина насвистывал какую-то мелодию, пересчитывая заработанные купюры. Девочка, молчаливо смотревшая за этим действом, терпеливо стояла перед ним. Человеком, подобравшим ее с улицы. Давшим ей какой-никакой кров, еду и крышу над головой, когда никто другой и думать не хотел о брошенном всеми ребенке. Она касается своей ладошкой его подчиненного и тихо, но так требовательно произносит:       — Убей его, забери деньги и беги.       Человек с отрешенным выражением лица наставляет на своего главаря пистолет. Тот только успевает поднять взгляд, и оглушительный выстрел разрывает тишину. Голова с глухим ударом падает на стол. Рука его подчиненного дрожит, он будто просто даже и не понимает, что сам натворил, и смотрит на ребенка. С ужасом в глазах, будто прося ее остановиться. Но сам он безвольной куклой подходит к трупу. Берет пачку денег. И убегает… куда — сам не знает, ведь ребенок того ему так и не сказал…       Юко легко вздрагивает и жмурится, когда чужая рука ложится ей на голову. Когда кто-то гладит ее по макушке и сдавленно произносит, что она — большая молодец. Девочка не поднимала взгляд, чтобы понять, кто же это был. Держит руки при себе, сжимая в кулаки, и стоит на месте. Безжизненные глаза смотрели на грязные ботинки очередного человека. Затем кто-то хлопает ее по спине, кажется, собирается взять за руку, но одергивает себя от столь безрассудного поступка. И бросив что-то вроде «Иди рядом», уходит в сторону многочисленных переулков.       Она плетется за ним, все так же глядя на дорогу. На обувь, на грязные коричневые пятна внизу штанин, оставшихся как будто после брызг, и, поднимая взгляд, на руки. На дорогие часы, что шли вразрез с образом неряшливого человека, весь внешний вид которого буквально говорил о том, что подобную роскошь он никак не мог себе позволить.       — Значит, это тот самый ребенок? — она не смотрит на людей: лишь на обшарпанные стены, плесень и старые половицы. А затем — на пробежавшего грызуна, представлявшего собой достаточно крупную жирную крысу.       — Да, — сухо отвечает мужчина. — Сделает все, о чем ее попросят. Без запинок, без вопросов, без каких-либо уточнений, — он говорил достаточно спокойно, умалчивая о том, что именно благодаря нему эта малышка растеряла с ним всякое любопытство. Надежду на обретение семьи, свободы, лучшей жизни… маленькая Юко четко осознала, что на то есть привилегии лишь только у людей.       — Не лучше оставить ее у себя? Девчонка деньги может делать, так-то, — насмешливый голос явно говорил о том, что он и сам был бы рад ее забрать, но… — Нужно лишь следить за ее окружением, так?       — В этом и проблема. Ей все равно, кто отдаст приказ, — удрученно ответил мужчина, когда Юко все еще пыталась рассмотреть в темном угле крысу, совершенно не следя за сутью чужого разговора. — А ты что думаешь, парень? — в ответ последовала тишина.       — Он тоже у нас не особо разговорчивый, — глядя на подростка, ответил за него чуть более оживленный человек, переведя взгляд на того, кто собирался продать ему девчонку. — В чем же подвох? Она болеет? Может, аутист? Из-за чего ты не хочешь ее оставить у себя? Или дело только в том, что ей все равно, кого слушать? Боишься удара исподтишка? С каких это пор ты стал таким параноиком?       — А-а, отстань уже, — лениво бросил он. — Мне она просто ни к чему. Как и проблемы, связанные с чертовыми эсперами.       — Портовая мафия? — догадывается его собеседник.       — В том же числе.       Даже больше. Вероятно, в этом заключалась главная причина, да вот только сам он решил об этом умолчать. Конечно, кто станет держать у себя под боком одаренного? Так еще и со способностью, позволяющей одним касанием принудить человека к исполнению названного ей приказа, насколько бы абсурдно тот и не звучал. Узнав о существовании этого ребенка, тут может зашевелиться кто угодно. И мафия, вербующая всех сильных людей вне зависимости от степени их опасности для остальных, точно не станет исключением, и не обойдет девчонку стороной.       — Не лучше ли тогда просто продать ее им?       — И получить в лоб пулю? Нет, спасибо, — сразу возразил мужчина. — Жить еще не надоело.       — Тоже верно. А они… точно еще не просекли о ней?       — Стал бы я таскать ее тогда всюду за собой в попытке побыстрей кому-нибудь продать, а? — раздраженно спрашивает человек, понимая, откуда у него столько вопросов, но… от злобы то совершенно не избавило. — Говори уже, нужна она тебе или же нет, и не тяни время. Если не ты — я просто найду другого клиента. Или на крайний случай верну на рынок… — в этот момент девочка зашевелилась. Впервые подняла перепуганный взгляд на мужчин.       — О-о, кажется, ей пришлась не по душе твоя затея, — замечает незнакомец с легкой улыбкой.       «Конечно, какому идиоту понравится идея быть товаром, который могут продать как по частям, так и еще большим идиотам, чем они?..» — задается мыслью молодой наемник, все так же не озвучив ни одного из своих предположений вслух.       — И почему меня это должно волновать?.. — спрашивает он так спокойно… можно сказать, даже невозмутимо.       — Ты прав. Не должно. И знаешь… я, пожалуй, возьму ее. Что скажешь, наемничек? Хочешь себе напарницу или… лучше сказать, живое оружие?       — Я работаю один. Ребенок будет только мешаться под ногами, — твердо отвечает все же Сакуноске, отказываясь от такого «ценного подарка» со стороны информатора, что, в свою очередь, подбирал таланты, не найденные еще мафией, и наживался на них. Давал работу, связывал с заказчиками… перепродавал.       И именно с таким ублюдком связался когда-то Ода. В то время, когда еще не знал, как можно зарабатывать иначе. Не догадывался о своей ценности, и подписал первый контракт с ним на настолько несправедливых условиях, что сейчас, поднявшись вверх по карьерной лестнице, Сакуноске нередко задумывался уже о том, как бы убрать его. Но он все еще является его связующим лицом, и найти другое, что не вонзит нож в спину при удобном случае, прямо сейчас было затруднительно.       — Ясно. Что ж, я найду ей другое применение. Но для начала… эй, малышка, — позвал ее мужчина. — Не расскажешь мне подробнее о своей способности? Что ты еще умеешь? — она смотрела на него, но молчала, хотя немой явно не являлась. — Она понимает нас?       — Разумеется, просто говорить с тобой не хочет, — он посмеялся над своей же несмешной шуткой, которую не оценил ни один человек из присутствующих в доме. — Она открывает рот только когда использует способность. Все остальное время молчит, как партизан, что… к слову, может быть даже удобно.       — Хм-м, ты прав. В этом есть смысл. Так за сколько продаешь?

***

      Девочка шести лет водит палкой по земле. Рисует море, кривое солнце, какие-то галочки… которые, как вскоре дошло до Оды, скорее всего были просто птицами. Ее выкупили, периодически использовали для воровства или добычи информации, и… теперь эта детская физиономия слишком уж часто бросалась ему на глаза. Все время отрешенная, как будто неживая вовсе. И хотя Сакуноске то волновало мало, в некоторые моменты, дожидаясь информатора, либо же заказа или того, когда же он свяжет его с новым подрядчиком, парень просто со скуки наблюдал за дитем. А она, в свою очередь, либо считала муравьев, либо просто сидела в углу, подобно кукле, либо… калякала что-то на песке. Дуга за дугой. Семь кривых полосок над водой.       «Радуга?» — догадывается Сакуноске, убирая руки в карманы брюк, когда девочка, не обращая на него внимания, продолжала что-то рисовать. И он интересуется, сам даже не зная, для чего:       — Нравится рисовать? — Ода не ждал ответа. Она никогда никому не отвечала. Лишь исполняла. Слушала, кивала головой, и делала ровно то, что от нее потребуют.       И сейчас ничего не изменилось. Только она не кивнула ему. Не обернулась, и даже не попыталась оторваться от своего занятия, что, в общем-то, не было для него чем-то удивительным.       — Нравится, — он собирался уходить, и детский тихий голосок заставляет его снова обернуться к ней. Зеленые глаза малышки прожигают душу. Он на секунду теряется… а после, как ни в чем небывало, выдает короткое:       — Ясно, — и она вновь возвращается к рисованию. Он все еще несколько обескураженно смотрит ей в спину уже как некоторое время. А после, выдыхая, и думая, что это явно не его забота, возвращается к тому, для чего пришел изначально.       Разбирается с информатором. Уходит, снова задерживает взгляд на девочке. Возвращается к ней. Почему? Да, на самом деле, он сам того не понимал. Что-то не дает покоя. Это его напрягает, и в то же время… Сакуноске задает ей всего один вопрос. Жестокий вопрос:       — Нравится быть просто оружием? — она замирает всего на мгновение. Не то обдумывает его вопрос, не то, в целом, сначала не верит, что он был адресован ей. И от него. Казалось бы, в чем смысл? И какое ему вообще было дело?       — А тебе?.. — Юко поднимает голову. На его губах возникает усмешка.       — Вот оно что… — как будто понял. А она все еще смотрит на него. Без любопытства, но все с тем же едва заметным блеском. Блеском, говорящим самим за себя о том, что она все еще живет. — В отличие от тебя, я работаю сам на себя. И решаю сам, за что мне дальше браться, и как выживать.       — Тогда, наверное, тебе просто повезло быть человеком, — Юко даже не стала как-либо отстаивать свое мнение о том, что он был таким же оружием, как и она сама. Будто оно ничего не значило и вовсе.       — А тебе? — повторяет он ее вопрос.       — А мне — нет, — и снова последовала тишина. Девочка опускает взгляд на свои рисунки. На луну, кривые звездочки, ракету, флаг…       — Логично, — парень выдохнул, заведя руку к своей шее. Затем садится на пыльные ступеньки рядом с ней. Смотрит на ее макушку некоторое время, и спрашивает вновь: — Почему не отвечала раньше?       — А дуракам живется легче, — вот такого ответа он никак не ожидал. — Поэтому я притворяюсь дурой и молчу. Будто не умею говорить, — наемник удивился, искренне, при том даже теперь и сам не знал, что делать, что сказать и… следовало ли ему вообще ей что-то сейчас говорить. И потому он просто сложил согнутые руки на коленях, да сцепил их в замок. Ничего больше не спрашивал, и ни на что не отвечал. Но, собственно, и она не задавала ему никаких вопросов. Не обращала на него внимания, и дальше выводила что-то на песке, зачеркивая те рисунки, что почему-то ей пришлись не по душе…       Сакуноске некоторое время следил за ее движениями. За тем, как она рисовала. Как в некогда тусклом взгляде девочки снова загоралась жизнь, когда у нее получалось изобразить то, что она хотела, или же когда ей нравились те элементы, которые он, к примеру, разобрать не мог. Не то медведь, не то кошка, не то пес… или так и вовсе мышь. Залип всего на несколько минут, а после, выдохнув, просто поднялся и ушел. Без лишних слов. Без прощаний или чего-то в том же самом духе, потому что это было просто-напросто бессмысленно.

***

      А когда решил снова вернуться почти спустя полгода… то уже никого не было. Ни информатора, ни выкупленного им ребенка, ни самого дома. На его месте стояло лишь обугленное жилище с разбитыми окнами, выбитой дверью, желтой лентой и яркими свежими каракулями на самих стенах. Ода сжимает в руке блокнот для рисования. Молча смотрит на общую картину, делает несколько шагов к лестнице и чувствует, как чья-то рука ложится на его плечо.       — Не надо, парень, — голос узнается им практически в то же мгновение. Сакуноске оборачивается, ледяной взгляд впивается в мужчину, однажды нажившегося на продаже совсем маленькой девочки, и… одернув плечо, сдавленно спрашивает:       — Они живы?       — Я так не думаю, — качает головой. Видно, действительно, есть основания, чтобы полагать, что тех нет уже среди живых и ему бесполезно было что-то делать.       — Ясно… — так же тихо, немного безразлично отвечает ему наемник. — Тогда мне больше нечего тут делать.       «Наверное, тебе повезло быть просто человеком», — он сидел в тюремной камере. Смотрел на истерзанные стены, закрыв рот рукой, когда воспоминания о совсем маленькой девочке переплетались с его прошлым. О том, из какой ямы выбрался. Чего стоила на самом деле его свобода, и сколько же сил ушло на то, чтобы всему обучиться.       Выходить уже как-то особо не хотелось. В этом попросту не было никакого смысла. Наедине с самим собой Ода перечитывал по несколько раз библию, которую знал слово в слово, и иногда мог попросить у охраны что-нибудь другое. По сути, просто наглость позволяла ему поступать так, как он захочет. А уж последует его воле человек или же нет — к сожалению, зависело уже не от него. Большинство предпочитало просто послать его к черту. Кто-то боялся, кто-то, как обычно, брезговал и ненавидел, а кто-то… даже несмотря на то, что видел своими глазами убийство, вернулся к нему вновь.       Не с целью упрекнуть. А заключить сделку. Сакуноске терпеливо выслушал старика, выделяя саму суть. Волнуется за подчиненного, пытается выглядеть спокойно, а у самого в глазах пылала настолько очевидная неконтролируемая злость, что, казалось, он был готов мечом выбивать из него правду. А в том, что тот мужчина мечник, парень и не сомневался. Банально, потому что влез с ним уже однажды в драку. И хотя при Фукудзаве не было оружия, стойка и движения сами за себя рассказали Оде о его навыках в бою.       «Да что она знала о везении…» — вот Ода видел, кому повезло на самом деле. Этот человек, вечно следующий своим принципам, на полном серьезе собирался наплевать на них и нарушить закон ради какого-то мальчишки. Выпустить Сакуноске из тюрьмы, если тот даст информацию и расскажет о местах, где могли держать его подопечного.       Не то, чтобы это могло его как-то подкупить. Захочет выбраться — Ода всегда выберется, и силой пробьет себе путь к выходу. Может, кого-нибудь убьет. Может, просто вырубит, а после некоторое время просто не будет принимать заказы, и через месяц-другой вновь возьмется за работу. Или… может, найдет наконец то, что будет ему просто по душе?..