А дуракам живется легче. Часть 2

      «Или жизнь просто затянет меня в новое болото», — и, самое главное, не то, чтобы он вообще был даже против. Парень сидел в баре, на своем привычном месте возле стойки, и почесал за ухом пятнистого кота, запрыгнувшего внезапно к нему на коленки. Тихое ласковое мурлыканье отдавалось вибрацией на кончиках пальцев, успокаивало и заставляло сосредоточиться на чем-нибудь еще. Даже создавалось ощущение, будто кот просто пришел для того, чтобы забрать с собой все тяжелые мысли Сакуноске. Насчет вечера, насчет работы и… наверное, всей его жизни в целом.       — О-о, да наш Мастер сегодня прямо-таки разошелся в ласках, — замечает Дазай, с легкой улыбкой посмотрев на местного любимца персонала и покорителя сердец всех посетителей. — Интересно, причиной тому служит весна или же сам факт того, что ты просто хороший человек? Впрочем, нет. Я в этом сомневаюсь, — сам спросил, и сам ответил сразу же на свой вопрос. — Ведь если дело все же в том, что ты хороший человек… думаю, мы навряд ли смогли бы с ним поладить, — парень протягивает свою руку, наблюдая за котом, что сам потянулся к нему головой и потерся о перебинтованные пальцы все с теми же вибрирующими звуками.       И впрямь, отлично успокаивает. Осаму даже начал понимать, отчего же люди заводят себе домой любимцев, и… оказывается, дело не только в их желании чувствовать над кем-то свое превосходство, да заставлять себя думать о том, что дома их кто-то еще ждет. Но животное остается всего-навсего животным… огромным комком меха, что в лучшем случае признает лишь только своего хозяина.       «Как, например, Акутагава», — ловит он себя на мысли и губы сами собой растянулись в жутковатой улыбке. Сегодня Дазай снова преподал ему ценный урок. Немного поиграл на его высокомерии, дал пощечину, сбросил жалкое подобие короны и… присев перед скрючившимся от боли учеником, небрежно потрепал его по голове.       Как при дрессировке. Ударив кнутом в воспитательных целях, а затем протянув пряник за старания. Мгновение — и наивный ребенок, с которого Осаму периодически сбивает спесь, вновь смотрит на него глазами самого преданного щеночка на планете. Никакого чувства собственного достоинства… никакой воли, никаких попыток вырваться за рамки «мнения Дазая». Может, именно поэтому он и не думает о том, чтобы всерьез заняться им? Просто стало скучно. Сломанные игрушки его интересовали мало, но тем не менее… порой даже они могли вывести его из строя своими крайне безрассудными, но поистине восхитительными выходками. Ну, либо же настолько постыдными, что ему хотелось просто скорее вскрыться от позора.       Неплохая смерть, даже вроде как кажется эстетичной, но… проблема заключалась в том, что истекать кровью он будет некоторое время. А время — это боль. Последнюю Дазай ненавидел до такой степени, что… можно сказать, даже находясь на волоске от желанной смерти, он отказывался от нее, только представив то, как будет корчиться от боли подобно жалкому червю.       — Может, он просто видит в тебе свет? — Дазай неловко замолчал. Слишком подозрительно уставился на друга, будто пытаясь уловить в его лице хоть что-то, что бы походило на сарказм. Но нет, Ода был серьезен.       — Не смешно, Одасаку, — он обреченно выдохнул при осознании того, что его друг и не пытался на самом деле над ним подшутить. — Послушай лучше вот что! — воскликнул он, вдруг откинувшись спиной назад, при этом держась за край барного стула перед собой и вытянув немного ноги, тем самым сохраняя равновесие, чтобы не свалиться на пол.       В большинстве случаев у него это получалось. В меньшинстве — приходилось волноваться за сохранность шеи Дазая, что валился на пол, переворачиваясь через себя, и обязательно ударяясь о что-нибудь эдакое, в результате чего как-то раз Ода даже пригрозил ему больницей. Осаму помолчал, затем посмеялся, а успокоившись, склонил голову вбок и в своей игривой манере произнес: «Ну, если тебе все равно на их жизни, то Бога ради, Одасаку!».       — Говорят, что жизнь — штука довольно-таки горькая. И что некоторые… едят слишком уж много сахара для того, чтобы создать видимость, будто от этого она станет хотя бы малость слаще, — парень интересовался, что думает об этом Ода, при этом не задавая такового наводящего вопроса. И парню, в свою очередь, было достаточно лишь его взгляда, чтобы понять, что именно тот от него хочет.       — Ну да… а еще говорят, что дуракам живется легче, — поставив пустой стакан, Сакуноске едва заметно усмехнулся. Выражение лица Дазая сменилось с загадочного на удивленное. А после он просто засмеялся. По-детски. Немного горько, но… лишь Ода мог это в полной мере осознать. Осаму был совсем как тот ребенок… притворялся порой наивным дураком, чтобы больше взаимодействовать с миром и сосуществовать с ним через свои многочисленные колкости и шутки. Чтобы притворяться веселым человеком, а не ходить за кем-нибудь хвостом подобно ожившему трупу… задающемуся вопросом о том, а зачем же до сих пор живет.       — Как точно, Одасаку! Не расскажешь, кто поделился с тобой такой великой мудростью? — а еще он сразу понял, что это не было словами Сакуноске. И что, вероятнее всего, он просто услышал ее от кого-то… и прямо сейчас этот невыносимый подросток смотрел на него так, будто ожидал услышать очередную крутую историю, но… он молчал. И улыбка Дазая пропадает с лица, когда он осознает, что поднял тему, которую не следовало затрагивать вообще. — Или нет. Каждый имеет право на свои секреты.       — Спасибо, Дазай, — и парень вздохнул с облегченной улыбкой. Настолько естественной, невзрачной… настоящей. И Осаму улыбнулся ему в ответ, наклоняя голову в бок.       — Вместо этого, скажи… ты не думал еще о том, чтобы забрать этого кота к себе домой? По-моему, вы неплохо ладите, — заметил парень, обратив внимание на Мастера, что уже свернулся калачиком и мирно спал на ногах у Сакуноске.       — Что? Само собой, нет. У меня не будет времени на то, чтобы ухаживать за ним, — как-то слишком очевидно отвечает Ода, попросту боясь брать на себя ответственность за живое существо… и Дазай, как ни странно, прекрасно это понимал. В отличие от его принципов, следуя которым, Сакуноске, обладая превосходными навыками убийцы и работая на портовую мафию, не убил еще ни одного человека…

***

      «У меня нет времени, чтобы ухаживать», «Ребенок будет только мешаться под ногами», «Я не хочу брать ответственность за чужие жизни», — Ода попросту думал, что ему это и не позволительно. Тот, кто полжизни являлся палачом, не может ни писать книги о людях, жизни которых оборвал, ни брать на себя ответственность за их сохранность. Не то, чтобы он думал, что не справится. Не то, чтобы не думал и о том, что сможет искупить вину за прошлое, помогая слабым и протягивая им руку почти так же, как Дазай. Ведь что он может дать? Жизнь в портовой мафии? А не значило ли это то, что он добровольно утащит человека в ту же яму, из которой никогда не выберется сам? И кому же тогда станет лучше? Станет ли вообще? Сможет ли Ода, работая в портовой мафии, оставаться хорошим человеком? А хороший ли он человек?..       Сакуноске застывает в нерешительности. Впервые за долгое время он не может поступить так, как будет правильно. Не может протянуть руку, не может сказать лишнего слова или же просто пройти мимо, как поступил бы любой его коллега по работе. Он молчит, глядя на совсем маленькую девочку. На ее длинные сальные запутанные волосы. На исхудавшие костлявые руки и ноги. На ее мешковатую длинную футболку, что висела не то платьем, не то просто какой-то грязной тряпкой, закрывающей большую часть тела. И она медленно поднимает голову. Узнает его так же, как и он. И от ее блеклого взгляда у него дрожит душа, что-то ломается, и Ода невольно делает к ней первый шаг.       — Не надо, — два слова. Он останавливается, когда девочка утыкается головой в скрещенные на согнутых коленках руки. — Не протягивай мне руку. Не делай того, о чем пожалеешь… — с ее стороны слышится первый всхлип. Она кусает потрескавшиеся губы, борясь с собственным желанием просто схватить его и приказать вытащить. — Ведь… любой, кто возьмет меня под свое крыло, вскоре умрет. Ты был тогда прав. Я — оружие. Ужасное оружие. Только мешаюсь под ногами…       — Ты человек, а не оружие, — говорит сдавленно, будто через силу. Заставляет себя сделать еще несколько шагов, чтобы присесть рядом с ней и взять девочку за плечи. Она вздрагивает, пытается вырваться… не долго. Будто напоказ, а то и вовсе на самом деле не желая отстраняться, как, в свое время, делал близкий ему друг.       — Хватит! Не трогай меня! Ты же знаешь, почему нельзя! — и она кричит. В истерике, боится сказать что-то не то, когда он касается ее кожи, и прикусывает губу до крови, в результате чего вместо слов донесся только писк. — Прошу… ты же все знаешь… — она дрожит в его объятиях. И разрыдалась, сжимая в руках воротник его пальто. Ревет, уткнувшись ему в грудь, будто моля забрать из этого кошмара. Куда угодно. Пусть даже на тот свет… — Не отпускай… — и шепчет ему свое самое сокровенное желание. Из-за страха смерти, из-за одиночества… из-за своей жизни, в которой ее вечно использовали. Заставляли отдавать жестокие приказы, наживаясь до тех самых пор, пока о ней не прознает кто-нибудь еще. Убьет очередного хозяина малышки, заберет к себе… и так по кругу. — Лучше убей.       — Я не убиваю детей, — с ее губ на этой фразе слетел нервный смешок. Она прекрасно знала, что он лжет. И что этот наемник убил слишком многих, чтобы с уверенностью говорить ей такие вещи.       — А что ты теперь с ними делаешь?.. — яд в ее голосе невозможно было не заметить. Как и полное безразличие к тому, кого же он убил, и что вообще делал. Даже если окажется, что парень за все эти пять лет избавился более, чем от тысячи человек, она не поведет и бровью. — Кто ты вообще такой? — девчонка шмыгает носом. Отстраняется, смотрит на него своими покрасневшими от слез глазами. Хмуро, серьезно… даже слишком серьезно для ребенка одиннадцати лет.       — Я Ода, — отвечает он, проигнорировав первый вопрос. Да еще и так заученно, словно по десять раз на дню представлялся другим людям, если и того не больше. — Простой рабочий из Портовой Мафии, — ее губы растянулись в подобии усмешки.       — Больше не свободный человек? — шепчет она, слегка склонив голову набок.       — Больше — нет, — но его серьезный ответ выбивает ее из колеи. Парень берет ребенка на руки, а она, настолько пораженная его ответом, даже забывает о том, что собиралась вырываться. — И никогда им не был, — и последующие слова заставляют ее задуматься о чем-то более глубоком, пока парень нес ее по грязным переулкам. Зачем, куда и почему — она уже не спрашивала. Лишь обхватила его шею обеими руками, уткнувшись лицом в плечо, и молчала… долго молчала, решившись просто довериться ему. Даже если потом окажется, что он ничем не лучше остальных. Даже если по ее вине его убьют, и она продолжит работать на чудовищ, что… по сути, мало чем отличались от нее самой.       — Меня зовут Цушима Юко. Мне одиннадцать лет. И я… эспер, — представилась она. Впервые за всю жизнь, что провела в трущобах среди воров, убийц, бандитов и прочего сброда, захороненного обществом. — Касаясь людей голыми руками, я могу подчинить их своей воле и заставить выполнить любой приказ, — шепчет девочка так тихо, будто ей до сих пор было страшно в этом признаваться. — Ты уверен, что хочешь забрать меня с собой?       — И не передумаю, — всего три слова, но они вновь заставляют ее плакать. — Ты начнешь новую жизнь. Будешь жить в доме, ходить в школу, общаться с новыми друзьями… — перечислял он до тех пор, пока с губ малышки не слетел тихий смешок.       — Больше похоже на сказку, — отвечает она, прекрасно зная о том, что таких чудес просто не бывает. — Но… спасибо, — и даже так, ей все равно хотелось просто верить. Думать, что это реально, и что ей действительно позволят жить, как человеку…

***

      Следующий вечер, как и любой другой после работы, они проводят в том же самом баре. Ода заказывает вместо виски сок со льдом, совсем как Анго. Мастер крутится возле ног Дазая, оставляя на его брюках свою шерсть, а последний, на удивление, не жалуясь и не обращая на того даже и крупицы своего внимания, изумленно смотрит на своего единственного друга. Будто его подменили. Будто Сакуноске — это не Сакуноске, а какой-то другой человек, что успешно загримировался под его коллегу, чтобы только выставить требования своей организации Осаму. И заставить того не то подчиниться, не то помочь провернуть очередное дельце, марать руки об которое не захочется ни одному уважающему себя мафиози.       — Не знал, что ты больше не пьешь, — он бы проигнорировал это. Честно, промолчал бы, не будь его любопытство таким сильным, что хотелось узнать все напрямую. Лично со слов Оды, а не ходя опять окольными путями только для того, чтобы воссоздать цельную картину происходящего с ним в своей голове. — Произошло что-то хорошее?       — Дазай, как думаешь… — повисла короткая пауза. Подросток все так же изумленно смотрит на своего друга, а парень осторожно продолжает: — Из меня выйдет хороший опекун?       — Чего?.. — лицо, которое скривил Осаму, надо было просто видеть. С удивленного и широко распахнутыми глазами на скептичное, с изогнутой бровью и видом: «Ты сейчас серьезно? Что это за чушь?!». — Ты… завел ребенка? Ты?       — Это так плохо? — сейчас серьезность Сакуноске не казалась ему такой смешной, как раньше, когда парень еще подолгу подтрунивал его, шутил и, например, заставлял делать то, из-за чего потом в последствии они страдали оба.       — Да нет… — просто Дазай никак не ожидал такого поворота, пока не вспомнил о том, как после его первого пребывания в доме столь серьезной морды, услышал от него: «Кажется, теперь я полностью готов к отцовству». И то лишь из-за того, что Осаму вел себя подобно невыносимому ребенку. — Это как-то связано со мной? — впервые его вопрос, казалось, прозвучал неловко. Тихо, словно… парень просто до сих пор не мог в это поверить. Но Ода качает головой, а он облегченно выдыхает. — Что ж… — покрутив напиток в своей руке, Осаму заставил себя улыбнуться. — Тогда, говоря строго между нами, опекун из тебя выйдет довольно сносный. Терпимый. Не такой плохой, каким может показаться, — он немного хмурится. — Но нудный. И твоя каша с комочками — самое отвратительное яство, которое я когда-либо пробовал! — Дазай даже высунул язык будто в подтверждение своих же слов.       — Значит, кашу предлагать не буду, — но он все равно воспринял его слова слишком буквально. Серьезно. И это заставило Осаму тихо прыснуть со смеху.       — И твой карри слишком острый. Ну? Чего ты ждешь? Записывай-записывай, у меня претензий еще много. Все так сразу ты и не запомнишь, — махает рукой мафиози, подперев щеку кулаком за стойкой. — А если серьезно, где ты подобрал ребенка? Неужели, девушку себе нашел? — Ода кашлянул в кулак… видимо, никого он себе не нашел. Что ж, оно и не удивительно, учитывая твердолобость этого парня и его недалекость во всем, что касалось отношений. — Значит, нет. Тогда…       — Просто наткнулся на нее в трущобах, Дазай. Ничего такого, — просто подобрал ребенка из трущоб… не котенка, ни щеночка, а настоящего, черт возьми, маленького человека, хлопот за которым будет больше, чем от того же самого пушистого животного!       — Ладно… ничего такого — значит, ничего такого. Забудь, что я тебе сказал, — Осаму устало вздыхает с пониманием того, что спорить с ним будет просто бесполезно, да и смысла, так-то, в этом тоже никакого не было. — Одасаку… из тебя выйдет хороший опекун.