бессонница

      Томиока Гию. Столп, чей клинок дал трещину еще до решающей схватки. Слабак, который до сих пор жив лишь благодаря жертве близкого друга. Томиока Гию. Мечник, что мешался под ногами своих товарищей и лишился руки. То-ми-о-ка Ги-ю. Юноша, потерявший сестру, друзей и самого себя.       Эти мысли денно и нощно не оставляли Томиоку, хотя он и принял решение отсечь от себя прошлое, позволить ему рассеяться по ветру вместе с состриженными волосами цвета воронового крыла. Отравляющие разум мысли не исчезают, потому что ты так решил. От них не всегда получается избавиться спустя месяц, год, десятки лет. Нужно время, чтобы полностью излечить душу от яда мыслей. А у Гию его нет. По подсчетам бывшего столпа, после пробуждения метки ему оставалось жить лишь четыре года, и один из них уже подходил к концу. Время – непозволительная роскошь.       За окном шел снег. Была темная ночь, и серебристые снежинки кружились в танце под луной. Холодный ветер подбрасывал их безжизненные тельца, ненароком занося их в окно Гию, который наблюдал за ними безднами своих глаз. Одна из беззащитных снежинок приземлилась ему на ладонь и тут же начала таять, отчего на коже осталась полупрозрачная ледяная слеза. Он стер ее рукавом накинутого хаори.       Три года до двадцати пяти лет, и до чего же насыщенная выдалась жизнь. Вот только был ли он когда-то счастлив, вспомнить не получалось. Но жить дальше как-то надо было. Ему не хотелось печалить известиями о своем самоубийстве добродушного Танджиро, который так ослепительно улыбался, едва завидев его. Не хотелось расстраивать внимательную Недзуко, за которую он когда-то поручился собственной головой. Да и не хотелось представлять опустошенное утратами лицо Санеми, наконец-то ставшего ему кем-то вроде друга.       – Тц, – только и произнес он в ответ роящимся и жужжащим мыслям.       Лежа в темной комнате, он смотрел в потолок и не мог уснуть. Бессонница, жадно облизываясь, протягивала к нему свои когти, запускала их под ребра, не задевая при этом бледную кожу, покрытую мурашками от холода. Стыдно признаться, но бывший столп воды часто мерз в ту зиму, даже укутавшись в плотное пуховое одеяло. Тело постоянно было напряжено, будто перед приближающимся боем, и это только усугубляло ситуацию. Под его глазами уже начинали вырисовываться темные круги, которые, благо, никто не видел.       – Эй, – изо рта вырвалось полупрозрачное облачко пара, – эй, Сабито.       Слова повисли в воздухе. Казалось, Гию находился в ином измерении, в мире абсолютной тишины, где каждое его слово грубо рвало ткань мироздания. Но сердце не выдерживало этой гнетущей тишины.       – Сабито, интересно, как ты там? – он вспомнил его глаза. Один их взгляд, казалось, обволакивал теплом, успокаивал, как лавандовый чай, который им однажды удалось попробовать. Когда Томиока попытался представить в памяти лицо Сабито, губы предательски задрожали, а нежную кожу лица обожгла слеза. Как он улыбался? На какой щеке у него был шрам? И как вообще звучал его голос?       «Не переживай, Гию, если что-то пойдет не так, я тебе помогу, слышишь? Нас с тобой никакие демоны не одолеют». Как же звучал его смех? Он ведь засмеялся после этих слов?       – Сабит-то…Может быть, для меня это конец? Может, мне уже пора туда, к тебе, к сестрёнке?       Тишина.       – Знаешь, и все-таки, я по вам очень скучаю, – по щеке соскользнула еще одна слеза, взгляд при этом не выражал ничего. – Простите меня…       Ответа снова не последовало. Либо же Томиока Гию просто-напросто был не способен услышать его. Бывший столп поплотнее завернулся в теплое одеяло и повернулся набок, шмыгнув носом и вытирая с лица быстро остывшие слезы. Скоро комната медленно погрузилась во тьму.              Ворон, прилетевший с посланием, вырвал Томиоку из полупрозрачного сна. Юноша сам не помнил, как ему удалось так резво вскочить с кровати, едва он услышал принесенную весть. Он не помнил, как наскоро оделся и собрал вещи, хотя с одной рукой даже такие простые действия вызывали множество трудностей. Теперь мысли в голове, как на зло, молчали, полностью уступив контроль над Томиокой Гию зерну тревоги, зародившемуся не в области груди, как обычно говорят, но в опустевшем желудке. Оно пустило ростки внутри его тела, прочно оплело легкие, сердце, которое билось так гулко, словно пыталось сорвать с себя оковы новорожденного чувства. Казалось, что ветви переживаний добрались и до конечностей, сковав движения. На шее словно застыли чьи-то руки, давящие так, что становилось тяжело дышать, но задохнуться было невозможно.       – Отправляйся обратно, – сказал Гию ворону, – и передай, что я немедленно выдвигаюсь.       – Но, Томиока-сан, – ворон взмахнул крыльями, не сдвинувшись с места.       - Что?       – Томиока-сан знает, что ночью в эту пору морозы так суровы, что можно замерзнуть насмерть?       – Знает, – бесцветным голосом парировал юноша.       – Подождите, кар, до утра, кар-кар.       – Некогда ждать, – Гию уже натягивал на себя любимое хаори. – Сколько до рассвета? Часов пять, не меньше?       – Приблизительно, четыре с половиной часа, Томиока-сан.       Гию застыл, упершись взглядом в ворона, но затем устало выдохнул.       – Если дождешься рассвета здесь, сможешь доставить послание быстрее, чем я доберусь до места?       – Смогу, Томиока-сан, но, кар-р-р, на улице правда холодно, – ворон поежился, затем оглянулся и понял: Томиока уже ушел.              Ворон уз не соврал: на улице и правда было холодно, однако Гию решительно отказывался думать об этом. В конце концов, если он пережил битву с Кибуцуджи Мудзаном, то схватку с пронзающим холодом и снегом бывший столп воды-то точно переживет.       Первый час им двигала пустившая ростки тревога и непоколебимая, как стремительное течение горного ручья, воля. На второй час пальцы на его единственной ладони начали болеть от холода. Гию пытался отогреть руку, спрятав ее в рукавах, однако это никоим образом не повлияло на ситуацию. Он чувствовал, как намокшие от снега ноги начали неметь, с каждым шагом пронзая тело иглами боли, пока ледяной ветер беспощадно терзал его глаза, нос, уши и щеки. И правда холодно. Но Томиока Гию не был намерен сдаваться: он должен доказать хотя бы самому себе, что он чего-то стоит.       Такая морозная боль была для него новой: боль, к которой привык Томиока, скорее обжигала тело, заставляла кровь кипеть, а раны - гореть огнем. Он прекрасно сносил этот вид боли. Но не тот, что сковывал движения, мешал дышать и, в отличие от той, другой, боли, не отступал со временем, а лишь становился сильнее.       Гию и сам не заметил, в какой момент силуэты деревьев начали плыть перед глазами, а ноги перестали слушаться. Он рухнул на землю, уткнувшись носом, который тоже пронзали ледяные иглы, прямиком в снег.       – Вставай, вставай, болван, – прошипел он с легким надрывом в голосе. – Вставай сейчас же. Давай. Поднимись. Двигайся. Дви-гай-ся!       Бывший столп уперся ладонью в снег, с ужасом осознавая, что уже практически ее не чувствует. Взгляд против воли метнулся к тонувшим в снегу пальцам. Когда Гию увидел их, воздух выбило из легких: краснота и отеки. Не хватало еще остаться без второй руки. Он попытался подняться, но ноги предательски задрожали, и Гию вновь рухнул в снег. Силы медленно покидали тело, пока он раз за разом пытался оторваться от земли. Наконец, он замер и оставил попытки подняться, лишь развернулся на спину и посмотрел на звезды и раскинувшиеся над головой ветви деревьев. Они растекались по горизонту, смешиваясь с темно-синим небом и превращаясь в одно смазанное пятно.       – Неужели это конец, – рассмеялся Гию. Никто не услышит его. Никто ему не ответит. – Сестрица, Сабито, вы уже заждались, да? – равнодушный смешок снова слетел с его губ. – Ну и бесславная же смерть, – его голос стих.              Когда Томиока уже почти закрыл глаза, а небо, звезды и деревья окончательно слились в одно темное пятно, что-то изменилось. Мир словно пришел в движение, вернулись звуки и чувства, но они все еще оставались слабыми, почти неуловимыми, как ослабевшее дыхание юноши.       – Господин, вы в порядке? – Раздался чей-то обеспокоенный голос, словно издалека, словно его и говорящего разделяла толща воды. Кому-то нужна помощь?       – Что с вами случилось? Почему вы тут один? Вы можете сами подняться? – не унимался трепет.       Может, ему все это мерещится?       Чьи-то пальцы сомкнулись на его теле. Не мерещится. Перед глазами мелькнуло чье-то лицо. Но первое, что увидел Гию– это волосы. Такого же цвета, как у Сабито. Красивые.       – Са-би-то? – звук получился тише, чем он ожидал.       Но Сабито не мог так цепляться за его тело. Сабито вообще не мог коснуться его. Сабито давно уже развеяли по ветру.       Мир вокруг померк, звезды на небе погасли, в нос Гию ударил запах хвои и последнее, что отпечаталось в его ускользающем сознании был нежный шорох: «Держитесь, пожалуйста, не умирайте».       Не умру.