презрение

      Комнату заливал хор нежных женских голосов. Они практически щебетали, пытаясь угодить состоятельному гостю. Откуда у него были деньги, чтобы собрать практически всех красавиц заведения в одной комнате, никто не знал. Однако девушки не вчера родились и успели впитать в себя учение хозяйки: тому, кто приносит столько прибыли, угождать надо во всем. Даже если он предложит за деньги лечь с ним. Юные красавицы были готовы беспрекословно выполнять все, о чем он попросит. Вот только большую часть времени гость почему-то молчал, пиля их опустошенным взглядом. Никого из девушек это не смущало, они лишь щебетали, готовые перегрызть друг другу глотки, как только он переступит порог и растворится в ночи.       Пока они облепили его со всех сторон, словно муравьи упавший на землю сладкий персик, Ватанабэ Юкико – Юки, как прозвали ее в заведении за белоснежную кожу – сидела немного поодаль, с отвращением глядя на фальшивые улыбки гейш и на гостя. Юкико не могла определить, что же в ситуации ее раздражает больше: необходимость пресмыкаться перед мужчинами, потому что увязшие в долгах родители когда-то избавились от нее; другие девушки, которые продавали себя так искусно, даже будучи менее красивыми, чем она, или же сам гость. Все в его облике казалось Юкико каким-то неприятным, если не сказать омерзительным: необычный светлый, почти белый, цвет волос, из-за которого, казалось, гейши вот-вот начнут его облизывать, лишь бы только он обратил на них внимание, выкупил и наделал им кучу светловолосых детишек; его шрамы на лице и на выглядывающих из-под кимоно участках тела; недостающие на руке пальцы. Никто не знал, что с ним произошло, да никто и не решился бы спросить. Пока он несет деньги – можно и потерпеть, думали красавицы, для которых внешность негласно была на первом месте после прибыли. Но Ватанабэ Юки плохо умела скрывать вырисовывавшуюся на лице неприязнь, из-за чего ее часто наказывали. Поэтому она старалась каждую секунду одергивать себя и натягивать на лицо маску нескрываемого обожания и интереса, пока в душе ей хотелось собственными руками и ногами вытолкать этого неотесанного гостя за дверь и крикнуть напоследок, чтобы никогда не возвращался. При этой мысли ее губы содрогались, и на лице появлялась тень удовольствия.       – Шинадзугава-сама, желаете ли вы увидеть танец или, может быть, сыграть вам на сямисэне?       – Шинадзугава-сама, может, подлить Вам еще сакэ?       – Шинадзугава-сама…       Юкико показалось, что его лицо дрогнуло от раздражения, которое он тут же подавил. Тем не менее, он тут же перебил поток вопрошающих, приторно сладких голосов:       – Просил же называть меня просто Шинадзугава-сан.       – Но Шинадзугава-сама-а-а, – обиженно и немного капризно застонали девушки.       – Шинадзугава-сан.              Шинадзугава Санеми уже сбился со счету, в который раз он мысленно проклял Тенгена, который посоветовал ему такой способ отвлечься от своих печалей и хорошо провести время. «Почему бы тебе самому не пойти к своим гейшам?» – проворчал он. «Ну-у, Санеми-сан, ты же сам прекрасно знаешь, у меня уже есть три жены», – ребячески парировал Тенген, делая вид, что не заметил колкого намека в словах Санеми.       Поначалу Санеми и правда считал это абсолютной глупостью: жена-гейша или, что еще хуже, проститутка ему не нужна, а слушать девчачье жужжание над ухом ему не хотелось. Однако прошло некоторое время, и он с ужасом понял, что не находит себе места: сражаться больше не с кем, заботиться тоже не о ком. У него не осталось ни семьи, ни дела, ни цели. Он мог только продолжать оттачивать удары катаной, хотя смысла в этом было мало: вряд ли найдется мечник, который решится бросить ему вызов. Тем не менее, он все равно продолжал тренироваться, чтобы просто ни о чем не думать. Клан Убуяшики великодушно предложил им с Гию обеспечение до самой смерти, а жить им оставалось не так уж долго, поэтому о проблемах с деньгами Санеми забыл напрочь. Только рубил воздух клинком и рубил, пока не выдыхался и не падал, неспособный и пальцем пошевелить. Иногда, когда Гию заглядывал к нему, они сражались, как в старые-добрые. С наступлением зимы, однако, тренироваться стало сложнее: Томиока почти перестал навещать его, спрятавшись в своем доме, словно улитка в раковине, из-за неестественного холода долго находиться на улице Санеми не мог, да и дурацкий снег напоминал ему о младшем брате, который родился в один из таких же морозных дней.       Поэтому мысль посетить один из чайных домов, в которые его так настойчиво заманивал Тенген, в тот день пришла каким-то естественным, текучим образом. Во-первых, что могло пойти не так? У Санеми была неограниченная сумма денег, с которой все равно надо было что-то делать, а потасовкам с какими-нибудь местными тюфяками он будет только рад. Во-вторых, вдруг все окажется не так плохо? В конце концов, человеку нужно иногда общаться с другими людьми.       Все пошло не так уже в тот момент, когда Шинадзугава Санеми переступил порог заведения. Хозяйка спросила у него, какую из ее девочек он предпочтет, на что тот растерялся и заявил:       – Давайте всех.       В этот момент у хозяйки алчно загорелись глаза, и она расплылась в сладенькой улыбке, какими теперь его одаривали «ее девочки». Она начала обхаживать его, лепетать, осыпать комплиментами в духе «юный статный красавец, полный достоинства», пресмыкаться и намекать на то, что ее гейши готовы порадовать гостя всеми возможными способами, если он только этого пожелает. После этих слов внутри Санеми что-то неожиданно ёкнуло, и он уже был готов к побегу, однако хозяйка оказалась проворнее. Воспользовавшись минутным ступором столпа, она провела его к одной из богато украшенных комнат и закрыла за ним дверь, пообещав, что «ее девочки» скоро прибудут. В этот момент он проклял Тенгена в первый раз. Когда пришли девушки – во второй. Когда они начали покорно склонять головы перед ним, словно маленькие девочки, – в третий. Когда попытались бросать на него недвусмысленные томные взгляды – в четвертый. И далее по списку.       Иногда Санеми задумчиво кивал, будто слушал их, иногда говорил пару фраз в непривычно сдержанной манере, пока его мысли занимал план побега из этого царства хаоса. Единственное, что его радовало – это алкоголь, который хоть немного заглушал этот нескончаемый поток заигрывающих речей. «Они ведь даже не знают, кто я такой», – поморщился он, в очередной раз услыхав обращение «Шинадзугава-сама». Хотя он сам, честно сказать, не запомнил ни одного из их имен. Но раздражали они жутко.       «Скажу, что мне пора, и…»       – Шинадзуга-а-ав-а-а-са-ан, – томно раздалось над ухом. Черт, это уже переходит все границы.       Санеми начал нервно оглядывать помещение и внезапно столкнулся взглядом с одной из девушек. Она не опускала глаза в пол, краснея и смеясь, как все вокруг. Напротив, весь ее облик излучал какую-то враждебность и презрение, будто бывший истребитель демонов как-то лично перед ней провинился. Шинадзугава с досадой отметил, что она и до этого раздраженно поглядывала на него. Он начал изучать ее лицо, поражаясь дерзости светлых, как льдинки, глаз, которые резко контрастировали со смольно-черными волосами. Так смотрят дети, чьих родителей съели демоны. Дети, сердца которых наполняются жгучей ненавистью. Вот только Санеми не был демоном, и от подобной женской нахальности начал раздражаться, не понимая, что с ним не так, а девушка, словно опомнившись, потупила взгляд, и отвернулась, как бы показывая, что провинилась. Это стало последней каплей.       – Ты, – обратился он прямо к ней. Вены начали вздуваться от гнева. Его бесило здесь все, и он хотел на ком-то отыграться. – Как тебя зовут?       – Шинадзугава-сан, это…       – Я не тебя спросил, – под его искрометным взглядом девушка тут же замолчала и нервно сглотнула ком.       – Мое имя Ватанабэ Юкико, Шинадзугава-сан, – ровным голосом выпалила гейша.       – Понятно. Все вон, – Санеми повысил голос и начал расталкивать ненавязчиво прильнувших девушек. – Все, кроме Ватанабэ Юкико, – резко добавил он, сам не понимая, что он будет делать с ней наедине.       Ее глаза, полные слепой ненависти, едва заметный недовольный изгиб губ, тень складки у бровей – от всего этого внутри Санеми заметалась чистая ярость. Он уже почти забыл, как она ощущается, но вот эта Юкико оказалась на удивление искусной по части возбуждения гнева одним своим видом. А ведь за прошлый год ее мог бы сожрать какой-нибудь демон. Переломать ей кости, издеваться над ней, слушать, как она тихо – или не очень – плачет, умоляя отпустить ее. Он бы без зазрений совести играл бы с нею, как со своей игрушкой, делая все, что взбредет в его больную голову, а потом сожрал бы и не подавился. Сожрал бы, если бы они не убили Кибуцуджи и его приспешников. Если бы Генья…если бы он не отдал жизнь в сражении. От этих мыслей Санеми захотелось собственноручно открутить недовольной девице голову, выпалить ей все, что творилось у него внутри, сжать ей запястья до боли, так, чтобы она заплакала и начала молить о прощении, повторяя, что ей стыдно. Сделать с ее хрупким телом все, что сделал бы демон, показать ей, что могло бы с ней случиться, если бы не мужчина, на которого она смотрит с дерзкой неприязнью.       Тишина. Увлеченный фантазиями, Санеми упустил момент, когда они остались наедине. И что теперь делать? Весь его пылкий энтузиазм улетучился. Он подошел к ней и, присев рядом, злобно заглянул в глаза, затем крепко сжал целой рукой плечо девушки, в глубине души желая сломать его. Казалось, что под тканью кимоно оно было совсем мягким и хрупким, стоит только немного напрячься, и Юкико завоет от боли. Но она все молчала, избегая его взгляда и не меняясь в лице. Почему она молчит? Почему не скажет, что ей больно и не попросит остановиться?       – Эй, хватит разглядывать пол, дыру проделаешь, – всю сдержанность как рукой сняло. – Смотри сюда, я с тобой разговариваю.       Второй рукой он попытался взять ее за подбородок и развернуть к себе. Гейша не сопротивлялась, но гордости и презрения в ее выражении лица не стало меньше, напротив, казалось, сейчас она возненавидела его по-настоящему, хотя они оба прекрасно понимали, что все за дверью сейчас проклинают Юкико, потому что он выбрал ее. Оставил девушку, которая на удивление ужасно справляется со своими обязанностями улыбаться и прислуживать, приводя мужчин в ярость. Обычно ради этого ее и просили остаться – чтобы ударить по лицу, чтобы посмотреть, как с нее спадает эта спесь, пока другие гейши злятся, что не могут принести хозяйке больше прибыли, что им придется работать еще, хотя они могли бы соблазнить какого-нибудь богатенького дурака, который тратит время на то, чтобы научить нахалку манерам. Но Шинадзугава не бил ее, лишь сжал плечо и смотрел с такой первородной яростью, от которой даже Юкико становилось не по себе. С другими он казался безэмоциональным.       – Ватанабэ Юкико, я хочу, чтобы ты подняла на меня глаза, – процедил Санеми.       Девушке ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Тогда она впервые разглядела его лицо вблизи: жуткие шрамы, пульсирующая венка на виске, смотрит на нее неприкрыто злобно. Интересно, откуда у человека могут быть такие шрамы? Может, он вообще головорез какой? Тут он заметила, какие длинные и красивые у него были ресницы, и невольно покраснела – то ли от смущения, то ли от зависти. И все же этот Шинадзугава неприятный тип.       – Вы хотите, чтобы я рассказала вам историю… – начала Юкико, стараясь звучать, как можно мягче.       – На кой черт мне твои идиотские истории слушать? – Санеми наклонился к ней, теперь он был совсем близко. Девушка сжала кулаки, вцепившись в кимоно, прикрывавшее колени, в надежде, что Шинадзугава не заметит ее робости.       – Тогда чего вы…       – Я вижу, что тебе противно. Почему?       – Не понимаю, о чем вы, – она и сама заметила, насколько фальшиво это прозвучало.       – Хватит притворяться. Хватит выдавливать из себя этот милый голосочек. – Его хватка стала еще крепче, от чего Юки едва не взвизгнула, но тут же взяла в себя в руки. Если она опять провинится, хозяйка настолько разъярится, что будет бить ее до потери пульса. – Ты и сама не замечаешь, какой у тебя взгляд бешеный. Как бешеная уличная кошка.       – Да что ты о себе возо… – Юкико дернулась в попытке выбраться, скинуть с себя его руки, и в этот момент, она осознала, что пропала.       – Так я прав, да? Ты знаешь, что хозяйка мне сказала? За деньги они сделают все.       Девушка взглянула на мужчину, и без того жуткого в ее глазах, и заметила, что он улыбается, как ненормальный. Вот-вот засмеется.       – Ты поэтому меня уже с порога возненавидела? Ненавидишь мужчин, потому что сама на деле не гейша, а лишь проститутка?       Хлопок. Звонкий, на всю комнату. Юкико с ужасом смотрела на свою ладонь, которой только что ударила этого, похожего на хищное животное, богатого мужчину. Ей конец.       Санеми на мгновение застыл, на его лице мелькнуло удивление, которое тут же сменила волна нахлынувшей ярости. Он неестественно ярко покраснел. Даже Томиока Гию так сильно не выводил его из себя.       – Я-я н-не проститутка! – попыталась оправдаться Юки. По лицу Шинадзугавы она поняла, что, если не предпримет что-то, ее прикончат, не выходя из этой комнаты.       – Да?! – Санеми приблизился к ней, дьявольски улыбаясь, и перехватил руку, которой она его ударила, больно сжав запястье. – Ты, наверное, так злобно на меня пялилась, потому что тебе чай надоело мужикам наливать? Точно-точно.       Санеми невольно отметил, что рука у нее тоже тоненькая и мягкая, как прутик. Если бы он только дал волю своим эмоциям, он бы мигом ее сломал, даже не заметив. Он наклонился к ней еще ближе и застыл над ухом. Юкико чувствовала, как его дыхание приятно щекочет кожу. Ее сердце забилось так громко, что окружающие звуки перестали существовать. Внутри все потеплело, будто ее кожи коснулась нежная волна вечернего прилива, а кончики пальцев тонули не в складках кимоно, а в теплом песке. Тело стало каким-то совсем слабым: перед ней скалит зубы дикий волк, а хозяйка выгонит ее на улицу, если только узнает, что она распускала руки и дерзила. «Мерзкий. Ужасный. Просто отвратительный», – повторяла про себя Юкико. Просто отвратительный, но сейчас его крепкие руки, до боли сжимающие ее, казались единственной в мире опорой, нитью, соединяющей ее с реальностью.       – Знаешь, а ведь если я завалю твою госпожу-хозяйку деньгами, – прошептал он, – я смогу делать с тобой все, что мне только вздумается. Будто ты просто вещь. Моя собственность.       «Как будто я в глазах хозяйки не вещь, – подумала Юки, – не лопата для гребли денег». Однако вслух она решила этого не говорить. Такое лучше держать при себе, хотя, наученная жизненным опытом, девушка знала, что так много запугивают и угрожают в основном те, кто не способен воплотить угрозы в жизнь. Был бы он действительно таким – давно бы дал хозяйке денег и не тратил время на болтовню. Эти мысли немного успокоили ее. Бешеное биение сердца понемногу приходило в норму. Не дождавшись ответа, Санеми продолжил:       – Все решают деньги. У меня они есть. Смотришь на меня, как на монстра, размахиваешь своими крошечными ручками, как будто мне от этого больно станет. Не проститутка, говоришь? А как только я достану кошелек с деньгами, сорвешь с меня одежду и будешь изображать невинную овечку, впервые увидевшую голого мужчину? Будешь липнуть ко мне, протяжно завывая «Шинадзугава-са-а-ма-а», как твои подружки? Шинадзугава-сама, остановитесь, пожалуйста, Шинадзугава-сама, не надо, – Санеми не выдержал и рассмеялся от нахлынувших эмоций. Собственные речи так распалили его, что он на мгновение задумался, не пойти ли ему в самом деле к хозяйке и не вручить ли ей кучку денег за эту наглую девчонку. Казалось, ураган из ярости, веселья, чувства власти и желания сжался до размеров его тела, и был готов в любую секунду разорвать Санеми изнутри, если он не выпустит пар. Никогда раньше столп ветра не бывал с женщиной: они просто не были ему интересны, пока он с головой окунался в истребление мерзких демонов. Теперь же он, двадцатидвухлетний юноша, сидел рядом с хрупкой красавицей, от которой так приятно пахло, наедине в пустой комнате, окутанной полумраком, и угрожал, что возьмет ее за деньги. Он мог. Мог просто взять и сломать ее, растоптать ее гордость, обнажить ее уязвимость.       – Так к чему ты строишь из себя недотрогу, а, Юкико? Не такую, как твои подружки? – Юки почувствовала, как мужчина практически касается губами ее уха.       – Они мне не подружки, – сказала она, отодвигаясь от Санеми. Нужно поставить его на место. За то, что так издевается над ней. За то, что видит в ней вещь, которую можно просто взять и творить, что с ней вздумается. – А мужчины, которые способны на сексуальные подвиги, обычно столько не болтают. У вас проблемы по мужской части, Шинадзугава-сан?       – Че…чего ты сказала? – кажется, она попала точно в цель.       Но чего она точно не ожидала, так это того, что Шинадзугава вскочит, как ошпаренный, и, схватив ее за грудки, потянет за собой. Теперь она с ужасом осознала, что до этого не замечала, насколько он сильный, насколько выше и крупнее, чем она. Если он захочет, он может и задушить ее, и переломать ей кости, оставив калекой на всю жизнь. Если он захочет, он может сделать своими грубыми руками все.       Держа ее, Санеми почувствовал, как она трясется, как ее тело бьет крупной дрожью. Девушка опустила голову, чтобы он не мог разглядеть ее лица. Она была такой легкой, такой маленькой, что, стоя на носочках, едва доставала ему до подбородка.       «Мама была такой же маленькой и беззащитной перед отцом?»       – Черт, – прошипел он сквозь зубы, медленно ослабив хватку, чтобы Юкико не упала. – Тебе лет-то сколько, мелочь?       – Семнадцать, – девушка все также смотрела в пол и дрожала.       – Семнадцать? Больше тринадцати и не дашь. – Санеми сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями. – А ты… ну… правда работаешь здесь и в семнадцать лет еще ни разу не спала с мужчиной?       – Правда, – злобно процедила она.       – Не плачь, – в этот момент тело Юкико замерло. И тут она по-настоящему заревела, слезы ручьем текли по лицу, смывая белила.       – Идиот, придурок, болван, – одно за другим вылетали оскорбления.       Гейша подняла на него глаза, такие голубые на фоне покрасневших от напряжения белков. Прическа немного растрепалась, а воротник кимоно помялся. Внутри Санеми все сжалось.       – Меня из-за тебя на улицу теперь выпрут, – не унималась она. – Какая теперь разница, спала я с мужчинами или нет? Теперь мне только в проститутки и идти, неотесанный ты мужлан, – казалось, Юки вот-вот перейдет на крик.       – Ну-ну, успокойся, все нормально будет, – Санеми сам не заметил, как его рука потянулась к ней и слегла потрепала по плечу, которое он несколько минут назад хотел сломать.       Девушка замерла и молча посмотрела на него. На лице застыла глубокая печаль, что скрывалась под маской презрения.       – Я все решу, договорились? – тепло улыбнулся мужчина. Не так, как раньше.       – Правда?       – Правда.       Он бросил последний виноватый взгляд и ушел, прикрыв за собой дверь.