кошмары

      В те редкие моменты, когда Гию был в сознании, перед глазами все плыло, словно он смотрел на мир сквозь толщу морских волн. Двигаться было больно, тело сковало незримыми цепями, а дневной свет, казалось, выжигал сетчатку. Юноша не понимал, где находится, но это волновало его в последнюю очередь: было адски холодно, он то просыпался, то видел долгие-долгие сны, где все были счастливы. Поэтому просыпаться не хотелось, выяснять, где он – тоже.       Во сне он часто видел залитые солнцем лужайки и деревья. Видел Сабито и сестру, слышал смех Кёджуро и голос Шинобу. Гию не отдавал себе отчета в том, что они все давно мертвы, а потому минуты бодрствования скорее напоминали ему кошмар, от которого хотелось отмахнуться. Закрыть глаза и вернуться к тем, кого давно нет.       Когда сознание начало понемногу возвращаться, вернулась и боль. Конечности налились свинцом, а спину ломило. Видимо, он спал не меньше трех дней. В горле пересохло, а холод не покидал его даже в помещении, даже под толстым одеялом. «Плохо дело». Долгие ночи слились в одну, бесконечную. Воспоминания, словно пергамент, исписанный чернилами, который скомкали и выбросили на улицу. Его засыпало снегом, и вот, он размок, а содержимое уже не разобрать. Бывший столп начал задыхаться, едва сон ускользнул от него, и он понял, что с трудом вспоминает, кто он и что с ним случилось. Ему казалось, что память мечется внутри его черепа, как светлячок. Стоит только дотянуться до него воображаемой рукой, сжать кулак, и она вернется. Вот Гию уже почти поймал этого светлячка, но он оказался проворнее. И так снова и снова. Юноше казалось, что он постоянно топчется где-то на грани, и от этого он все активнее пытался догнать светлячка, но все бес толку.       Дверь тихо открылась и вошла девушка. Незнакомая. Или он так думает?        – Вы очнулись? – Встрепенулась незнакомка, увидев, что столп открыл глаза. Ее голос был тихим и мягким, от него на душе становилось немного теплее, как от пухового одеяла, в которое он кутался. Но он не показался ему знакомым. Как и комната, в которой он лежал.       Девушка подскочила к Гию и, сев на колени, приложила ладонь к его лбу.       – Кажется, жар немного спал, – мягко улыбнулась она. – Вы можете говорить?       – Пить, – у Гию ушло много сил, даже на такое простое и короткое слово, но звук вышел едва различимым, словно шепот. Какой же он слабак.       – А? – Наклонилась поближе девушка, отчего ее длинные волосы коснулись лица Гию. Она этого не заметила. – Вы хотите воды?       – Да.       – Сейчас принесу! – Незнакомка резко вскочила, споткнулась, неуклюже запутавшись в своем кимоно, и неловко заулыбалась. – Подождите, пожалуйста.              Вода была теплой, но не горячей. Видимо, девушка подогрела ее перед тем, как отнести Томиоке. Переживала, что от холодной воды ему может снова стать хуже.       – Спасибо, – выдавил Гию, уставившись в потолок. Что же он забыл?       – Как вас зовут? – Захлопала ресницами девушка. Они были такими же рыжими, как ее волосы. Так все-таки они действительно незнакомы.       – Томиока Гию, а вас?       – Миямура Ханами, – лицо Ханами озарила широкая улыбка, будто она только и ждала, когда сможет представиться. Но Гию не обратил внимание, пребывая где-то в своих мыслях.       «Вот бы согреться». Ханами поправила одеяло, словно в ответ на его мысли, и мягким голосом, как и раньше, заверила, что скоро принесет ему теплый суп с овощами. Гию отреагировал на это весьма ровно, однако желудок предательски заурчал.              – Сколько я уже тут лежу? – Он куда-то спешил. Чувство тревоги и сознание срочности дела не покинули его, однако, что их вызвало, он не помнил.       Девушка отвела глаза в сторону. Они у нее были красивые, словно первые весенние цветы, оживающие после беспробудной суровой зимы. Да и в целом весь ее облик был по-весеннему нежным: то, как она мягко переплетала пальцы рук и поднимала глаза к небу, словно в молитве, когда задумывалась; кимоно темно-зеленого цвета с золотистыми вышитыми кленами; струящиеся по плечам волосы, заколотые у виска украшением в форме клена, видимо, под кимоно. Ханами была тихой, но в то же время слегка неуклюжей: то, как неумело она ухаживала за Гию свидетельствовало лишь о том, что никогда раньше с больными она не сидела.       – Кажется, четвертый день. Я нашла вас, когда шла по лесу к деревне. Подумала, что вы умираете. Благо, обошлось, но лекарь сказал, что вы можете быть тяжело простужены и вам необходимо соблюдать постельный режим.       – Далеко в таком состоянии не уйду, Миямура-сан, – заметил Гию, намекая на то, что девушка сидит с ним почти все время, будто контролирует, чтобы указания доктора беспрекословно соблюдались.       Ханами его замечание ничуть не смутило: она лишь подвинула к нему поднос с теплым супом, от которого еще исходил легкий пар. Гию сел не без усилия.       – Вы можете называть меня просто Ханами, – девушка смущенно отвела взгляд от обнаженного плеча Томиоки, с которого сползло кимоно. У него на теле виднелись шрамы. – Вы, кажется, старше меня.       Бывший столп воды поправил одежду, но ничего не ответил. Он рассматривал комнату, недурно выглядящую, и думал о том, что же ему теперь делать. За окном завывал ветер. Метель. Интересно, думал Гию, сейчас утро, день или вечер?       – Спасибо вам, Ханами-сан, – сорвалось у него с губ. – Вы спасли мне жизнь.       Снова ему спасли жизнь, а он оказался слабым. Да еще и такая хрупкая девушка, которая путается в полах собственного кимоно и чуть не пролила суп на Гию, едва переступив порог комнаты.       – Что вы, Томиока-сан, – Ханами поправила волосы, в очередной раз отводя взгляд, – это всего лишь суп…Я надеюсь, вам не станет хуже.       Гию попытался улыбнуться, но улыбка выглядела уж больно натянутой, отчего Ханами стало не по себе. «Что ты несешь, глупая», – корила она саму себя.       – Я не о супе.       – Поняла.              Миямура Ханами оказалась на удивление внимательной сиделкой. Когда Гию в очередной раз дрожал от холода, она поправляла его одеяло и проверяла его температуру. Ее руки были совсем нежными, отчего в каждом ее прикосновении ощущалось что-то кошачье. Будто кошка трется о него своей мягкой шерсткой. Когда она переступала порог комнаты, чтобы разбудить его, принести завтрак и рассказать о том, что произошло в их небольшом мирке за прошедший день, комнату всегда наполнял приятный запах леса: ярче всего звучала хвоя, а остальные травы, лечебные, думал Гию, смешивались в один неразборчивый комок, из-за чего определить их было сложнее.        Часто она проводила с Гию целые вечера. Тогда он задавался вопросом, неужели ей с ним интересно. К тому моменту, когда он уже достаточно окреп для разговоров, Ханами заваривала чай, и они часами разговаривали на разные темы. Вернее, она говорила, он в основном слушал. Особенно распространяться о себе не хотелось, да и вряд ли бы она поверила хоть в одну из историй, сохранившихся в памяти достаточно отчетливо, чтобы ими делиться. Говорить о своих тревогах тоже не хотелось. Когда перед его глазами всплывала очередная картина, где, как правило, погибал кто-то, кого он знал, Гию становилось дурно, и слова Ханами проходили сквозь него. Вспомнить, куда он так спешил, все еще не получалось, и тревога накатывала вдвойне. Он что-то пропускает? Что, если уже поздно? Если он не успел?       «Может, стоит покончить со всем этим?» – мелькало в голове юноши, отчего он лишь сильнее ненавидел себя за слабость. Теперь же в копилку поводов для ненависти к себе добавились забота и ласка Миямуры, что спасла ему жизнь.       «Может, было бы лучше, если бы я просто умер там?»       «Идиот. Идиот. Идиот».       В один из вечеров Ханами невзначай поинтересовалась, что случилось с Гию. По взгляду он понял, что на самом деле она хотела спросить. «Как вы потеряли руку? Откуда на вашем теле столько шрамов?». Но что он мог ответить на это? Ему не хотелось отталкивать ее ответами в духе «не твое дело, Ханами-сан» или, что еще хуже, «неважно». Потому что это было важно. Это его прошлое. Пускай и гнетущее, и несчастное. Пускай и ломающее кости, и удушающее, от которого хочется отмыться, но оно никогда не отмывается, как ни натирай кожу. Она сидела возле него, сложив руки на коленях, и от волнения покусывала нижнюю губу. Гию молчал.       – А во что ты поверишь, Ханами-сан? – Наконец произнес он.       Казалось, такой ответ ее не устроил, но виду она не подала.       – К чему вы клоните, Томиока-сан?       – Пытался защитить друзей. И отомстить, – на выдохе выговорил юноша. Такой ответ казался единственным верным. Как бы ему ни нравилось проводить время с Ханами, он был готов к тому, что она отвернется от него.       – Раз так, вы, должно быть, очень хороший человек, Гию-сан, – она и сама не заметила, как обратилась к нему по имени.       На лице бывшего столпа мелькнула тень улыбки.              Возможно, думал Гию, он мог бы остаться с ней и жениться: она была красива и внимательна, нежна и мягка. Она понимала Гию, не злилась на него за грустное молчание или недосказанность, всегда находила, что сказать. Она умела договориться со злобным прошлым, которое не отходило от юноши ни на шаг. С ней было хорошо. Возможно, их отношения бы прекрасно сложились. Прекрасно, если бы он не вспомнил, что ему оставалось не больше трех лет. Чертова метка. Болезнь уже сошла на нет, и потому в тот вечер он решил, что попрощается с Ханами, когда она вернется из деревни.       Пока Гию ждал девушку, он наворачивал круги по комнате. Внутри него все металось. Головой он понимал, что лучший способ отблагодарить Ханами – освободить ее от печали, которую повлечет за собой его скорая смерть. Пусть она лучше забудет о нем, пусть не жалеет его, пусть не плачет потом по ночам из-за того, что Гию просто умер, не дожив и до тридцати. Но его воображение рисовало картины их возможного совместного будущего. Будущего, которого у него нет. Он представлял их свадьбу, Ханами в красивом новом кимоно, смотрящую на него так ласково. Представлял, какие у них могли бы родиться дети. Задавался вопросом, какой из него вышел бы отец. Никудышный, наверное. А вот Ханами казалась ему прекрасной матерью. Гию увидел, как она держит на руках их ребенка. У малыша были такие же красивые глаза, как у Ханами. От таких мыслей его щеки начали полыхать.       «Господи, о чем ты думаешь, придурок».       «Как ты можешь позволять себе такие мысли о девушке, которая по доброте душевной тебе жизнь спасла?»       Шаг. Шаг. Шаг. И еще шаг. И еще один. Скоро она придет, и Гию распрощается с ней навсегда. Пусть глупые надежды не закрадываются в его душу, чтобы оставить на ней новые шрамы. Пусть он останется один и умрет тоже один. Не надо делать ей больно.       Вот-вот она придет, и Томиока скажет заветное «мне пора, спасибо за все, Ханами-сан». Она спросит: «еще увидимся, Гию-сан?», а он ответит «наверное», поскорее закроет за собой дверь и растворится в ночи, сольется с тьмой. Один.       Уже скоро она вернется.       Прошло пятнадцать минут. Гию решил выйти из комнаты и осмотреться. Еще пятнадцать минут. Ее нет. Он выглянул на улицу: непроглядная темнота. И холод. Лютый мороз. Час минул. Ханами все еще не пришла.       «Где же тебя носит в такое время», – чтобы обуздать тревогу, Гию сжал ладонь в кулак. Не помогло.       

***

      Когда Томиока Гию решил отправиться поискать Ханами, он не думал, что найдет ее, лежащей в своей собственной крови. Он вообще ни о чем не думал. Холодные снежинки падали на ее еще теплое тело и тут же таяли. Снег вокруг нее был бордовым. Уродливым. Не таким, как все вокруг, блестящее, словно кристальное. Гию склонился над ней и ощутил ее слабое дыхание на щеке.       – Ханами, – он коснулся ее лица. – Ханами, ты меня слышишь?       Она молчала. От отчаяния ему хотелось выть, но тело застыло, словно Гию сам превратился в ледяную скульптуру.       – Ханами, кто это сделал? – Тишина.       А снег все падал и падал под серой луной.