4. чикен хит

Я просыпаюсь у Тома на дому. Не успев продрать глаза, я это понимаю по запаху жженного лука и жареного полуфабрикатного мяса — по типу консерв SPAM. Я распахиваю веки. Вокруг меня пацанский бардак: разбросанные шмотки, особенно на стуле; плакаты с футболистами и рэперами; закоптелый бонг, торчащий из-за пустых коробок на высоком шкафу. Я лежу поперек кровати Томаса, весьма широкой, но мои ноги все равно свешаны в коленях. Я весь в уличном. Не раздетый. Не разутый. Голова побаливает, в горле ком тошноты, но состояние терпимое — даже не похмелье. В поле зрения появляется Томас — черный парень с небольшими дредами, одетый в футболку «Реал Мадрид» и широкие джинсы True Religion. Том говорит: — С пробуждением, Дырек. — Пошел на хуй, конь. Томас говорит: — Жестко нас вчера въебало, да. — Я почти ничего не помню. Я встретил тебя после школы, хотел уж съебаться подальше от рожи твоей, но ты уломал покурить немного гаша… затем мы выпили пива… и какие-то таблетки… блядство, Томас, мы не совершили какое-то мелкое правонарушение? — Ну, разок поссали в общест’ном месте в уголке, и что? — Главное, что трупов нет. Какой же ты мудак, Томас. Невозможно с ним общаться. Мы с Томом не то чтобы друзья — по крайней мере, с моей позиции. Мы соупотребленцы и подельники. Наша дружба замешана на грязи как на глине, знаете, и это очень уродливая дружба: девиантный белый пацан-скулшутер и черный выкидыш гетто, умеющий только толкать дурь, драги, дрянь. Какая это дружба? Сводка криминальных новостей в газете, не больше. Однако, Том все еще годный и полезный человек. Я его уважаю за это. Это редкое чувство в моем дневнике эмоций. Томас говорит: — Мамасита почти приготовила обед. Ты бушь? Мне хочется отказаться: не хочу есть негритянскую гадость, у них, как у индусов, много зажарки, специй, острого, всего такого, по тяжелому запаху лука догадаться можно. К нам в комнату внезапно заходит младший брат Тома, лет двенадцати. С пистолетом. Малой наставляет на меня пистолет, и я молча закатываю глаза. — Бля, у вас на бендо даже малые с оружиями бегают? — спрашиваю. — Не всегда, обычно <у> них есть пневматы уцененные, ну ты пон, знаешь. Поиграться. — И этот пневмат? — Не, это настоящий. Луис, дубина, нах ты взял ствол старшего? — закономерно спрашивает Томас. — Он ругаться будет. Придурь мелкая. Я говорю: — Малой, у тебя валына на предохранителе. Если хочешь белого замочить, то надо как бы его снять. — Извините, — смущается шкет и опускает ствол. — М-да, у него отец в Ираке служил, — говорит Том. — Пойми, перед кем опозорился. Этот игрок видел стволов больше, чем ты пиздюлей от мамки. — Мне стыдно! Томас забирает у ребенка пистолет, и тот убегает, видимо, в свою комнату. Осмыслять пережитый опыт. Я встаю и спрашиваю у Томаса: — Почему вы живете, блядь, как в «Южном централе»? Дети с пистолетами, штаны на два размера больше, спадающие с жопы, и, сука, невыводимый запах жареного лука. Я как будто попал в сатиру про негров, написанную идейным конфедератом. — Ты путаешь следствие и причину, Дерек. Это не мы живем как в «Южном централе». Это «Южный централ» показывает, как мы живем. — Ты старше своей матери на пять лет? — Нет, младше на пятнадцать, а что? — Вопросов не имею. Я спускаюсь вниз, прохожу мимо кухни, и встречаю мать Томаса — тучную улыбчивую женщину, тоже весьма стереотипную темнокожую «мамашу», как в «Том и Джерри»… пиздец пересечения. Мама Томаса предлагает мне отобедать, но я вежливо отказываюсь. На кухне вьется маленькая темнокожая девочка в розовом платье и носит пустые кастрюльки. В их семье минимум четыре ребенка, и четвертый, почти ровесник Томаса, сейчас на работе, насколько я знаю. На реальной работе. Без криминала. Кажется, продавец-разнорабочий в магазине стройматериалов. — Дерек, мальчик мой, ну не могу ж я тебя без гостинцев оставить! — Мама Томаса сует мне в руки кулек с конфетами, и среди пестрящего разнообразия фантиков я замечаю пару батончиков любимого мною «Твикса». — Всегда ждем вас в гости. Я готовить умею, сама в столовой заводской работала семь лет! И все семь лет работяги были сыты и довольны. — Вы очень сильная и самостоятельная женщина. — А как же оно, Дерек! Без крепкого мужского плеча. Вся семья на мне… и на этих двух оболтусах, — она вздыхает и кивает на Томаса, который деловито подтягивает украденные из сешки джинсы. — Томми, ты бы ремень купил, я не знаю. — Не, мама, ты не понимаешь, это свэг. — Ты бы лучше у Дерека поучился, у него и брючки хорошие, и ремешок крепкий, армейский. Офицерский? — Отец дал, без понятия. Со службы. Это давно было, Ирак. Разглядываю пакет с конфетами. Красный «КитКат», темный «Марс», россыпь безымянных леденцов, будто гильзы из Страны Чудес. Хороший подарок. Хорошо составленный, чтобы угодить гостю, показать мнимый достаток, сохранить лицо. Мне нравится. И полиэтилен шуршит мягко так. Мама Томаса восклицает: — Есть же в нашей стране мужчины! Защитник Родины. И, самое главное, живой… Дерек, ты бы знал, как моим мальчикам не хватает такого отца, как твой. — Да заебись нам, ты че, — огрызается Том. — Не выражайся при гостях, придурь! — Мать шлепает Тома по губам и грозит пальцем. — Козлик мелкий! — Да ма-ам. Томас меня провожает до двери, и перед уходом я говорю: — Братишка, могу попросить тебя о некотором дерьме? — Без б. — Раздобудь еще магазинов к «Теку». Денег тебе накину. Без вопросов только, ок? — Конечно, Дерек. Я никогда не задаю тебе вопросов. Главное, мусорам не попадись. — И тебе того же, слоняра. Мы жмем руки и прощаемся. Я ухожу домой. Моя одежда воняет жареным луком и марихуаной. Сука.

*

У Лу́ны весьма большие сиськи. Размер где-то третий с половиной, склоняющийся к четверочке. Можно использовать как подушки и мягко проспать вечерок-другой после тяжелой смены в бургерной. Мы работаем вместе месяц, и я не то чтобы много думаю о ней (особенно вне рабочее время), но на сменах она начинает привлекать внимание. У меня короткая смена, по четыре часа или шесть, раз на раз не приходится. У меня есть пара сменщиков-задротов, каких-то типа фритеров, берущих неполный день, чтобы побольше посидеть за компиком. В бургерной работают по двое (не считая сессионного уборщика). Менеджер вечно отсутствует, вызвать ее невозможно — видимо, занята поставками майонеза к нам в холодильник, либо распилом и отмывом денег. Я на кассе, Луна на кухне. Жарит сочные котлетки, раскрывает мягкие булочки и фарширует их своим соусом — фастфуд-фемдом. В принципе, как говорится, место женщины на кухне… пока мужик терпит и общается с клиентурой на кассе, периодически наливая паршивый кофе в кофемашинке. Патриархальные установки не сработали. Луна — отбеленная до морока блонда: конский хвост, легкий рабочий макияж с блеском для губ, большие серые глаза и не только глаза. Я уже упоминал, что бюст у Луны примечательный. В моем возрасте тяжело периодически не думать о таких горячих, пикантных, будто острый чизбургер, деталях. Интересно, как хрупкий позвоночник Луны выдерживает такие ебанутые сиськи? Человеческий скелет воистину прочнее бетона. И я уже знаю маленький — в противовес ее груди — секретик Луны. Метамфетамин. Внезапно: Луна нюхает. И нас это объединяет. Оставив клиентов со своими вкусными бургерами и ссанным кофе, мы отходим в общий туалет и делим на двоих полграмма отравы, купленной у ближайших байкеров. Мет прет немного резко, угловато, стиммит и дергает, но появляется желание действовать: мыть полы, пересчитывать пакетики с сахаром, собирать заказы, будто тетрис. У Луны после пары дорог появляется в глазах блядский отблеск. Я отхожу поссать к писсуару. Луна как бы мимоходом встает рядом и наблюдает. Под метом ссыться и так не очень хорошо, а под чужим наблюдением опустошать мочевой пузырь тяжелее, чем таскать камень в гору. — Ты долго будешь смотреть? — спрашиваю. — У тебя красивый член. Интересно, как он выглядит вставшим? — Мой хуй впервые за восемнадцать лет назвали красивым. Это прикольно, но я все еще хочу, ну, помочиться. Можешь отвернуться? — Ты такой стесняшка в душе, Дерек. Ебанутая баба. Даже поссать нельзя без реплик, как у спортивного комментатора во время матча. Но — если вы переживали за мой несчастный мочевой пузырь — я смог его опустошить. Давайте скажем все вместе: Дерек, ты молодец, что смог пи-пи! Давайте скажем все вместе: Дерек, не страшно, что ты пробыл трезвым пять часов! Маленький непоседа. Кругляшки баклофена как конфетки-драже, кристаллики метамфетамина как леденцы. Луна спрашивает: ты картошку жаришь, Дерек? Я ее посылаю на хуй. Она хихикает. На выходе Луна оборачивается, останавливает меня, положив ладони на плечи, и говорит: — Ты хочешь потрогать их? — В смысле? Луна прижимается ко мне грудью, сердцем к сердцу, и мурчит: — И что же хотят потрогать юные мальчики, м, Дерек? Тяжело сопротивляться желанию, когда в твоей крови быстро, как на скоростном траке, распространяется быстрое вещество. Дрожащими руками я щупаю грудь Луны. Боже, она такая мягкая и большая. Хочется уткнуться лицом в нее, как в подушки. Облака и плоть. — Кажется, я не должен это делать, — говорю я. — Я уже вроде как ухаживаю за одной девочкой… — О Дерек… кого ты обманываешь? У тебя такие выборы-ы… наш смазливенький наркоман нарасхват, хи-хи. — Ладно… мне похуй на плохие вещи, если честно. В любом случае, мы с Джесс не в отношениях. И даже не общаемся последние дня три — она как дурочка избегает меня. В отличие от моей хваткой коллеги Луны. Движется дверь, и мы быстро расходимся, наблюдая за входом. В туалет заглядывает клиент. Извинившись непонятно зачем, мы вдвоем покидаем уборную и занимаем свои рабочие места. На кассе нас как раз ждет одна домохозяйка. После полоскания ноздрей работается так приятно и весело, что я ощущаю себя человечком с советских плакатов про мир, труд, май и родной завод. В Интернете их видел, естественно. В нашей провинции такие комми-плакатики вряд ли бы пропустили, как бы люди древние, не отогревшиеся после холодной войны. Однако, мой член неполной эрекцией все еще помнит тепло Луны. Руки помнят облака под натянутой футболкой. И перед глазами все еще сверкает блядский блеск чужих зрачков.

*

В моем повествовании отсутствуют определенные элементы, из-за чего картина получается рваной, фрагментированной, будто при беглом монтаже. Во-первых, эти моменты не очень интересны и похожи на блеклые копии сцен из мелодраматичных, романтических фильмов, поэтому опишу их в беглой форме и в настоящем времени. Во-вторых, у меня дырявые мозги. Между мной и Джесс было еще два свидания. Две прогулки. Две крупные социальные интеракции, в общем. Посреди недели мы с Джесс неловко гуляем в парке. Во мне полощутся остатки вчерашнего пива. Джессика рассказывает смешные истории про своего брата-придурка, делится любимыми книгами (в основном какие-то антиутопии). Я покупаю нам по стаканчику кофе. Хочется больше кофеина, ударные дозы, но я такими темпами скоро сдохну от «Редбулла». Ваш большой игрок, как Леброн Джеймс, ссыт чистейшим кофеином, и это безобразие нужно прекратить. Через пару дней мы сидим в торговом центре, смотрим одежду, едим мороженое. Я рассказываю про свою работу в бургерной. Ничего интересного. Сплошная идиотия и фастфуд. Прийти к нам можно, обслужим, приготовим и отжарим самый сочный бургер, но я лично бы никого в свою забегаловку не повел: мне самому она осточертела, и я не могу в ней находиться как посетитель. Джессика спрашивает, вкусно ли я готовлю. Я отвечаю, что стою на кассе, но мои навыки жарки мяса (и накладывания его в булку, лол), улучшились. Меня держит за руку Джесс и не отпускает, но отпускает баклофен. Я провожаю ее до родной улицы. На прощание Джессика смотрит на меня серьезными глазами и целует в щеку. Основательно, не торопясь, будто выводя жирную точку в конце большого эссе. — Клево, — говорю я. — Придурок, — отвечает Джесс. — Зачем портишь момент? Затем, что мне положено быть придурком. Я улыбаюсь. Говорю: «Затем, что реально клево». Мне кажется, эти маленькие, немного глупые прогулки как-то трогают душу Джесс. И одним пьяным вечером она засылает мне свои фотографии в нижнем белье. Кровь из носа у меня не идет. Сознание не омрачено. Конечно, я не совсем оторван от реальности и собственной физиологии, и мне нравится то, что я вижу, но — реагирую я не так, как может отреагировать условный Кайл. Условный Кайл, который от одного пикселя голого тела Джесс в районе низа живота — захлебнется слюной и спермой. Я вижу симпатичную девушку, которой я симпатичен. Не больше, не меньше. Есть некая ирония, что изначально Джессике отсылали материалы неприличного характера без ее согласия, а затем сама Джессика де-юре занимается тем же. Я не такой уж и ублюдок, чтобы проговаривать это вслух и по-настоящему портить момент. Но утром меня забавит такая параллель. Как я уже говорил, Джессика, видимо, пугается собственного поступка, и на некоторое время уходит в игнор меня. Мне от этого ни тепло, ни холодно. В моей голове творятся непонятные биполярные явления, из-за чего со мной в один момент случается короткое замыкание и я лежу, полумертвый, в кровати. Я прихожу в более-менее работоспособный вид, свечу лицом в школе — да-а, я еще учусь у вас, вот он я, да, — и отхаживаю пару смен на работе: деньги нужны. Разок мы с отцом ездим по делам в строительный магазин. Приходится таскать новый резиновый шланг. В школьных коридорах я говорю с Холли и спрашиваю, как дела у Джесс. Холли особо не знает. Говорит про неприятности с братом и то, что сама Джессика к ней на связь не выходит. Занятая, однако, девица! Конец октября. Проходит почти целая неделя с нашего ночного разговора с Джесс. Фотографии с нижним бельем хранятся у меня на телефоне — и сейчас она меня избегает. Видимо, не может принять собственную пьяную выходку. Стыдливо прячет взгляд, говорит обрывочно и по делу. Ее стиль одежды плывет от нефорских сценкорных шортиков с патронным ремнем до серой толстовки и джинсов, не выделяющихся на фоне прочей массы школоты. Возможно, стоит подловить девочку и поговорить с ней по душам, сказать, что она не шлюха, не дура и не рвота человеческого рода, а наивная и экспрессивная девушка, желающая выразить свои эмоции, узнать и прощупать собственную красоту и сексуальность и бла-бла-бла, — у меня на языке вязнет. Слишком много лжи и фальшивой участливости. Я не школьный психолог, чтобы так пускать пыль в глазах. Иногда даже мне надоедает патологическое вранье. Возможно, это похуизм — возможно, трезвый рассудок (ха!). Но я даю Джесс время самой все обдумать и решить. Подойти и сказать мне, что вьется в ее голове. Ко мне липнет Луна на работе, но она максимально дисфункциональная блядь, на грани куклы для ебли и мацания сисек, мозги у нее сплавленные больше, чем у меня. Такая ненасытная баба поглотит все мое внимание, поглотит меня, как веном, и у меня не то, что теракт не выйдет, — я, блядь, зубы не буду успевать себе чистить. Джесс мне кажется наилучшим вариантом, чтобы выстроить более-менее стабильные отношения для имитации нормальной социальной жизни. Она меня не бесит, даже сейчас, когда занимается типичными бабьими метаниями, со всей этой рефлексией и игнором. Моя жизнь крутится колесом между школой, работой, тренировками и саморазрушением. В какой-то момент меня на трезвую голову придавливает какая-то радость, чувство воодушевления. Я нахожусь будто в гипомании. Тем вечером я смотрю кино на DVD, какая-то тупая комедия про ботаников, и регулярно отвлекаюсь, думаю о чем-то, разминаю мышцы и затекшее тело. Листаю галерею телефона. Мне на глаза попадаются фотографии Джесс. Милая, в общем-то, девушка, слегка угловатая, с мягкой грудью, поддерживаемой узорами вычурного бюстгальтера, — и я испытываю желание. Даже не знаю, что срабатывает быстрее: молниеносная мысль о том, что я хочу трахнуть Джессику, или моя эрекция, перегнавшая всю кровь из организма вниз. Неопределенная нежность и возбуждение смешиваются во мне, и в голове чередуются картины: то я мягко поглаживаю волосы уставшей глупышки Джесс, то я хватаю ее за бедра и ебу в полувменяемом (моем обычном) состоянии, а она стыдливо прикрывает подрагивающую от толчков грудь. И лицо прячет за подушкой. Мне кажется, она из таких девушек. Хочется расцарапать ей бедра и вцепиться до синевы. Укусить ее. Поглотить. Я дрочу на такие скомканные мысли до тех пор, пока отец сверху не зовет помочь выгрузить машину, и я, не закончив, раздосадованно выключаю ебучую комедию и подтягиваю трусы со штанами. Дрочишь ты или ебешь кого, в любом случае тебя ебет жизнь — мудрость уровня Томаса, кварталы не забудут. Томас, кстати. Томми. Между делом Томас подгоняет мне еще два магазина, и на это уходят почти все мои заработанные за последние полмесяца деньги. Тем же вечером мне звонит Джесс.