Глава первая

Над Великими прериями встал тёмно-золотой раскалённый круг: круг солнца, подёрнутый по краю багровыми отблесками зачинающегося рассвета. В плывущих по небу облаках был заметен след дыма от типи и костров, погашенных ещё прошлой ночью. У верховий благодатной, вольготно раскинувшейся между лугов и диких земель Миссури, и много ниже, до самой извилистой Ред-Ривер, катившей свои воды к будущим границам Небраски и Миннесоты, в давние времена жило племя восточных дакота-санти, названное вахпетонами. Продвигаясь по границам своих обширных территорий, которые простирались на пять ночей пути, что было немало, ранней весной они поставили свои типи не так далеко от леса: в это время года они предпочитали охотиться на оленей, косуль, рысей, зайцев, кабанов и птиц, а потом уходили в золотые прерии на целое лето, чтобы там, обласканные белым оком пламенеющего солнца, преследовать бизоньи стада, так сильно прореженные стараниями белого человека. Их женщинам хватало весны, чтобы посадить посевы глубоко в почву, и те взошли на пропитание всего племени. Их юношам хватало весны, чтобы пройти по голубым венам Миссури и узким полосам Мадвотера и там рыбачить на своих каноэ, вылавливая жирного лосося, чёрного сомика, толстобокого солнечника. Их взрослым охотникам доставало этих трёх смен лун, чтобы собрать шкуры и мясо лесных зверей, зализать раны, полученные в коротких стычках с белыми, с оджибве и с кри, и вечерами делать стрелы с кремниевыми наконечниками, и ютиться у костров, присматриваясь к ласковым женским глазам напротив. Весна была временем, когда возрождается жизнь и пробуждаются надежды на лучшее, хотя в тот год — в год одна тысяча восемьсот шестьдесят шестой по исчислению белых переселенцев — их оставалось всё меньше, чем прежде. Среди вахпетонов, управляемых итанчаном Два Ворона, было много красивых женщин и смелых мужчин. То племя славилось благородством нравов и душевной добротой, щедростью тёплых сердец, отзывчивых к чужим радостям и горестям, и хотя много печалей им принесли последние десятилетия, но они жили согласно заветам предков: верили в безграничную силу Вакан-Танка, когда гремели грома и блистали грозы, сеяли по ветру табак для Хейоки и его помощников, страшных вакиньан, и прося богов о помощи, раскуривали трубку-чанунпу, связующую мир живых с миром сверхъестественным, а когда наступало время и вичаша-вакан видел знаки, сооружали громадный столб с Гнездом Птицы Грома и пускались в Пляску Солнца, такую неистовую, что не хватало дыхания свистеть в священные свистки из полой орлиной кости. Твёрдые руками, чистые глазами, сильные телами и добрые помыслами, они были, конечно же, только обычными людьми, и тоже знавали много ошибок и бед. Но несмотря на это, ни один из них не был в те годы столь же чёрен сердцем, столь же чёрств душой, как Заклинатель Лосей. В глазах его был отблеск алого бисера, росчерк бизоньей крови; гладкие длинные волосы что чёрный шёлк бежали по высеченному Вакан-Танкой прекрасному телу — смуглому, сильному, могучему. Профиль его спорил с профилем хищного орла; взгляд был непоколебим, а когда он улыбался, то обнажал жемчужно-белые, как у девушки, зубы в розовых ножнах высоких, здоровых дёсен. Он был красив, словно брат божественных Четырёх Ветров. Его отца и мать, обычных с виду вахпетонов, наполовину в шутку, на другую благоговейно спрашивали, не подарил ли им сына сам Великий Дух: иначе отчего ему быть столь ослепительным? Красота его стала достоянием всех вахпетонов. Немало женщин из племён соседних на общих праздниках восхваляли и тихо восторгались Заклинателем Лосей: все они видели в нём будущего мужа для своих дочерей, и не раз за три десятка смены солнц и лун, сколько он ходил по этой земле, предлагали ему обрести покой в браке с одной из них, обещая, что она будет славной хозяйкой и матерью его детей. А юные девы засматривались на него, желая, чтобы именно он из всех обратил свой взор на одну из них. Но у отца и матери Заклинателя Лосей не было поводов для радости, хотя сын их оказался так щедро одарён Создателем. Завораживающей красотой список даров тех не ограничился, и как в насмешку над менее удачливыми мужчинами, сама природа оснастила его силой медведя, лёгкой поступью рыси, ловкостью совы, быстротой косули и острым умом ворона. Он был всем хорош — ничей муж, охотник всего племени — но в его типи не слышалось ни нежного пения жены, ни мягкого бега маленьких мокасин. Много там было драгоценных шкур, оленьих и лосиных костей, звериных когтей и клыков, много драгоценного жемчуга, намытого в устьях рек, много подарков от тех родителей, что унизительно упрашивали его, могучего воина и славного вахпетона, стать продолжателем их рода. И всем он отказывал в этом, поскольку владел таким умением, с которым ему, как он полагал, не нужна была ни семья, ни жена, ни любовь. Имя своё он получил за заслуги совершенно особенные: таких заслуг не было ни у кого, и вахпетоны порой шептались, что он, быть может, и вправду настоящий колдун или сын одного из богов, ведь лучше него никто не играл на флейте любви ни среди их племени, ни среди другого на много дней и ночей пути. Необычной была та игра. Свой белый пимак он вырезал ещё юношей из старого вяза, совсем для нежного инструмента непригодного и когда-то давно разбитого ударом молнии, попавшей в ветвистую крону; вяз тот был любимым деревом у юноши, под ним он провёл много лунных и безлунных ночей, слушая шёпот листьев и мерный ток древесной крови под корой. Взяв кусок от вяза, украсив его лиственницей и выцветшей от времени костью, найденной в корнях дерева, он вырезал флейту и перевязал её мелкими бусинами из той же кости, по которой тщательно резал сам всю холодную, долгую зиму. Тогда же он постигал искусство игры в одиночестве, прячась от глаз соплеменников, и считался мальчиком бирюковатым, странным, нелюдимым. Зато по весне, не успели стаять снега, в один из первых праздников он стал у костра перед всеми и вместе с другими флейтистами заиграл. Вышло у него так искусно, что прочие инструменты смолкли, а все вахпетоны остолбенели, до того дня не зная, что пимак может извлекать из себя звуки как столь тонкие и нежные, так и столь сильные и свирепые. Мальчик играл, прикрыв глаза и перебирая ловкими длинными пальцами по дульцам. С каждым новым звуком, с каждой другой песней он мужал и становился всё краше, всё старше: на пир явился ребёнок, с него ушёл юноша. Никто из вахпетонов не играл на пимаке так, как он — и в тот же вечер, озарённый пламенем палимых костров, случилось новое чудо. Повинуясь песне флейтиста, из далёкого тёмного леса по полям потянулись к типи и кострам десятки могучих венценосных лосей. Словно зачарованные игрой чудесной флейты, они безбоязненно брели в селение, издавая гулкие, трубные стоны из своих широких грудей. Опустив тяжёлые головы с грозными рогами, набычившимися свои горбы, они окружили мальчика и заворожённо слушали игру, а когда тот кончил, словно бы очнулись — и бросились вон. Тогда старший сын вождя, не растерявшись, пустил две стрелы в шею одного из больших лосей — и тот перевернулся на бегу, опрокинувшись на один из типи. Тогда же поняли вахпетоны, что Вакан-Танка сделал красивому мальчику с флейтой ещё один драгоценный подарок: умение зачаровывать игрой своей так, что к нему тянулись дикие звери. Так он и стал Заклинателем Лосей. Что ни игра — то вереницей шли к нему олени, косули и лоси: то было жуткое и величественное зрелище. Вахпетоны упрашивали Заклинателя не играть без нужды и не убивать их попусту, но от его умения не отказывались — куда им было деваться! Без их кровавой жертвы не прожить было в голодные месяцы, слишком частых из-за разорения белыми индейских земель, из-за убийства бизонов и отлова их дичи и рыбы, и вахпетоны благоговели перед Заклинателем. Когда приходилось затянуть пояса, Заклинатель Лосей брал свою флейту и шёл в поле с другими охотниками. Он играл, и неизбежно хотя бы один могучий зверь, но выбегал ему навстречу: тут-то его и ждала верная гибель, а племени — пожива. За такое умение, а также за то, что воином Заклинатель Лосей был безжалостным и бесстрашным, и отличился он во многих схватках, и собрал множество трофеев и ку со своих врагов, итанчан всегда выделял его среди прочих… но не любил, как не любили и остальные вахпетоны. Ведь со временем открылась в Заклинателе новая сила. Куда более страшная сила. Как доверчивые нежные косули и короли здешних лесов, горбатые лоси, так льнули к нему, стоило поднести флейту к губам, и юные девушки. И раньше они бегали за ним, делали ему драгоценные подарки, вышивали бисером пояса для ножей и ножны и скромно ждали, когда хотя бы к одной из них он явится по весне со своим одеялом, чтобы накинуть избраннице на плечи, предложить руку и сердце и зажить покойно. Но Заклинатель своего выбора не делал, однако любовью их пользовался. Он срывал одну за другой юность и нежность тех дев, подобно тому как рвёт небрежная злая рука полевые цветы, собирая их в букет только для того, чтобы тот зачах и погиб. Не робея и не видя в том ничего дурного, игрой своей он дурманил им головы и души, настолько, что невесты уходили от своих избранников, жёны покидали мужей, дочери в ссоре с отцами сбегали к нему на место свидания и отдавали себя до остатка, столько, сколько он потребует. Всё чернее и чернее было его сердце год от года. Всё плотнее сгущались над ним тучи. Всё темнее и мрачнее был дым из его богатого типи, и, курящийся в небо, он знаменовал его родному дяде, шаману племени, Красному Волку, недоброе. — Остановись, Заклинатель, — твердил он раз за разом, когда мужчины собирались за семейным очагом и раскуривали трубки. — Дым стягивается петлёй вокруг твоей шеи, тебе не миновать беды, если ты продолжишь втаптывать чужие сердца в грязь. Заклинатель Лосей на это в ответ лишь посмеивался. Блестели его жемчужные зубы, глубокая складка в уголках губ роняла острую тень на сытый подбородок. Прикрыв глаза тяжёлыми веками, он неизменно отвечал: — Я не втаптываю: они роняют их сами, пытаются угнаться за мной, пляшут под звуки моего пимака и зовут сплясать меня, а я лишь пляской своей могу ненароком наступить на них и нечаянно расколоть. Какова же ценность в сердцах этих, если они такие хрупкие? И чем они отличаются, люди эти, от лосей и оленей, которые так бездумно бредут на песню моей флейты? Я не неволю ни одну женщину, что далась мне в руки. Все они остаются со мной, потому что сами того желают. Все они уходят, потому что ни одной не дался я. А я не против, что они покидают меня: моё сердце слишком велико, ему мало одной груди, с которой я могу его делить. Так пусть оно не принадлежит никому. Грустно качал головой в ответ на это старый шаман, но ничего больше не говорил. Его мудрость была немногословна: он курил и думал только о том, когда настанет для Заклинателя страшный конец.

⋆ ࣪. ˖ ࣪⭑ ˖ ࣪ ٬

Та весна несла с собой бури; многие племена из сиу, распространившись по Великой Равнине, несли одну весть за другой о скорых войнах с белыми захватчиками, лукавыми сыновьями собак, которые отнимали их земли, одну за другой. Вахпетоны готовились к сражениям: Два Ворона чуял, что это неизбежно, и в мрачном молчании своём обдумывал тяжёлое положение племени. Еды пока что хватало, но жаркое лето погонит вахпетонов со своими табунами в полную сочной травы прерию, чтобы к осени они могли вернуться сюда и близ двух рек, в пойме Миссури и близ Мадвотера, раскинуть просторные типи. А в прерии они могли столкнуться с недружественными соседями, которым теперь не хватало бизонов… и с захватчиками тоже. Несмотря на недобрые известия и дурные предзнаменования, сулящие мрачное будущее, многие молодые вахпетоны по весне искали себе пару. Как оживала вся природа, так оживали и человеческие сердца. Юноши брались за флейты, ведь лучший способ покорить девичье сердце — сыграть своей милой любовную песню, да так, что она, тронутая ею, позволит нежно накрыть плечи цветастым одеялом. После этого ухаживания можно пойти к её отцу и матери с подарками и испросить дочь себе в жёны. Кто-то нёс табак и меха, другие — жемчуг, оружие и лошадей; лошади были самой дорогой валютой, и за красивую невесту порой перегоняли целые табуны. Многие молодые мужчины, присмотрев себе возлюбленных из собственного племени или соседнего, бодро готовились к ухаживаниям и выкупу, а потому охотились и трудились не покладая рук, чтобы произвести на возлюбленных впечатления. Девушки тоже не отставали: кажется, весна сделала их краше прежнего. Сбиваясь в стайки, подобно легкопёрым птицам, они с колокольчиковым ласковым смехом вставали и ложились, выполняли тяжёлую бытовую работу и носили за охотниками дичь. Ноги их были легче от любви, с которой на них глядели. Каждая ждала весны, словно предвестницы новой, лучшей жизни и безоблачного будущего, которое они будут строить вдвоём со своим избранником. И мрачнее туч становились лица охотников, когда к их дружной холостой компании подходил взрослый уже, слишком даже одинокий, но всё ещё прекрасный Заклинатель Лосей. Вот и тем ранним утром, в рассветный час, он подошёл к своему другу, Холодному Лицу, и едва заметно коснулся его плеча. — Судя по виду твоему, — вместо приветствия с усмешкой сказал Заклинатель Лосей, — спал ты плохо. — Так и есть, — устало промолвил Холодное Лицо. — В типи было душно, а вышел наружу — стало холодно, сон совсем не шёл, а вот разные мысли, притом глупейшие — это пожалуйста. Что за напасть? — Не знаю, — пожал плечами Заклинатель. — Может, ты переел чего на ночь. Может, Хейока, бог снов, у тебя в голове сделал дырку, и теперь из неё вытекает весь ум. — Ну очень смешно. — Ладно, не обижайся, — рассмеялся Заклинатель и толкнул друга локтем. — Пойдём лучше, поохотимся в лесу, пока совсем не рассвело. Вдвоём, высокие и статные, настоящее украшение вахпетонов, они скользили по росистой высокой траве под сень огромных деревьев в лесу Чанмахель. Когда Заклинатель и Холодное Лицо были вместе, многим из племени казалось, что они словно братья: оба крепкие, оба рослые, и сложены похоже, и на лица на удивление прекрасны. Холодное Лицо был на два года младше, и в чертах его недоставало ещё той зрелой, матёрой суровости, какая была у взрослых охотников и воинов. Заклинатель слушал, как трава шелестит по его бёдрам, покрытым легинами, и думал о том, как много звуков наполняет этот мир, и как звуки эти увлекают его, и как хотел бы он овладеть навыком повторять красоту или ужас всех них в музыке своей. Он и друг его дошли до леса, и только тогда Заклинатель понял, как молчалив был Холодное Лицо. Тогда-то он и спросил, очень и очень тихо, чтобы не спугнуть ни птицу, ни зверя: — Ты и молчишь больше обычного. Да что с тобой случилось? — Ничего особенного, — покачал головой Лицо и взглянул ясными тёмными глазами в чёрные глаза друга, подёрнутые томной поволокой. — Просто думаю об охоте и о том, чтобы подстрелить сегодня зверя побогаче, и выделать с него шкуру получше. — К чему бы это тебе? — улыбнулся Заклинатель. — Да так… Послушай, а взял ли ты с собой пимак? — оживился Лицо. — Может, ты мог бы сыграть на нём так, чтобы к нам сбежались всякие звери. — Сперва скажи, зачем это тебе, — склонил голову чуть вбок Заклинатель. — Ты же всегда горячо споришь со мной, когда я играю на флейте, мол, это нечестная охота, а тут вдруг просишь сам: что такое приключилось с моим добрым другом? — Что ж, — виновато сознался Холодное Лицо, присев в траве. Заклинатель с любопытным видом опустился рядом с ним на колено. — Пожалуй, раз мы близкие друзья, я мог бы тебе обо всём рассказать. Ох, бедный молодой охотник! Не тому ты доверился! — Пожалуй, и мог бы, — согласился Заклинатель, предвкушая интересную историю. — Ну, говори. Что тебя заставило пересмотреть свои принципы? Меня разбирает любопытство. — Это то, что тебя в самом деле занимает меньше всего, — сказал Холодное Лицо и приложил к груди поверх туники ладонь. — Вот здесь чувствую боль уже как целую зиму. Не могу оторвать глаз от Дикой Смородины. — Дочки нашего пижута-вичаша? — сощурился Заклинатель, разочарованный тем, какой скучной вышла вся тайна Лица. — Всю зиму, говоришь? — Да, — сознался тот и сгрёб тунику в большом кулаке. — Я с каждым днём всё чаще думаю о ней. Ночами мне сложно спать: вспоминаю, как она поглядела на меня накануне у костра, или как помогала врачевать мою ногу, когда я напоролся на вепря в прошлом месяце… — Ну ты, конечно, себе напридумывал этой ерунды, — фыркнул Заклинатель и закатил глаза. — Любовь. — Если ты её не чувствовал, не значит, что чувство бестолковое, — заметил Лицо. — Ох, если бы ты взглянул на неё моими глазами, на мою Смородину, ты бы понял, почему каждая ночь моя — бессонная, и почему мне так тяжко сейчас. Знаешь, ведь сегодня на охоте я хочу поймать какого-нибудь ценного зверя, чтобы со шкурами, выделанными за зиму, пойти к её отцу и посвататься. Главное, чтобы самой Смородине я был не противен… — Ты? — заломил брови Заклинатель, точно силясь не рассмеяться. — Пойдёшь свататься к дочке лекаря? Да я тебя умоляю. За тобой всем селением бегают девушки. Мдевакантонские женщины рты разевают, когда ты проходишь мимо них на Пляске Солнца. Ты мог бы вкусить столько всего и всех, а хочешь остановиться на какой-то Дикой Смородине, которая росла на твоих глазах и была что голенастый жеребёнок, вся какая-то лохматая и неуклюжая?! — Она выросла в прекрасную женщину, — холодно возразил Лицо, уязвлённый издёвками друга. — И не говори так про неё. Будь она какой угодно, даже не настолько красивой, как сейчас, я буду её любить. У неё чистое сердце и ясные глаза. Она добрая: она помогает любому, кто нуждается в этой помощи, и стремится утолить чужие боли и невзгоды. Она станет достойной помощницей и заменой отца, и я хочу пройти с ней весь земной путь, если на то будет воля Вакан-Танки и неё самой. — Ох уж эта воля, — проворчал Заклинатель, но не стал продолжать мысль, чтобы не обидеть единственного друга. Он легонько хлопнул того по плечу и мирно сказал. — Если так тебе нужна красивая шкура, давай сыграем: быть может, на музыку нашу придут какие звери. Всё чаще это, конечно, лоси, — скривил он своё красивое лицо. Друг его пугливо отстранился: — Что ты! Горбатый Хехака, властелин этих земель, что вождь для лесных животных. Тебе нужно благодарить богов за то, что ты можешь призывать его своей музыкой. Кому бы он подчинился? Один удар его рогов вышибет дух из любого охотника. Одним ударом копыта он заставит твой дух отлететь в чертоги мёртвых. — Но шкура его менее ценна, чем шкура медведя, горного льва или рыси, — заметил Заклинатель. — А всё же, это лучше, чем совсем ничего. Ну да ладно. Так и быть, я тебе с радостью помогу завоевать сердце этой твоей Смородины. Раз уж ты говоришь, что так в неё влюблён… — и тихонько прибавил, пойдя позади обрадованного Холодного Лица, — и говоришь, что так она красива. Может, мне тоже стоит к ней присмотреться.