Глава вторая

Поутру охотники вернулись в поселение, но вовсе не с пустыми руками, а гружёные добычей: сильный Холодное Лицо взвалил себе на плечи молодую рысь с белым брюхом, а хитрый Заклинатель Лосей, не желающий утруждать себя тяжёлой ношей, нёс в руках двух чернобурых лисиц. После холодной зимы их мех, подбитый серебром, смотрелся всё ещё туго набитым и красивым, и они были совсем что живые — даром не двигались. Селение только пробуждалось, и навстречу мужчинам выбежала детвора. Они подпрыгивали и подсаживали друг друга, только бы дотронуться до свисающей с плеча Холодного Лица крупной рысьей лапы. К Заклинателю Лосей они не подходили, хотя очень уж хотелось им на удачу потрогать лисью лапку или пушистый богатый хвост. Женщины, начавшие работать вместе с зарёй, подняли головы от костров, корзин и шитья, с удивлением глядя на охотников. Среди них была и юная Дикая Смородина. С кожей гладкой и светящейся, как лоснящаяся шкура холёной кобылы, с волосами мягче горностаевой шубки, с глазами точь-в-точь что чёрные ягоды душистой смородины, она взволнованно оторвалась от иглы и ниток, которыми старательно что-то расшивала — понять, что именно было трудно, ведь мастерица прятала своё изделие под краем одеяла — и проводила глазами двух рослых мужчин. Она поглядела им вслед, долго, мечтательно и задумчиво, и продолжила расшивать кожу фантастическими узорами из сказаний вахпетонов, усердно искалывая иглами нежные пальцы. Долго она старалась над этим подарком. Придёт время, надеялась она — и вещь найдёт своего хозяина. Поблагодарив друга за помощь, Холодное Лицо крепко обнял его на прощание и ушёл в свой типи, небольшой и небогатый, но чистый и опрятный: там жила только его старуха-мать, за которой Лицо тщательно приглядывал, поскольку очень любил её и был хорошим сыном. Добродушно посмеиваясь ему в спину, Заклинатель Лосей направился в свой типи, что был в другом конце селения. Он размеренно брёл по оживающей деревне вахпетонов, а оказавшись в узкой прорези тяжёлой ткани, у самого входа, даже не снял мокасин — вошёл так, небрежно бросив добычу на шкуру, устилавшую землю. Его не встретил ни гомон голосов, ни ласковое приветствие родной семьи. Заклинатель Лосей жил отдельно от них, хотя не должен был — вахпетоны предпочитали отселяться, только когда создавали свои семьи, однако Заклинателю правила были ни к чему. Он с презрением относился к ним, поскольку считал, что выше них, хотя внешне этого ничем не показывал, и всё время находил какие-нибудь оправдания: мол, живу я так потому, что много охочусь и тренируюсь в игре на флейте — а кому из стариков понравится, если вдруг ночью я сяду у очага и проиграю до рассвета? И поскольку итанчан его даром очень дорожил — ведь именно что игра на пимаке так помогала вахпетонам спасаться от голода в трудные месяцы — на Заклинателя махнули рукой: пускай делает, что хочет. Хотя Заклинатель жил в своём типи совсем один, но шатёр его был велик и высок, и там легко могла бы поместиться большая дружная семья, которой у него не было. Земля была устлана мягкими драгоценными шкурами рысей, пум и волков, но больше всего обстановка эта состояла из шкур оленьих и лосиных. Точно оправдывая имя своё, Заклинатель ел костяными ложками, сделанными из их ветвистых рогов, и носил оружие, оправленное лосиными же рогами, и украшал себя бусами, вырезанными из их костей и рогов. И лук его, и копьё, и ножи, всё заключало в себе частичку лося и оленя, и Заклинатель искренно верил, что, окружив себя этим, он перенимал силу этих зверей — а кроме того, словно насмехался над ними, показывая свою власть и их немощь перед собой. Выпив воды из фляги, вырезанной в дикой дыне, Заклинатель первым делом переоделся в домашнюю тунику из мягкой оленьей шкуры: на боках его и груди россыпью пестрели маленькие белые пятнышки. Это говорило всем знающим охотникам, что когда-то Заклинатель убил совсем молодого оленя и из кожи его сделал себе одежду. Туника из оленёнка получилась вдвое мягче прочих, и он, с большим комфортом нарядившись в неё, надел на бёдра холщовый фартук, шитый красивыми узорами: когда-то его подарила одна из возлюбленных Заклинателя, искусная мастерица из соседнего племени, надеясь, что тот оценит её талант вышивальщицы и возьмёт в жёны. От девушки Заклинатель получил, что желал, а потом бросил, однако подарок её носил с удовольствием. Он вынес лисиц перед типи, сел на коврик, сплетённый из толстых высушенных листьев маиса, и, взявшись за нож, ловко разделал свою добычу. Он сделал надрезы на лисьих задних лапах, распахал мёртвых зверей до самого подхвостья и вывернул мех наизнанку, так, что осталась только пушистая голова — выглядело это жутко. Закончив с тем, он выпотрошил лисиц и начал обезжиривать шкуру, вооружившись небольшой косой. Долго он трудился, напевая себе под нос и изредка вытирая окровавленной рукой пот с высокого лба, пока наконец не соскоблил весь жир, все жилы. Мясо он бросил в один таз, требуху — в другой, а после снёс её в сторону и швырнул двум своим мощным, сильным собакам, натренированным такими злыми, что с ними даже охота на медведя была бы не страшна. Затем он взялся за шкурки снова, протёр их чистой тряпкой и наконец — опилками лекарственного дерева гамамелис: так делали его отец и дед, так научился и он сам. Изрядно поработав, Заклинатель Лосей оставил шкуры сушиться на специальных деревянных пялах, по-прежнему наружу мездрой, и пошёл к ручью, чтобы помыть руки и попить. Он знал, что теперь ему три или четыре дня придётся усердно разминать шкуры, чтобы из тех вышел толк и выветрился лисий мускусный запах. Размышляя о своём, Заклинатель Лосей добрался до воды. Сняв тунику и замыв в воде пятнышки тёмной крови, он омыл грудь и шею, и встряхнулся, хорошенько разминая вспотевший плотный загривок, выступающий между мощных мышц спины, когда заметил вверх по ручью, среди зарослей водяного ореха чилим, любопытный блеск чьих-то тёмных глаз. Заклинатель Лосей был зорким охотником, а потому он сразу разглядел, что это была девушка из числа тех, кто пришёл на ручей со стиркой. Выпрямившись и улыбнувшись, мужчина лукаво и открыто посмотрел на неё в ответ — и она тут же исчезла среди веток и стеблей. Оттуда послышалось шушуканье, потом смешки. Да их там много, молодых вахпетонок! — понял Заклинатель и неторопливо зачерпнул воды ладонью, чтобы попить. Он делал это медленно и откровенно красовался, чтобы девушки могли полюбоваться его красотой. Он слушал их тихие шепотки, смешки, толчки и хихиканье, и сам уже едва не смеялся в голос, такой заразительной и приятной была их смущённая радость. А потом, поднявшись во весь рост и решив всё же уйти к себе в типи, он заметил среди них Смородину: она украдкой, через плечо, глядела на Заклинателя и совсем не улыбалась. А когда он встретился своим взглядом с её, вздрогнула, подхватила деревянный таз и устремилась прочь к селению. Вот же как! До того дня Заклинатель даже не знал, что нравится Смородине, а гляди — стоило Лицу рассказать о ней, и так расхвалить, как Заклинатель и сам словно бы прозрел. А Смородина и впрямь красива. Всё, как говорил Холодное Лицо: и волосы, и гибкий стан, и мягкие уста, и строгий взор, всё при ней. Такой девушке можно и шкурки подарить. С такой девушкой можно и ближайшую Пляску орла встретить. Пляску орла на целых два дня к концу новой Луны задавали молодые женихи, желающие посвататься к девушкам и спросить их руки у родителей. То был праздник щедрости, демонстрации силы, могущества, зрелости и взросления, когда показывать свои достоинства и тратить свои богатства разрешалось и даже поощрялось. Никогда прежде Заклинатель не проводил ни одной Пляски с соплеменниками так, чтобы самому в ней участвовать, а теперь вот задумался — отчего же нет? Может быть, стоит в этот раз попробовать да поистратить некоторые ценности, чтобы наконец купить любовь какой-нибудь красавицы — да вот хотя бы Дикой Смородины… «А что же Холодное Лицо? — бесстрастным голосом спросил некто внутри Заклинателя Лосей. — Ведь он же твой друг, и ты теперь знаешь, что он с зимы увивается за Смородиной». Заклинатель поджал губы, поглядел себе под ноги, затем хитро покосился в сторону. Когда он подошёл к типи, его лаем встретили ласковые с ним, грозные с другими собаки. Отогнав их от себя, но прежде потрепав по волчьим хищным черепам, Заклинатель вошёл в типи, чтобы подремать на шкурах и набраться сил. Он решил не думать ни о Холодном Лице, ни о голосе совести, так некстати проснувшемся из-за лучшего друга. И сон его, к слову, этими тревогами омрачён не был. Прошло четыре дня, и все дни эти Заклинатель Лосей усердно разминал шкурки и трудился над ними, так хорошо, что мех на них блистал, точно драгоценный камень, присыпанный серебром. Таких красивых лисиц нужно было ещё поискать. С усмешкой погладив большой сухой ладонью свою белую флейту в ножнах из оленьей кожи и рога, Заклинатель подумал, что в то утро им с Лицом повезло, и вместо лосей песню пимака услышали другие звери. Это ли не свидетельство, что им стоило бы вместе побороться за сердце красавицы Смородины? Будто бы Лицо нашёл рысь без его, Заклинателя, помощи! Он всё реже говорил с Лицом в эти дни и всё больше присматривался к девушке. Украдкой, неторопливо, как хищный сокол присматривается к гнезду невинной пташки, он надолго останавливал на ней свой взор. Может быть, действительно стоит спросить её руки, да и дело с концом? Она и партия достойная: дочка лекаря, знатная особа, а значит, ему вполне подходящая пара. И хотя при виде неё ничто в холодном сердце Заклинателя Лосей ни единого раза не дрогнуло, однако мышцы сами наливались силой и томительным желанием, тело откликалось на зов, присущий всем живым существам — он хотел эту женщину, и к исходу лунного месяца решил, что на исходе Пляски она будет его хотя бы единожды, а там — как он пожелает. О том, чтобы Смородина ему отказала, и речи не шло: кто же это отказывает Заклинателю Лосей?

⋆ ࣪. ˖ ࣪⭑ ˖ ࣪ ٬

К Пляске орла дакоты с равнин готовились особенно тщательно: мужчины сходили на охоту за мясом диких свиней, а женщины приготовили священное блюдо сакоташ из свинины, фасоли, бобов и тыквы. Они сорвали незрелую зелёную кукурузу со своих обширных полей и вмешали её в пищу; старики же занялись листьями табака, которые запаривали в кипятке, чтобы те размякли для жевания. Из одного типи в другое курился их тонкий горький аромат. Все поселение пребывало в состоянии волнительной радости: танцоры и молодые воины, скопив свои богатства, перешучивались, к какой из женщин пойдут свататься. К красавицам, таким, как Нежная Флейта, Чёрная Смородина, Тихое Дыхание, в очередь собиралось много женихов. К девушкам менее прекрасным претендентов было поменьше, но всё же находились желающие побороться за их сердца. К тем, у кого были кривы ноги и худы косы, кто был неказист и нездоров, возлюбленных почти не нашлось — и всё же одна за другой вахпетонки надеялись, что в эту волшебную ночь именно на их плечи избранник накинет тонкое одеяло — символ нежности, верности и любви. Но молодые воины не только радовались: их обуяла тревога, когда в день Пляски, красиво наряженный, с убранными под орлиные перья волосами, вышел из своего типи Заклинатель Лосей. Мужчины зашептались, зашептались и девушки, краснея и хихикая в шумной стайке. Не одна из них хотела бы стать женой богатого красивого воина, и почти каждая думала: о, если я окажусь ею, глядишь, он забудет о своей спеси и перестанет глядеть на других женщин! Если мне удастся его увлечь собой, он будет только моим. Только Смородина из всех красавиц не теряла от него головы. Она смотрела на него с опасением, как косуля смотрит на лес, чуя в нём затаившегося охотника. Зато всё чаще и беспокойнее обращала она долгий взор, полный томления и тревоги, на Холодное Лицо, который был весел и беспечен и дурного от друга не ожидал. Напротив, завидев Заклинателя, он подошёл к нему, хлопнул по плечу и сказал, как хорошо, что тот тоже решил попытать удачи и наконец остепениться. — Кто же та, что сразила тебя, друг мой, маше? — воскликнул он. Приподняв точёные смоляные брови, густые и тугие, как мех куницы, со сдержанной улыбкой Заклинатель отвечал: — Доживём до завтрашнего дарения, там и поглядишь на мою красавицу. Собираться на празднество начали ещё в полдень; нанесли в открытую прерию ковров, разостлали шкуры, наскоро разбили два вигвама. Женщины хлопотали над пищей и приглядывали за детьми, радостно мешавшими взрослым; мужчины готовились к ритуалу. Танцоры-ванбли, одевшись в золотых орлов и ванункхаса, лысых стервятников, надев на руки огромные крылья, сотканные из настоящих птичьих перьев, и спрятав лица под масками с острыми крючковатыми клювами, постепенно начали кружить свой танец, в который вбирали всё больше молодых мужчин, выстроившихся в ожидании своего выхода. Солнце блистало в весеннем небе, затканном серыми облаками, и пробиваясь через них, казалось ярче прежнего; ритм задавали барабаны, обтянутые кожей, и трещотки, музыканты пели и играли, свистели флейты, ритм отдавался танцорам сквозь землю и воздух сильной пульсацией. То высоко, то низко раздавались голоса поющих. Напряжённой и суровой, печальной была их песня, и вместе с тем — покорной и восхваляющей священную силу орла. Полон энергии вакан, плещущейся между всеми участниками обряда, был тот день. Наблюдая за всем со стороны, Заклинатель теперь был в центре событий, но ничто не впечатлило его, ничто не ёкнуло в сердце, когда его вместе с другими пригласили в числе первых присоединиться к Пляске орла. И хотя он всё выполнял верно, и каждое движение его было мощным и грациозным, и руки хлопали, как огромные орлиные крылья, и ноги несли по земле, как по воздуху, и тело было сильным и гибким, и плясал он среди лучших охотников и воинов, но не был наполнен хоть каким-то светлым чувством, хотя замечал среди чужих лиц лица своих стариков, наконец-то озарённые робкой радостью: может, перед самой смертью, пока не прибрали их к рукам боги, сумеют они поглядеть, как женился их сын, как красивы его дети? Пляс был полон фантастической страшной силы; той мощи, которой откликается сама природа. Мужчины, точно грозные орлы, кружили в своём танце, прося небесного покровителя даровать им остроту ножей, подобную остроте орлиных когтей, и орлиное зрение, и его скорость, и гордость, и неугасимую смелость. Изгибаясь в колеблющемся танце, похожем на движение травы под ветром, их поддерживали женщины, а взрослые соплеменники отбивали ритм ногами; шаман и его прислужники возносили мольбы Вакан-Танке и орлам, которые единственными из всех птиц способны долететь до самого солнца, не опалив крыльев. Наконец пришло время закончить пляску, спустя несколько долгих часов. Весь потный и взмыленный, с лоснящимся телом, полуголый, в одних только ноговицах, сдерживаемых искусной шнуровкой, и оленьей повязке, в лосином поясе, где по правое бедро был нож, а по левое пимак, подобно оружию, в дымчатых орлиных перьях, вплетённых в длинную шёлковую косу, Заклинатель Лосей был едва не самым привлекательным — и самым усталым — из мужей. Многие девушки останавливали на нём свои взоры, но когда пришло время пировать, он сел неподалёку от Смородины, которая выглядела очень беспокойной и даже напуганной. Пир длился до самой ночи, и всё это время хитрый Заклинатель Лосей подливал счастливому Холодному Лицу праздничный напиток из дикой сливы, пока друг не захмелел. А когда тьма совсем окутала равнину и вахпетоны разбились на несколько групп, где плясали, пели и собирались у костров, Заклинатель удостоверился, чтобы молодые друзья отвели Лицо подальше от него и от Смородины тоже. Бедная девушка, оставшись с подругами одна, без заступника, тоскливо смотрела вслед Лицу, который даже не подозревал, что его так обдурили. Заклинателя же не мучила совесть. «Сам виноват, — посмеиваясь, думал он, — что оставил свою любимую без присмотра. Кругом так много желающих скорее сделать её своей: будь я в неё влюблён, глаз бы не спускал, но я не влюблён ни на каплю. Я просто её желаю…». Обдумав всё это, он словно невзначай прошёл мимо девушек и молодых юношей: вопреки запретам до завтрашнего дня не соединяться в пары, некоторые всё же разбились по ним и сколотились в большие группы. Заметив его статный силуэт в ночи, кто-то закричал: — Сыграй нам на флейте, Заклинатель Лосей! — Сыграй! — подхватили другие. Его начали упрашивать, вокруг столпились люди. Украдкой посмотрев на старейшин и вождя, Заклинатель Лосей увидел, что те заняты разговором вдалеке и ничего не заметят. Тогда он пожал плечами и сказал: — Хорошо; будь по-вашему, я как раз взял с собой флейту. Все обрадовались: одна только Смородина испуганно попятилась, чтобы уйти прочь. Толпа была густой, подружки как нарочно удерживали её за руки, уговаривали остаться. Восхищённые прекрасным Заклинателем, они не видели его чёрной натуры, в то время как Смородину он страшил. Однако, когда Заклинатель коснулся губами флейты и издал первую ласковую трель, Смородине пришлось остаться. Игра его той ночью была великолепна. В нежный звук пимака он вложил всё желание, которым так пламенно горел. Голос флейты, то юный и певучий, то взрослый и хриплый, был печален, как истосковавшийся, голодный, не знавший доселе женской ласки мужчина, зовущий свою единственную возлюбленную, с которой был готов разделить свою грусть. Наполовину прикрыв глаза, но наблюдая за собравшимися и за Смородиной, Заклинатель пел особенную песню и чувствовал, как музыка ведёт его тропами сердца Смородины — только его собственное остаётся холодным и расчётливым, а вот недоверчивое выражение лица девушки меняется на восторженное. Чем дольше лилась мелодия пимака, наполняя воздух густотой и терпкостью любовной песни, тем жалостливее глядела на Заклинателя прекрасная дочь лекаря. А когда тот опустил пимак и облизнул пересохшие губы, Смородина сама подошла к нему и взяла за руку. Никто не заметил их исчезновения: в ночи было темно, и многие из молодых празднующих разбредались подальше от костров. Среди огненных искр, доносимых ветром до тёмных и высоких трав равнины, глаза Заклинателя горели чёрным пламенем. Увлекая за собой Смородину, видя на ней всё то же, что у других — зачарованное выражение на охваченном вожделением лице — он завёл её подальше от других, и она сама положила руки ему на грудь, прильнула и потянулась за поцелуем к губам, а затем, не отрываясь, склонила его к земле, всё ниже и ниже, пока не села поверх бёдер и не расстегнула лосиный пояс. Каким живым и счастливым ощутил себя в тот момент Заклинатель Лосей, совсем как в каждый из тех раз, когда свою любовь дарила ему новая женщина! Одинокий и не знающий, как своё одиночество утолить, он снова жил. Ласкаемый Смородиной, скользящей в поцелуях по его телу, он медленно раздевал её, то бросив в сторону ремешок, шитый бисером, то распустив её косы, то заголив ноги под длинной юбкой… И только скользнув рукой по её лодыжке и выше, он вдруг почувствовал удар в грудь — а Смородина, мгновением назад нависшая над ним, вскочила и подхватила свою одежду, в панике выискивая её между трав. — Вакан-Танка! — воскликнула она, но тихо, потому что боялась быть застигнутой одна с мужчиной, да ещё не с тем, которого любила. — За что мне всё это?! О-о-о, злодей, ты поплатишься! — За что? — посмеиваясь, закатил глаза Заклинатель и привстал на локте. В левом ухе его блеснуло колечко тонкой серебряной серьги. — Ты что, поясок ищешь? Вот он. И поднял вещицу в руке. Вспыхнув и залившись румянцем, Смородина потянулась за ним, но Заклинатель так сразу его не отдал. Отдёрнув ремешок, он подсёк девушке ноги и повалил под себя, ловко перекатившись сверху. Смородина забилась, юркая, как рыба, но ловкий Заклинатель прижал её к земле и схватил за подбородок, заставив смотреть себе в лицо. — Отпусти, или я закричу! — сдержанно предупредила Смородина. В глазах её была лютая ненависть. Заклинатель такой прежде не видел и даже вздрогнул. — Ну? Он понял, что она не шутит, и на сей раз почему-то магия флейты его не сработала. Что ж, жаль. Он разжал руки, встал и протянул ладонь Смородине, предлагая помочь — но девушка была в гневе и, вскочив сама, плюнула ему под ноги. Заклинатель вскинул голову и выпрямился. Ни о каких ласках речи больше не было: она оскорбила и унизила его, и они стали страшными врагами за одно мгновение. — Не я увлёк тебя сюда, — сказал он холодно, — ты меня увлекла. Не я убежал с тобой с Пляски. Ты со мной убежала. Не я поцеловал тебя первой. Ты это сделала, вот мои губы, они не соврут. — Они лгали, ещё когда извлекали эти звуки из твоей страшной флейты, — бросила Смородина. — Будто я не знаю, что ты с нею вытворяешь! Нет такой женщины, которая устояла бы перед твоей красотой и силой игры. Ты можешь получить любую, когда играешь: только играешься вовсе не флейтой, а чужими судьбами. Ты затмил музыкой мой разум, но не моё сердце. Сердце любит другого: ты его зовешь другом, а он тебя — братом. Ты только что растоптал его доверие, а мою душу осквернил бы не глядя. Вот здесь, в траве, ты оставил бы её, а потом бросил меня. — Разве обоюдное желание близости называется скверной? — страшно удивился Заклинатель и сложил руки на груди. — Разве я тебя сюда тащил? Нет, Смородина вела меня за руки. — Я была твоей игрой околдована! — вскричала она. — Всегда проще свой блуд сбросить на колдовство, мол, есть такой Заклинатель Лосей с волшебной дудкой, — ощетинился тот. — А интересно, что завтра скажет твой любимый Холодное Лицо, когда узнает, что ты разделась, сидя на мне, почти донага, и поступила так же со мной? Моё тело всё помнит: я не стану лгать. Задохнувшись от страха и от наглости Заклинателя, Смородина отступила, а он, неторопливо подняв свой пояс с флейтой и ножом, не торопился застегнуть его на бёдрах. Он опоясал их и, протянув Смородине концы, шитые бисером и жемчугом, с улыбкой сказал: — Так и быть, я буду молчалив, как это небо и эта Луна, если ты окажешь мне услугу, и в качестве извинения за то, что обругала и плюнула, препояшешь меня, а потом подаришь дружеский поцелуй, чтобы примириться. — Я лучше найду змею-щитомордника, — с яростью сказала Смородина, — и поцелую её, а не тебя, скользкий ты гад! — Тогда, наверное, назавтра Холодное Лицо точно соберёт свои шкуры и сложит в типи до следующего года, а может, в отместку тебе подарит их другой красавице: думаешь, таких у нас мало? Зачем ему жена, почти возлёгшая с его лучшим другом, едва ли не братом? Беспокойно заломив брови, очаровательная в своей тревоге и печали, слушала его Смородина. Заклинатель всё говорил спокойно и уверенно. Ему не нужно было теперь ласки от этой женщины; он хотел лишь унизить её. И когда она, из-за любви своей к Холодному Лицу, всё обдумав, шагнула навстречу Заклинателю и с отвращением завязала пояс на его чреслах, он только заулыбался и подался ей навстречу. Она потянулась к нему, чтобы клюнуть в щёку, как птичка, но он быстро схватил Смородину за подбородок и впился своими губами в её. Она упиралась, стонала, пыталась отбиться, но он был слишком силён: до крови укусив её, так, что на нежной девичьей губе остался сиреневый след, Заклинатель резко разжал руки и почти отшвырнул девушку от себя. Не устояв на ногах, она упала на землю. В глазах её вспыхнули гневные искры, и когда она встала, в сердце созрело ответное зло. В ночи на равнине их было двое, и они стояли друг против друга, полные ненависти. — Я прокрадусь в твой типи ночью, — дрожащим голосом сказала Смородина, касаясь пальцем раны на губе и понимая, что назавтра эту позорную отметку увидят все, и Лицо — тоже. — И заколю тебя. Я заколю тебя ножом прямо в грудь. — Попробуй, — широко улыбнулся Заклинатель. — Только сначала расскажи своему любимому, откуда след на твоём лице? С кем это ты так пылко целовалась, пока он пировал с друзьями. Глаза Смородины налились слезами, обрамились влажным блеском. Горячее прежнего охватила её ярость. Она сжала кулаки, и там, среди высоких трав, возле самого леса, сказала страшнейшие из слов, которые может только бросить под дыханием ночного ветра юная и девственная, пуще других защищаемая богами и богинями чести, любви и целомудрия девушка: — Будь ты проклят, Заклинатель Лосей. Будь проклят! Нет, я не заколю тебя: что толку пронзить грудь, в которой стучит такое бездушное сердце? Я желаю тебе иного. Чтобы ты, чудовище в красивой оболочке, полюбил без памяти вне своей воли женщину, которая растопчет твоё сердце в мелкие осколки, и из-за холодности её ты сам захочешь смерти! Холодный ветер из леса Чанмахель тронул растрепавшиеся пряди из кос Смородины и перья на гладко убранной голове Заклинателя. Тот лишь рассмеялся, блистая ровным светом жестоких глаз. Он совсем не испугался жуткого проклятия. Считая себя для любви неуязвимым, только отмахнулся: — И нет такой стрелы, которой ты могла бы меня уколоть. Чтобы я влюбился в женщину? Испроси у богов чего другого, того, что они вправду смогут тебе дать: например, верности своему Холодному Лицу. Ступай отсюда, дочь блуда; пошла прочь, раз сама не знаешь, чего от меня хочешь. — Я пришла за тобой не по своей воле! — Ох, да-да-да! — расхохотался Заклинатель и побрёл к селению, к огням, к свету костров. — Сколько таких слов я слышал от каждой из вас. — И сколько дочерей и невест ты испортил, пустив в них ростки своего чёрного яда! — Уж это ты слишком заковыристо сказала: мы не делали ничего, кроме, как ты говоришь, любви, — и он обернулся, подмигнув ей напоследок. — Зря ты меня гонишь. Может, одумаешься и пойдешь в мой типи? Ночи ещё хватит, а как раз о любви я знаю всего поболее, чем Холодное Лицо: во всяком случае, как сделать тебе приятно. — Мне противны твои речи, — бросила Смородина и обвела торжественным взглядом кромку леса. — Ты стоишь здесь, у края Чанмахель, где обитают богини, мои покровительницы. Каждая юная женщина может просить помощи, особенно в такую ночь, ночь Пляски Орла, и я прошу у невинной лесной девы: пусть защитит меня. Пусть оградит от тебя. Пусть тебя накажет. Откинув голову назад, Заклинатель Лосей ещё пуще расхохотался: чем-чем, а божественной карой ему еще не грозили. Он оставил девушку одну на равнине, не сомневаясь, что та поплетётся к кострам и будет молчать о случившемся из страха, а сам убрался в свой типи и там, устало раздевшись, завалился спать. Долго ещё хохот тот, издевательский и жестокий, стоял в ушах бедняжки Смородины. Закрыв лицо руками, от стыда она расплакалась, не представляя, как завтра будет смотреть в глаза Холодному Лицу и родителям. Она шла одна по холодной равнине, к далёким огням затухающих костров. Хотя она не плясала как орёл, но устало несли её прежде сильные, быстрые ноги. Теперь, измождённая, она хотела лишь упасть в траву и рыдать хуже прежнего, но сделать этого не могла — слишком гордой была. Окажись у неё нож, она исполнила бы свою угрозу и заколола Заклинателя, а после — и себя. Как легко он рушит чужие судьбы. Как перебирает женщин, словно бусины из ожерелья в своей руке! Горячие слёзы застлали ясный взгляд Смородины. Согнув спину, она шла в становище как на заклание. Вдруг холодный ветер со стороны леса всколыхнул её одежду и волосы, и два пёрышка в чёрных прядях с силой затрепетали в едином порыве. Зашумели густые мрачные кроны за спиной Смородины; лес Чанмахель, как живой, заговорил в ночной тишине, озаряемый бесстрастным светом звёздной россыпи на небосклоне. Полная Луна, набрякшая и тяжёлая, лила зловещее сияние на землю, и Смородина в обрушившемся на неё внезапном молчании, когда мир растерял все звуки, медленно обернулась. По плечам и спине её пробежали мурашки. Там, в двух десятках шагов от неё, покрытая серебряным светом Луны, как плащом, стояла нагая прекрасная женщина с челом, увенчанным тонкими оленьими рогами. Высокая трава колыхалась, точно море, у её бёдер, и Смородина увидела, что там, под травой этой, было что-то ещё. Что-то другое. Не похожее на человеческие ноги. Глаза на лице женщины этой горели ровным белым светом, отражая небесные светила и их холодный пламень. Волосы, что живые, чёрные как смоль, змеились, шевелясь у самых ног. Красота её невероятно притягивала и пугала; она была подобна дикой косуле, которая вышла из леса и обрела по воле Создателя человеческий облик, восхитительный и страшный одновременно. Не делая ни шага, она как заколдованная поплыла по воздуху, и сухая трава и набухшие головки полевых цветов скользили по её ногам. Смородина, напуганная настолько, что не могла даже вздохнуть, ощутила, как уже её ступни словно вросли в землю. Она знала, на кого смотрела: то была Хутук-Аваса, Дева-Олень, покровительница здешних лесов, дочь Лосиного Бога, властителя всех оленей, лосей и косуль. Её полную грудь с тёмными вершинами крупных сосков и точёное, смуглое, бархатистое даже на вид тело украшали бусы и ожерелья из костей, веток и сухих белых ягод. Жучиные и стрекозиные крылышки, точно слюда, были рассеяны по полотну иссиня-чёрных волос, спутанных, но придававших ей только безмерное наивное очарование. Мягкое лицо и ланьи глаза изумили своей красотой Смородину. Нижняя губа у Хутук-Авасы сверху и снизу была проколота двумя шариками серебряной лабретки. В лоб её был вправлен, точно являясь частью плоти, крупный хрустальный камень, неровный и сверкающий множеством прозрачных граней. Но более всего поразили Смородину её ноги: до пояса Хутук-Аваса была молодой женщиной, ниже — оленем. У неё были оленьи же мускулистые ноги, оленьи острые копытца, оленьи полные бёдра, покрытые короткой нежной коричневой шёрсткой, прикрытой искусно вышитым поясом с длинной кожаной бахромой до самых колен. Не в силах вымолвить ни слова и оторвать от оленьего духа глаз, Смородина шевелила губами, подбирая слова и молитвы, и наконец, не зная, что делать, от полноты и силы чувств, стеснившей сердце, упала на колени и склонилась перед своей покровительницей. Отец всегда загадочно говорил Смородине, что её берегут боги, и вот теперь она увидела, какие именно. Дрожа всем телом от потрясения, она всхлипнула, когда Хутук-Аваса неловко нагнулась к ней и прошелестела голосом нежным — и вместе с тем подобным прохладному шёпоту лесных крон: — Встань, сестра моя. Подымись. Не ты должна бить мне поклоны. Встань же. Она протянула ладонь Смородине, и та нерешительно, робко вложила пальцы в неё: прохладную, мягкую, благоухающую целебными травами и дикими ягодами, земляным густым паром и ночными туманами. — Ты… — запнулась Смородина. — Ты… — Зови меня Цикадой, — любезно ответила Хутук-Аваса. — Так меня назвали отец и сёстры. Он сегодня прогуливался по здешним лесам и услыхал твой полный боли зов. Сперва решил, что ты хочешь присоединиться к оленьему царству, стать частью оленьего народа, если тот страшный воин, которого вы зовёте Заклинателем Лосей, а мы — Флейтистом, над тобою надругался, как надругивался над чужими душами и чужими сердцами… — Он не успел. — И ты всё равно попросила заступиться, — улыбнулась Цикада. Зубы у неё были мелкие и острые, как речной жемчуг, и их оказалось больше чем человеческих. От улыбки этой по спине Смородины снова пробежала холодная липкая дрожь, и она даже посочувствовала Заклинателю Лосей. — Ты хотела мести. — Хотела, — уже не так решительно произнесла Смородина. — Он заворожил меня звуками своей флейты, как… — Как оленей и лосей, — подсказала Цикада. — Он поёт так дивно, что нас влечёт к нему, и мы безвольно бредём, слушая музыку пимака. Да что там мы. Даже горбатые короли леса — и те не боясь подходят к Заклинателю. Сколько братьев и сестёр свалили его стрелы, сколько детей было разлучено с матерями… наш народ страдает от его дара. Но если до этого мы не могли ничего сделать, то теперь можем: ты попросила об этом. Смородина заколебалась. Она была доброй девушкой. Одно дело — сгоряча, от обиды, бросить, что убьёт; другое — попросить о его смерти духов. Задумавшись, она стыдливо опустила глаза в землю, и, не смея задерживать с ответом, выдавила: — Прости, Хутук-Аваса, что потревожила ваше благородное племя своими жалкими человеческими просьбами. Я всего лишь глупая вахпетонка и сама не ведала, что творю. Я пожелала смерти соплеменнику, но на самом деле не хочу жить с таким тяжким грузом на сердце. Если я должна понести за это наказание, то… — Вовсе нет, — откликнулась Цикада. — Я не собиралась убивать этого мужчину. В конце концов, наш отец очень мягок и добр, и пожелал ему нечто другого. Скажи, хочешь ли ты, чтобы Заклинатель Лосей узнал, каково это — любить так сильно и не быть любимым в ответ? Хочешь ли ты, чтобы через боль и утрату свои он наконец понял чужую боль и то, как плохо поступал с другими женщинами? — Да, — страстно сказала ободрившаяся Смородина, — этого я ему желаю! Ведь он сделал так, что на завтрашнем сватовстве мой возлюбленный не пожелает отдать за меня выкуп отцу. — Отчего же? Из-за этой мелочи? — хмыкнула Хутук-Аваса и едва ощутимо дотронулась пальцем до губы Смородины. Тотчас жгучая боль в ней утихла. — Иди в свой типи и сладко спи. Назавтра, если Заклинатель Лосей постарается тебя задеть, храни гордое молчание и ответь только тому, кому желаешь отдать свою любовь. — А что до Заклинателя? — Не беспокойся о нём. Твоё пожелание будет исполнено: он останется цел и невредим, кроме разве что разбитого сердца. Но в конце концов, — и Хутук-Аваса медленно заскользила по траве обратно в лес, даже не шевелясь, словно земля сама влекла её, затягивала обратно в чертоги чащи, — разве это не должно было однажды случиться? В ночной мгле она растворилась, словно её и не было; на Луну набежали тучи, и Смородина не видела, как та пропала. Но, отчего-то вдруг успокоившись, она потрогала совсем целую губу, прошептала молитву Лосиному Богу и Вакан-Танке и, как было велено, пошла домой.