Часть четвёртая

Под широко раскинувшимся посветлевшим небом, под облаками, влекомыми духами весеннего прохладного ветра, среди прозрачных струек душистого костричного дыма, пахнущего мёдом и дикими травами, пели общую молитву и чантахча, и вахпетоны, соединяя благие мысли и добрые цели, чтобы наконец отпраздновать начало сватовства. Когда молитва, воспеваемая Вакан-Танке, Создателю, стихла, пусть и нескоро, Красный Волк взялся за трещотку, рассекая ею воздух и наполняя его резким мистическим звуком, подобным одновременному шёпоту тысячи камышей. Хотя был возрастом он уже далеко не молод, но лёгким и красивым казался его танец. Он танцевал как молодой олень, пришедший на сватовство к тонконогим косулям, и ноги его высекали столбики пыли из земли, сочно пахнущей весенними ростками, пробивающимися из самых её недр.

Ты нам множество дал мужей,

Они сеют землю стрелами и копьями,

Вакан-Танка, Вакан-Танка.

Ты нам множество дал женщин,

Они молятся о маисе, тыкве и кукурузе,

И молитвы их светлы,

Вакан-Танка, Вакан-Танка.

Ой-хэ, хэй-о-хэй, хэй-о-хэй-хе-о-ва!

Такой песнью полнились его уста: в ней было много слов о том, как неразрывно связаны мужчина и женщина между собой, два таких разных создания великого Вакан-Танки: всё задумано в них идеально, чтобы они подходили друг другу, при этом отличаясь; всё спланировано так, чтобы один дополнял другого. Мается сильный мужчина в одиночестве, как тоскующий без самки могучий бизон, татанка; некуда девать ему свою силу, нет никого, кто научил бы его ласковости и нежности: в его мужском племени учат другим вещам, соразмерным его телу и духу, каким его задумал Вакан-Танка. Среди томного безмолвия жарких прерий, среди иглистого молчания холодных лесов тяжко мужчине жить одному: верный друг и соратник, конечно, поддержит, но только со спутницей раскроет и возвысит он свой вакан, свою жизненную силу. Слушая песнь Красного Волка, Заклинатель, сложив на груди руки, мрачно думал только о том, кто ещё будет свататься к Цикаде: вся эта возвышенная ерунда про любовь и взаимопомощь, про общую жизнь, одну на двоих, и душевную нежность ему была чуждой. Он приноравливался к странной для себя думе, что, быть может, вот эта таинственная женщина из лесного народа не разонравится ему наутро после брачной ночи, а может, не разонравится и через другое утро… Впервые, смутившись собственных чувств, Заклинатель допустил это и был поражён. «Это ничего не значит, — говорил он себе, с каждой минутой чувствуя всё более сильную любовь, завладевавшую его сердцем. Уж больно долго было оно чёрствым и холодным, чтобы даже колдовством враз его переменить. — Быть может, она мне скоро надоест, и тогда я приду к её отцу и скажу: оставляй себе шкуры и подарки, но дочку забери. Да, так и сделаю, если от неё устану». И вот молитвы кончились, началось сватовство. Зрелые замужние женщины затянули новую песню, песню брака, в которой шутливым тоном рассказывали об обязанностях мужа перед женой. Слушая их, Заклинатель только ёжился: обязанностей выходило что-то слишком много. Но отказаться от женитьбы на Цикаде это не мешало. Напротив, чем дольше он смотрел на эту девушку, тем сильнее жаждал ею овладеть, и только эта цель захватила его — а что там будет дальше, он ещё посмотрит. Минуту за минутой, Заклинателя точили ярость и ревность. Цикада, вопреки его ожиданиям, на него ни разу даже не взглянула, зато расточала улыбки всем вокруг, направо и налево, кому попало — как нарочно, минуя будто одного только Заклинателя. Как так? — недоумевал он. Чтобы его да не заметили? Быть такого не может. Тем не менее, пока женихи бахвалились своими достоинствами, подвигами, умениями и подарками, припрятанными в мешки и корзины, Заклинатель буравил недвижимым взглядом деву из чантахча. Тут не захочешь, взглянешь в ответ, но как бы не так: она смотрела всё вскользь и мимо, как если бы Заклинатель был пустым местом, а не вахпетоном из плоти и крови. Кончили песню весёлые женщины; затянули свою охотники и воины, рассказывая о том, какие обязанности выполняют их жёны, пока сами они ходят войной на вражеские племена и орды захватчиков или охотятся. Мужья поучали молодых холостяков, как нужно выбирать жену и чем она должна заниматься, наставляя их перво-наперво уважать своих избранниц и хранить им верность и любовь. Красивое лицо Заклинателя Лосей прямо перекосило от этих советов! Едва дослушав песню, он выждал, когда первый из воинов племени принялся свататься к девушке из вахпетонок: у Заклинателя отлегло от души. Одного конкурента как не бывало: это сватовство вышло недолгим, видимо, между ней и ним всё давно оговорили, да и семьи были не против. Купив себе жену за так себе подарки, скорее символические, нежели действительно ценные, воин со счастливым лицом отошёл с любимой в сторону, за спину Двух Воронов, как и было положено, и в руках своих он крепко сжимал смуглые ладони будущей жены. Второй воин тоже справился быстро: он много похвалялся, но ему не отказали — видно, женщина, которую он выбрал, тоже взаимно любила его. Третьим был Чёрный Котёл, давний недруг Заклинателя, и вот он сразу дерзнул посвататься к Цикаде. У Заклинателя Лосей глаза вспыхнули огнём, полным ревности. Не будь здесь двух племён, и он бросился бы на Котла с ножом. В бою, был уверен Заклинатель, он бы одолел подлого врага. Ещё никогда до этого он, правда, не бился из-за женщины: если ему отказывали, отступал и утешался в чужих объятиях, и вообще считал, что драться из-за этого глупо: ценнее собственной жизни на свете нет ничего, и он не готов ею рисковать, кроме разве что боевой славы. Однако теперь он с радостью бросил бы вызов Котлу. Положив большую руку на пояс с ножнами, он, сжав челюсть, слушал, как Котёл подленько себя хвалит, пускай и не слишком: он хочет казаться доброжелательным и честным, и ох как это не понравилось Заклинателю! Раздув ноздри, он смотрел на Котла, доставшего перед итанчаном Белым Лосем и Цикадой свои дары: револьвер, окованный серебром, и несколько красивых куньих шкур, и тяжёлый железный топорик, и шёлковые белые ленты. Они особенно понравились Цикаде и привели её в восторг: она с удовольствием прикоснулась к ним и взялась разглядывать, но всё же оставила в сторонке и, не дав ответа Котлу, лишь одарила его ласковой улыбкой. — Я хочу взглянуть ещё на других женихов, — вежливо заметила она, не сказав ни да, ни нет озадаченному Котлу. Два Ворона как нарочно указывал на других мужчин, а Заклинатель всё стоял и, досадуя, ждал своего часа, боясь лишь, что Цикаду выберут до него. Отчего-то это так сильно захватило его, что он ощущал даже дрожь в руках и не понимал, что с ним. То любовное проклятие, сказанное в сердцах обиженной Смородиной, начало действовать: чем дольше Заклинатель находился возле Хутук-Авасы, тем сильнее загоралась в его сердце безотчётная любовь к ней. Наконец, перст Двух Воронов повелительно указал на Холодное Лицо, и тот, хлопнув друга по плечу, вышел в центр круга. — Давно уже, — сказал он громко, — и нестерпимо люблю я одну женщину в нашем племени. Давно уже возвращаюсь в стойбище, чтобы повидаться с ней. Когда ходил на врагов войной с другими охотниками, думал о ней в дни тяжких лишений, и лишения эти словно забывались и становились легче пера. Обращаю свой взор к тебе, лекарь вахпетонов! Единственная дочь твоя забрала моё сердце и владеет им. Тебе, Дикая Смородина, и отцу твоему я припас подарки: взгляните же на них и заберите, если сочтёте меня достойным брака. Густо покраснев, Смородина таяла от таких слов; никто из женихов не говорил ещё подобных смелых речей своим избранницам, и все остальные девушки с завистью глядели на неё, счастливицу. От молчаливого бирюковатого Холодного Лица такой нежности никто не ожидал. А уж когда он вынул из сумы хорошо выделанную шкуру пятнистой рыси, и нож в богатых ножнах, и табак в двух кисетах, и серебряные браслеты для Смородины, лекарь по-доброму взглянул в лицо щедрого мужчины, а потом в лицо взволнованной, зардевшейся дочери — и видя, что её сердцу мил Лицо, благосклонно кивнул: так он дал согласие им на брак. Счастливая и сияющая, отошла в сторону Смородина, и вёл её за руку трепетный Холодное Лицо. Заклинатель провожал их долгим ехидным взглядом. Кабы не встретил он Цикаду, обязательно сорвал бы помолвку. Он и сейчас боролся с желанием съязвить Смородине, опорочить её доброе имя и сказать, как всё было вчера ночью на самом деле. Уж тогда бы они так не повздыхали! Но Заклинатель боялся того, что об этом скажет Белый Лось и не сочтёт ли лишним Цикада: короче говоря, не нарушит ли это его собственных планов, а потому терпеливо сжал зубы. Шло время, и один жених за другим выбирали себе невест. Те, кто был отвержен, могли попробовать удачи в самом конце: оставшиеся несосватанными невесты имели право уже свободно выбирать среди них. Были те, кто сватался к Цикаде — очевидно, их сердца никто не занял изначально, вот они и выбрали самую красивую девушку из всех. Конечно, не чета они были Заклинателю Лосей, который спокойно ждал свой черёд, мысленно издеваясь над всеми кандидатами. Этот стреляет из лука так плохо, что скорее попадёт в себя, чем во врага или в добычу. У того косит глаз. А вон тот — нищий, живёт в типи у родителей с одной тощей лошадёнкой… Наконец, настал сумеречный час, и Два Ворона указал на него. Заклинателя пробрал жар. Он никогда ещё ни к кому не сватался и делать этого не собирался, но почуял, будто кто-то незримый толкнул его в спину между лопаток — и неловко шагнул вперёд, едва не растянувшись на траве. Сбоку послышались смешки, и глаза Заклинателя опасно вспыхнули. Он, посмотрев по сторонам, подхватил свой мешок с дарами и уверенно направился к Цикаде, встав неподалёку от неё. Прокашлявшись и приосанившись, прекрасно понимая, как он собой хорош и как выгодно отличается ото всех прочих женихов, замечая на себе масляные взгляды женщин — что вахпетонок, что чантахча — начал: — Итанчан Два Ворона, — и поклонился своему вождю. — Итанчан Белый Лось. — И поклонился другому, прижав к груди руку. — Моё имя — Заклинатель Лосей: я охотник и воин из вахпетонов; тридцать раз сменялись сезоны, прежде чем я оказался здесь. Много ку с грозных степных врагов сняла эта рука, — и он показал большую смуглую ладонь, — многих сынов белой собаки она сразила. Я хороший охотник и носил этими руками добычу в стойбище, когда оно голодало: Два Ворона и все вахпетоны не дадут мне солгать. И даже Смородина, пусть и поджала губы, но ничего не сказала: здесь Заклинатель говорил правду, пусть и опускал некоторые детали. В смелости, охотничьей ловкости и боевых умениях ему было не занимать, пускай он частенько и прибегал к помощи своей чудесной флейты только затем, чтобы себя сильно не утруждать. — Теперь эту руку я предлагаю твоей дочери, прекрасной Цикаде, — вложив в голос больше убедительности, сказал Заклинатель. — Нет здесь женщины лучшей, что подходила бы мне. Нет здесь той, к кому так расположено было бы моё сердце. «У тебя нет сердца!» — хотела воскликнуть Смородина, но не смогла. Держа за руку Лицо и прижавшись к нему, она боялась, что этим испортит собственное бракосочетание, поэтому промолчала. — У меня есть свой большой типи. Хотя я простой воин, но весь он, как типи итанчана, выстлан и покрыт лосиными шкурами. — Продолжил Заклинатель, и при этих словах Белый Лось лишь холодно посмотрел на него. — В вахпетонских табунах пасётся десять моих лошадей: это красивые и сильные животные, которых я сам объездил дикими или украл у белых. Я обеспечу Цикаде жизнь приятную и полную достатка, и если она выберет меня, ей не придётся ни голодать, ни измождать себя тяжким трудом. Чем дольше говорил Заклинатель, тем больше крепло в нём и росло чувство страстной привязанности к этой девушке. Он пока ещё не знал, что вся сказанная им лесть и ложь про любовь к Цикаде волшебным образом обращалась в правду и только крепче, крепче влюбляла его. Он старался смотреть на её отца и мельком только — на неё, однако в один момент она перебила его тонким хрустальным смешком, похожим на весеннюю капель по пробудившимся листьям — и Заклинатель запнулся и наконец взглянул на свою избранницу. А взглянув, замолчал, потому что оторопел. Она была бесподобно прекрасна. Глаза сияли, что звёзды; волосы стлались по её бархатистой оленьей тунике что гладкий шёлк; кожа казалась такой мягкой и свежей, что её хотелось коснуться. Всё в Заклинателе пробудилось, всё до последней жилы в его теле натянулось, закаменело, напряглось. Он сам не заметил, как затянулось его молчание, и все кругом уже начали посмеиваться. Ну прямо любовной стрелой поражённый! Вот уж никто не ожидал такого от Заклинателя! — Что же ты, — вдруг напомнил ему Два Ворона, — больше ничего сказать не хочешь? — Конечно, хочу, — смутился тот и в спешке снял с плеча лямку своего мешка. — Мне осталось только показать дары, чтобы итанчан и его блистательная дочь стали ко мне благосклоннее и увидели, что Заклинатель не пустословит и правда готов сложить всё к ногам женщины, которую… Тут он запнулся уже сам. Так и просилось слово «любит», но язык не поворачивался его сказать. Цикада улыбнулась, будто оскалилась, а женщины не скрываясь тихонько рассмеялись, глазея на побагровевшего Заклинателя. — Которую… которую… — мямлил он, сгорая со стыда и не в силах найти правильного слова. В голове было пусто. Руки дрожали. Вобрав воздуха в грудь, он сжал челюсти и под понимающими взглядами итанчанов стал молча ожидать решения Цикады и Лося, показывая свои подарки. Тогда было всем уже не до смеха. Щедрость всегда скупого Заклинателя удивляла его соплеменников. Там были две прекрасно выделанных шкуры взрослых рысей — куда там той молоденькой, которую изловил Лицо! Богатый мех так и играл в длинных пальцах Заклинателя. Там были шкуры чернобурых лисиц, переливающиеся серебром. Он достал диковинку: табакерку из прозрачного хрусталя с крупным синим камнем, вправленным в золотой вензель. Табакерка эта была его боевым трофеем, и Заклинатель любил эту вещь сам, но понимал, что она действительно ценная и может помочь ему в сватовстве. Там была шкатулка, полная крупного речного жемчуга, отборного, правильных форм. Также он припас конскую узду, украшенную бирюзой и розовым опалом. Сколько украшений было для Цикады в другой шкатулке — всё от белых, каждая расписана тонкими гравюрами — не счесть! Когда Заклинатель отомкнул этот ларец, от блеска внутри него у вахпетонок загорелись глаза. Наконец, он сложил всё это перед итанчаном, почтительно отошёл назад и громко свистнул. Тотчас из стойбища, повинуясь его воле, точно ветер примчались два могучих красивых коня пятнистой масти, один в рыжую крапинку, другой в чёрную, такие нарядные, сильные, норовистые и холёные, с гривами, стелящимися по широким грудям, что даже строгий Белый Лось заулыбался. Время было неспокойное, а Заклинатель подносил такие дары! Два Ворона от него этого явно не ожидал и в восхищении посмотрел на соплеменника. Молодец, Заклинатель. Достойно себя показал, и вахпетонов — тоже! Однако Цикада смотрела на всё это с лицом скучающим. Когда жених с неглубокими, полными достоинства поклонами клал в ноги её отцу шкуры, она глядела в небо, любуясь облаками; когда он подносил ему серебро и жемчуга, полировала ноготки о край своей туники; а когда он уже перед ней открыл ларец, скучающе зевнула. Заклинателя это взбесило, но вида он не подал, лишь скользнул по красивому лицу Цикады глазами и подумал: всё равно, зевай или дуй губы, а ты будешь моей, и в этом случае станешь слушаться только меня. Заклинатель был последним из тех, кто сватался к женщинам, и когда он кончил, небо уже совсем потемнело, и по краю его высыпали первые мелкие звёзды, похожие на бисер среди туч. Мужчины, которые предлагали себя Цикаде, с нетерпением ждали её решения, но она молчала, как молчал и её отец. Наконец, Белый Лось, немного подумав, выступил вперёд и сказал такие слова: — Все вахпетоны достойны найти себе лучшую пару, какую мог только дать каждому Вакан-Танка. Вы могучие воины, умелые охотники. Вы щедры, и вы предлагали то дорогое, чем владели — однако трудно мне говорить о выборе дочери без неё самой. Хочу выслушать, понравился ли ей кто из вас. Цикада, — ласково обратился он, — чункши, что говорит твоё сердце? Заклинатель пристально всматривался в её лицо, ожидая ответа. С тем же нетерпением глядели на неё и другие мужчины. Опустив длинные ресницы и мягко улыбнувшись, она таинственно промолвила. Тогда Заклинатель услышал её голос, и во второй раз что-то укололо его в самую грудь, будто та же игла вошла в ту же рану, только глубже, по самое ушко. — Ты прав, отец. Все вахпетоны кажутся мне людьми достойными, все принесли чудесные подарки и себя показали, но только двое тронули меня за душу. «Двое?» — ошарашено подумал Заклинатель и вскинул подбородок. Лукаво ухмыльнувшись, Цикада продолжила: — Один из них — вахпетон, показавшийся мне мягким и добрым, но вместе с тем рассудительным и серьёзным. Пускай немного у него богатств, но на него можно положиться, и это — Чёрный Котёл. — Он и впрямь такой, — подхватил Два Ворона. — Сколь метки твои слова! Цикада весело улыбнулась ему и, помолчав (во время молчания этого у Заклинателя чуть было не разорвалось от странной паники колотящееся сердце), сказала: — А второй — человек совсем другого склада. Кажется он блистательным, как звезда на небосклоне, и ослепляет своей красотой и богатством, и так же сияет, но мне видится столь тоже холодным… и жёстким… и самовлюблённым. — Ой-ёй, — тихо шепнул Красный Волк и сжал плечи, стоя возле Двух Воронов. Тот только нервно сглотнул, понимая: быть беде. Заклинатель широко раздул ноздри и сделал глубокий вдох. Если не про него речь, тогда он уже точно ничего в жизни не смыслит. И точно: Цикада впервые посмотрела ему в лицо, с вызовом и холодностью, которая ничуть его собственной не уступала, и безжалостно продолжила: — Он показал себя человеком щедрым и влиятельным, но щедрость его простирается только на то, что не жалко отдать, лишь бы заполучить нечто более ценное. Он показал себя человеком уважительным, но всё своё уважение источал итанчанам, которые имеют над ним власть, а не мне: на меня же глядел жадно, как скупец на золото, как охотник на трофей. Он устилает свой типи звериными шкурами, и я для него ещё один диковинный зверь, не более. Тем не менее, — и она подняла руку, останавливая изумлённый гул, доносящийся из множества вахпетонских грудей, — что-то в нём оставило меня беспокойной. Казалось бы, стоит взять да забыть — а не могу. Заклинатель Лосей должен был польститься хотя бы последними словами, но он, багровый от гнева и унижения, смотрел в землю, не смея поднять глаз на Цикаду. Любой другой мужчина, сгорев со стыда, бросил бы эту затею. Женщина, заговорившая с ним в таком тоне, хорошей парой ему вряд ли будет: он уже слышал, как за спиной его шепчутся вахпетоны, и в шёпоте этом сквозила улыбка. На самом деле никто не любил Заклинателя Лосей, и всё, что сказала Цикада, было чистой правдой: а справедливому народу понравилась смелость молодой невесты. Тут бы Заклинателю отказаться от сватовства, чтобы не позориться — но не такой он был человек. «Волей или неволей, — жестоко подумал он, впервые в жизни чувствуя, как в груди его точно сильной рукой стискивает и скручивает сердце до почти физической боли, — ты будешь моей». После слов Цикады наступила такая тишина, что только Два Ворона посмел её нарушить: — Так кого же ты выбираешь, дочь итанчана? Кто из них двоих станет мужем твоим? — Не знаю, — беспечно сказада Цикада, пожимая плечами. — Для меня они оба одинаково хороши. — Так забирай обоих! — выкрикнул кто-то из собравшихся, и вахпетоны с чантахча громко рассмеялись. Смеялся даже польщённый словами Цикады Чёрный Котёл: он вверил себя в руки богам и решил испытать удачи, посватавшись за эту девушку, но, поскольку совсем не знал её, то и не любил. Он был бы рад победе, но с честью принял бы и поражение. Однако не походил на него Заклинатель: ничего смешного он не увидел, ни тени улыбки не мелькнуло на его губах. Сжав руки в кулаки, он напрягся; лицо его перекосило; глаза опасно вспыхнули. Выступив вперёд, он громко и с вызовом сказал улыбающейся Цикаде: — Так испытай нас, дочь Белого Лося. Ты же знаешь правила: решить тебе нужно до заката, пока последние лучи солнца золотят небо и лесные кроны. Уж вот-вот зайдёт оно, и все мы останемся ни с чем: ты тоже. Обидно, верно, проделать такой долгий путь — и всё попусту, только потому, что ты развлекалась, отпуская шуточки над нами. — А ну и ни с чем уйду, — улыбалась Цикада. — Если так выйдет, ты всё равно больше не увидишь меня, Заклинатель. Тогда и обид между нами не останется. Он побелел. От услышанного в груди стало только больнее. Не понимая, отчего, он сам не заметил, как прислонил к ней руку и, ошарашенный, отступил назад и смолк. Друг его, Холодное Лицо, наблюдал за ним с беспокойством: он видел, как не похож был на себя его маше, и заметил тень странной боли на его лице. Потупив взор, он ощущал только неимоверный стыд за то, что ничем не может помочь… однако в следующий миг уже извинился перед своей драгоценной Смородиной и вышел Цикаде навстречу. Смородина лишь проводила жениха беспокойным взглядом, с тревогой отпустив его руку. — Я не мастер говорить речи, — сказал он, и от голоса его смех вокруг стих. — Но позвольте мне вступиться за моего друга. Мой маше, Заклинатель Лосей, человек действительно холодный, и с чужими он кажется таким, как ты и сказала, любезная Цикада. Но я — его самый близкий товарищ, и могу сказать, что без помощи его и щедрости не смог бы сделать очень многих вещей. В бою Заклинатель всегда прикрывал мою спину, а я — его. Заклинатель вспыхнул. Он не желал, чтобы друг говорил о нём такое. Он не желал, чтобы об этом знали другие, как о его слабости. Глядя в землю и пылая от стыда, он почти не дышал, в то время как итанчан Белый Лось задумчиво смотрел на него. — Сколько раз достали бы меня стрелы кри, если бы не его хитрая тактика: на войне он умный воин, а в мирной жизни — хороший друг. Мы вместе делили еду и питьё, и в его роскошном доме я всегда желанный гость. Пусть сам я далеко не так богат, но он не гнушается дружбой со мной, хотя другие могли бы. Опустив ещё ниже голову, Заклинатель сердито молчал. Он знал, что всё это было только полуправдой для Холодного Лица, и что сам Заклинатель был совсем не так добр к нему… но звучало всё очень уж гладко. — Никому из охотников и воинов не завидует Заклинатель: более того, это у него за спиной всегда шепчут дурное, где бы он ни очутился. Всё из-за того, какими дарами наделил его Вакан-Танка. Но он помогает нам каждый раз, когда мы голодаем или нуждаемся в его умениях; никогда ещё Заклинатель нам не отказал. — Только потом не дал забыть, что помог, — сказал кто-то из толпы очень-очень тихо. — Ну так где человек без греха? — рассердился Лицо, с негодованием обернувшись на этот голос. — Если найдёте, покажите мне его: он, верно, дух или святой. Однако моему личному счастью Заклинатель тоже помог. Те богатые шкуры — его рук дело, и я не погнушаюсь пояснить и признаться: нет в том моего таланта охотника. Он способен играть на флейте так искусно, что почти каждый раз послушать его сбегаются разные звери: я упросил его сыграть на охоте, и вот сегодня смог благодаря этому посвататься к женщине, которую так долго люблю. Не думай о моём маше так плохо, как могла бы, — закончил он, низко поклонившись Цикаде и не замечая, что на её красивом лице больше не было улыбки: только растерянность и недоумение. — Он достойный человек, пускай и может порой казаться гордецом. Я знаю его совсем другим. Смородина слушала жениха, вся красная от гнева. Она так желала насолить Заклинателю, а её собственный жених, который после этой ночи станет мужем, его защищал! Вмиг в Смородине поднялось горячее желание сказать всё, что Заклинатель едва не сотворил с ней ночью, и она открыла было рот, но внезапно заговорил итанчан Белый Лось: — Много стоит заступничество друга. Уз священного чувства этого не нарушит ничто, и если чужой воин, не кровный родич, сказал о Заклинателе Лосей такие слова и назвал его сердечно братом... — он бросил долгий взгляд на свою дочь и с улыбкой закончил. — Значит, нынче и я не могу пожелать для дочери мужа лучше.