Глава третья

Прошла долгая тёмная ночь, и рассвет после неё занялся хрустальным перезвоном росы по листьям, ранним дождём по травам. Древесные кроны взбудоражились и встряхнулись, с запада на восток поползли тяжёлые тучи, беременные всё новыми и новыми весенними, лёгкими дождями, и Заклинатель Лосей очнулся ото сна в своём типи в самом лучшем расположении духа. Хотя история, случившаяся с Дикой Смородиной накануне, могла бы смутить кого угодно из мужчин, но Заклинатель совсем не смутился и даже не устыдился своего поступка. Смыв раскрас после Пляски с лица, ног и груди и расплетя гладкие чёрные волосы, он уселся снаружи типи, позёвывая и лениво отгоняя рукой своих псов, прибежавших приластиться. С собой у Заклинателя был толстый пучок сухой коричневой травы, собранной с прерии: ею он старательно расчесал волосы, а после заплёл их обратно в косу — обычные гребешки, какие белые дарили индейцам, были у тех не в ходу: уж больно секли они пряди, слишком уж рвали их. Потихоньку вся деревня пробуждалась. Женщины варили на больших кострах завтрак для всех соплеменников: такой был обычай после Пляски и ночных праздников. Надев всё те же богатые ноговицы, шитые бисером и белой нитью мокасины, лосиный изукрашенный пояс и распахнутую на груди светлую рубашку с широкими рукавами, Заклинатель собрал в большой кожаный мешок свои дары, сунул в ножны два ножа и флейту, оправил на шее короткое ожерелье из оленьих косточек и жемчуга — и пошёл себе угощаться перед тем, как начнётся сватовство. Те мужчины, что, как Холодное Лицо, увлеклись накануне напитком из дикой сливы, проснулись вопреки ожиданиям бодрыми: слабый индейский алкоголь был не четой алкоголю белых, после которого хмель не выветривался ещё долго. Вспомнив о своём друге, Заклинатель поискал его глазами и нашёл: он стоял с компанией других молодых охотников: ладных, плечистых, смуглых и развесёлых, как на подбор. Собираясь подойти к ним, Заклинатель коротко свистнул Лицу, и тот помахал ему рукой — однако остальные были не так уж и рады его видеть и скривились. «Это, верно, потому, что они знают, какие богатые подарки я подготовил, и знают, что любая женщина, на какую ни укажу, предпочтёт меня — им», — усмехнулся Заклинатель, но тут же внутренний голос едко поправил его: любая — но не Дикая Смородина. Заклинатель мстительно сощурился. Вспомнив вчерашнюю ночь, он вспомнил и то, как укусил её. Интересно будет взглянуть на виноватое лицо этой собачьей дочери, посмевшей так грубо ему отказать! Отказа Заклинатель не терпел, более того, его вчера отвергли впервые, и он даже сам себе удивлялся, что не проснулся взбешённым или злым. Похоже, он очень надеялся, что своим укусом натолкнёт Холодное Лицо на мысль об измене, а какое может быть сватовство к той, которая начала любовные отношения с обмана? — Доброе утро, маше! — воскликнул Холодное Лицо и пожал мускулистое тёмное плечо Заклинателя. — Уж не упомню всего, что со мной приключилось… ты так часто подносил стакан к моему рту, что я не успевал отказаться. Ну и повеселились мы! «Был бы ты умнее, пригубливал бы, но не пил», — разумно подумал хитрый Заклинатель, но ничего не сказал. Вместо этого он заявил другое: — Хватит о вчерашнем: сплясали, развлеклись, умаслили богов и духов, а теперь пора подумать о женитьбе. Кто же здесь из нас, славных воинов и охотников, не хочет жениться, а? Все как-то угрюмо промолчали и принялись за еду: женщины приготовили вчерашнее мясо с кукурузным хлебом и немного бобов. Заклинатель был не очень голоден, но с удовольствием и вежливой улыбкой умял свой завтрак, подначивая друга: — Ты шкуры-то приготовил? — А как же, — наивно откликался тот, подув на горячие ломти мяса дикой свиньи. — А что ещё, кроме шкур, подаришь? — словно невзначай спросил Заклинатель. — Почему это тебя так интересует? — неохотно поинтересовался другой охотник, Чёрный Котёл, и Заклинатель в ответ свысока взглянул на него. — Это просто дружеские вопросы. Мы с Холодным Лицом маше, разве нет? — Конечно, — остудил пыл спорщиков сам Лицо, и Чёрный Котёл со вздохом покачал головой. Он не любил Заклинателя и ему не доверял, считая, что тот попросту использует Лицо и всех остальных, как ему вздумается. — Я намыл немного речного жемчуга и достал два больших кисета хорошего табака. — О, о, о, — уважительно заохал Заклинатель. — Ну надо же, целых два! — Но ещё скажу тебе, как брату, — заговорщически добавил Лицо, и Заклинатель Лосей обратился в слух, — я достал для будущего тестя такой хороший нож… настоящий нож белых из чистой серебряной стали, и рукоятка у него тоже из серебра. Это, по правде сказать, нож мой, трофейный: я добыл его в боях на Великих равнинах и до сих пор берёг, но пришло время с ним расстаться. Мне ничего не жалко, чтобы он отдал за меня Смородину, — с волнением закончил Лицо. — Понимаю, — снисходительно заявил Заклинатель. Перед его богатствами эти подарки были что пшик. — Я думаю, пижута-вичаша от них не устоит, и уже вечером вас со Смородиной повенчает на закате итанчан. — Правда? — обрадовался Лицо. — Великий Дух тому свидетель, — охотно поддакнул Заклинатель, сам с нетерпением дожидаясь того часа, когда Лицо увидит рану на губе его невинной недотроги и просто сойдёт с ума от ревности. И не то чтобы он ненавидел Лицо и хотел ему насолить, но скорее желал сделать хуже этой гадкой Смородине, которая его так здорово отшила. Он был в силу своего холодного сердца и дурного нрава полностью уверен, что молодой мужчина, такой привлекательный и ловкий, как Лицо, надолго один не останется, и любая красивая вахпетонка быстро утешит его своими ласками. А Смородина же должна была достаться либо Заклинателю, либо никому — уж что он с ней будет делать дальше, совсем другой вопрос. И вот племя собралось снова, чтобы молодые воины смогли посвататься к своим суженым. На равнине было весело, ветер гулял по земле и играл кронами леса Чанмахель, возле которого только ночью — звёзды и Луна видели это — Заклинатель Лосей едва не овладел силой и хитростью неповинной девушкой. Он сидел теперь на земле среди высоких трав и от нечего делать бросал в одну и ту же полоску, нарисованную им самим на почве, нож, притом каждый раз попадал так метко, что там уже появилась глубокая ямка. Наконец, когда пожилые мужчины, старейшины племени, раскурили большой костёр, чей дым был подслащен запахами брошенных в пламень связок зубровки и душистого колоска, из селения потянулись женщины и дети, и праздник продолжился, наполнившись ещё большим весельем. Вахпетоны встречали весну и торжество любви, и среди них Заклинатель, оживившись, принялся рыскать глазами, желая увидеть Смородину. Долго он не мог этого сделать и подумал было, что она вовсе не явилась, пристыженная, однако вдруг оторопел: вот она, идёт мимо него с отцом, лекарем, за руку! Тот вышагивает гордым, точно не её сватает, а сам сватается, и Смородина совсем не смотрит по сторонам, делая вид, что его, Заклинателя, не замечает. Но самое главное, на её лице нет ни следа от грубого поцелуя. Это как же так? «Должно быть, её отец, чтоб его к рукам прибрали лесные духи, как-то поколдовал над этим», — разозлился Заклинатель и преисполнился тёмной решимостью всё-таки унизить Смородину и при всех намекнуть ей на вчерашнюю близость. Однако, когда он встал, их друг от друга отделила стена из уже взрослых женщин, такая плотная, что было к юной невесте не прорваться. Женщины эти шутили и веселились, подтрунивали над всеми мужчинами — и над Заклинателем тоже, не давая ему и остальным подойти к девушкам раньше времени. Заклинатель стал злее прежнего: всё, что он задумал, пошло не так. Ладно! Серый от гнева, он подхватил с земли мешок с дарами и забрал свой нож, сунув его в ножны. Его широкая могучая грудь раздувалась от каждого вздоха, так тяжело и напряжённо он дышал. На лбу пульсировала вена: на челюстях играли желваки. Он почти не слышал, что ему сказал подошедший Холодное Лицо, и, повинуясь только возгласу итанчана, созвавшего всех молодых мужчин встать в большой просторный круг, поступил, как было велено, с выражением мрачной решимости. Всё же приказов вождя он слушался беспрекословно, пусть и с неохотой. Итанчан был уже немолод. Все годы жизни его отразились на величественном лице, хранившем зёрна мудрости и семена старости: неизбывные следы человека, который пережил слишком много событий и нёс на своих плечах слишком большое бремя ответственности. В гладких чёрных волосах, посеребрённых сединой, красовались два больших вороновых пера, вполне оправдывавших его имя. Покрытый красивым одеялом, сотканным любящими руками его молодой жены, Острого Копья, прозванной так потому, что в своё время она совсем юной девушкой потерялась в лесу и отбилась в одиночку от стаи волков с помощью только одной лишь заострённой палки, Два Ворона был наряден и радостен. Чело его светилось искренней любовью ко всем своим соплеменникам, и оглядев их, он воскликнул: — Как светло у меня на сердце! Весенний воздух и жизнь, подымающаяся из самой земли, словно проникли и туда. Все смолкли, когда он начал говорить: разве что совсем маленькие дети продолжили шалить и баловаться, и бегать между ног взрослых, продолжая игры, однако никто на них за это не злился: дети есть дети, и подобные праздники им пока скучны — такими уж непоседливыми любопытными пострельцами, быстрыми, как пташки, и непостоянными их задумал Вакан-Танка. — Я вижу среди воинов и охотников тех, кто долго мечтал о семье, — продолжил Два Ворона. — И тех, кому давно пора её обрести. Это он сказал, пристально взглянув на Заклинателя Лосей. Встав в кольце из соплеменников, тот лишь едва заметно закатил глаза, но ничего не промолвил и никак неуважения своего не выказал. Зато он увидел среди собравшихся тёмные от старости, загорелые лица своих согбенных уже, хрупких, как птичьи косточки, родителей, закутанных в старые ветхие одеяла — и его охватило большее раздражение. Он уже давно отселился от них, жил один и по ним совсем не тосковал, даже не навещал почти никогда, а потому они были для него не роднее чем все прочие вахпетоны. — Сегодня пятнадцать воинов приготовили свои дары для дочерей племени, которые пожелают связать с ними своё будущее. Но стоит признать, что тех меньше, а значит, не всем мужчинам нынче повезёт покончить с одиночеством, — предупредил Два Ворона. — Вот они, невесты наши, все как на подбор прекрасны; сам Создатель вдохнул в них жизнь, чтобы они продолжали её. Тяжко мужчине жить без женщины, братья мои, — он усмехнулся, ласково взглянул на верную Острое Копьё, и она лишь улыбнулась, ответив ему понимающим взглядом. — Приходя в свой одинокий типи, мы долго не можем понять, что же не так — пока не поймём, как женщина меняет жизнь мужчины и делает её полной смысла и тепла. Пока он тратит свой вакан в прерии, воюя с врагами и охотясь, пока он защищает вахпетонов от внешних угроз и похваляется своей силой, кто питает его? Женщина, упорно растящая маис и кукурузу. Женщина, в чьём чреве зреет, точно плод тяжёлой золотой дыни, дитя, будущий воин или будущая мать. В своём плавном покое она как катящая воды прохладная река, которая орошает собою сухую беспочвенную землю — и та даёт свои плоды и всходы… Её сила велика, она заключается в покое и смирении, которыми наделяет свирепый от природы характер своего мужа… Всё это Заклинатель слышал и не раз, но только разными словами, и он совсем не верил в эту чушь про любовь и вакан, и про гармонию между мужчиной и женщиной. Кто такая женщина? Его слуга. Зачем она рождена? Чтобы ублажать его. А когда ублажит, что с ней стоит сделать? Конечно, бросить, если она больше не нужна. Он к собакам своим относился лучше, чем к тем, кто познал его жестокую любовь. Когда Два Ворона кончил с речами, к нему вышел старый шаман, дядя Заклинателя, Красный Волк, одетый в старую потрёпанную волчью шкуру на плечах, опрятную повязку и штаны с бахромой, стелющейся низко по траве. Добродушный и справедливый, Красный Волк был всеми в племени любим, и когда поднял руку с пучком белой, едва зацвётшей стевии — скромного цветочка, сладкого как мёд — все обратили к нему любопытные взоры, а он глубоким голосом сказал: — В далёких южных землях, где я был знаком с одним из местных шаманов, совершавшим священное путешествие по нашим прериям, есть легенда о юной деве, отдавшей богам свою жизнь, чтобы спасти родное племя. Взамен этой великой жертвы великодушные боги подарили ей бессмертие, и всё тело её обратилось в семена медового цветка. Большой любовью было полно её доброе сердце. Мы бросим сегодня эти цветы в огонь, чтобы вдохнуть священный дым любви этой, и закончим праздник только на закате. Очекия капо! — Очекия капо, — прошелестели вахпетоны, что означало «время для молитв», и открыли души свои Вакан-Танке, наблюдая за тем, как Красный Волк совершает ритуальный танец у костра, кружится и притопывает, испещряя землю следами своих мокасин. Цветы из букета в его старой руке, багровой от загара, подхватывал степной ветер и уносил в огонь, вспыхивающий всё новыми искрами, и в тот миг отчего-то даже Заклинатель Лосей, чёрствый человек с чёрной душой, вдруг почуял приближение нечто удивительного и волшебного, словно вот-вот должно было произойти что-то невероятное. И он не ошибся. Вместе с тем ветром и дружной песней-молитвой, доносимой с губ вахпетонов, появилась и другая песнь — тонкая и красивая, такая стройная и изящная, точно выводили её не десятки глоток, а одна, но многоголосая. Изумлены были вахпетоны и все как один обратили свои взоры к лесу Чанмахель, окутанному рассветным туманом, ещё не сошедшим с влажных трав. Из тумана этого величественно выступали люди, немного похожие на вахпетонов и на других дакотов — только прежде племя с ними никогда не встречалось, и вместе с тем были они неуловимо другими, а чем — сколько ни приглядывайся, сказать сложно. При виде них матери подозвали к себе перепугавшихся детей, а молодые женихи, лучшие воины племени, вышли вперёд, чтобы встретить первыми и заслонить собой тех, кто был слабее. Заклинатель оказался среди воинов и пристально следил за незнакомцами. Откуда они пришли? Как так незаметно подкрались со стороны леса? Неужели дозорные настолько расслабились давеча на празднике, что не заметили их приближения? Вот такими вопросами он задался, а сам разглядывал чужаков, подмечая, что выглядят все они дивно, необычно. И каждый из них дивно же собой хорош. Вахпетоны перестали возносить молитвы: суровые последние годы научили их тому, что не каждый из народа был для них другом. Но Два Ворона дал знак, и мужчины, взявшиеся было за то оружие, которое при себе имели, опустили руки. Два Ворона же, выступив вперёд, простёр ладони в стороны. Тогда от незнакомого племени отделился рослый, зрелый мужчина, ему ровесник, с совершенно седыми волосами, убранными лёгкими белыми перьями совы-сипухи. Вид его оказался необычен, как необычен был и вид всех остальных. Одет он был в богатые палевые лосиные шкуры. На легинах в самом низу, у мокасин, красовались пушистые щётки из дикобразьих игл. Он был накрыт светлым, расшитым белыми нитями одеялом, поверх которого закрепился плащ из лосиной шкуры. Распущенные белые волосы, окутавшие всю широкую спину, шевелил мягкий ветер. Лицо его было смуглым, загорелым, изрезанным морщинами, длинным и недружелюбным, однако в небольших серых глазах даже подозрительный Заклинатель не заметил ни злости, ни коварства. То были глаза человека спокойного и не ищущего вражды. Заклинатель взглянул на остальных. Мужчины и женщины были как на подбор красивы и молоды: одетые в прекрасные оленьи шкуры, снаряженные красивыми, фантастической вышивки ножнами, обутые в мягкие мокасины, украшенные россыпью драгоценных камушков, они были и богаты, и собой хороши. Лица их не отличались тёмной смуглостью, как профили дакотов: кожу словно подсвечивало изнутри набирающее силу весеннее солнце. Волосы по цвету были что чёрные перья ворона. Мужчины не отличались могучестью и были скорее изящными и тонкими, пускай и высокими, и Заклинатель, спесиво сравнивая их сложение со своим, крепким и тяжеловесным, презрительно усмехнулся. Сравнение было явно не в пользу этих чужаков, по его мнению. Но больше мужчин его заинтересовали женщины. Изящные, грациозные, волоокие, они были несравнимы с вахпетонками: первые красавицы племени поблёкли на глазах перед ними. Позабыв о своей мести Смородине, быстро увлекающийся чужой красотой Заклинатель с прищуром присматривал себе новую жертву, но уже среди них. — Два Ворона, — произнёс седой человек, поведя рукой в приветственном жесте, — мы шли сквозь лес две луны, чтобы повидать тебя и твоё племя. — Разве мы знакомы? — удивился тот. Седой человек, видимо, сам итанчан своего племени, утвердительно кивнул. — Вам доводилось встречаться с моими людьми уже много, много раз, пускай вы о том и не знали. Меня зовут Ска Хебласка: я — Белый Лось, предводитель племени чантахча, лесного народа. — Никогда о вас не слышал, — снова удивился Два Ворона и посмотрел на Красного Волка. Тот ответил осторожным взглядом. — Где же ваш дом? — Везде, где простирается лес Чанмахель, — любезно ответил Белый Лось. — От края до края это наша земля. — Выходит, мы, того не ведая, много лет кормились с вашей земли, — вежливо сказал Два Ворона, — поскольку лес не принадлежал никому, и мы спокойно охотились там. — Лес не принадлежит никому до сих пор, — сказал своим глубоким низким голосом Белый Лось. — Он принадлежит Вакан-Танке, земле и природе, и всем богам и духам в ней. Чантахча не будут против, если вы приходите туда только затем, чтобы забрать что-то очень нужное себе для пропитания и жизни, и не более того. — Это очень благородно с вашей стороны, — сказал Два Ворона и склонил голову. — Но чем же мы теперь обязаны вашему визиту? — О, — сказал Белый Лось, — я охотно объясню, но сперва позволь поднести тебе подарки, итанчан Два Ворона. Надеюсь, они помогут нам сдружиться быстрее и крепче. Он подал знак, и из числа чантахча вышло трое красивых юношей, у которых в волосы вместо перьев были вплетены короткие верёвочки и древесные веточки. Вид их несколько позабавил Заклинателя Лосей, который не сдержал короткой усмешки в самых уголках губ. Юноши, подойдя к вождю вахпетонов, сложили у его ног плетёные корзины с дарами: тот не сдержал возгласа, полного приязни. Там были переложенные тканью большие куски такого душистого табаку, что от одного только запаха всех вокруг проняло, словно они раскурили его в своих трубках. Там были серебряные самородки, поблёскивавшие мягким белым светом: огромная редкость, которая затмевала первый щедрый дар. Наконец, третья корзина была наполнена связками редких лекарственных трав и растений, при виде которых отец Смородины, лекарь, издал обрадованный восклик. — Вот так угодили вы нам, — от чистого сердца сказал Два Ворона, но Белый Лось остановил его и с усмешкой щёлкнул спинкой языка, совсем по-птичьи. Тотчас несколько красивых девушек скользнули к вахпетонам, щедро одаривая их горстями самоцветов, которые словно сами собой появлялись в их узеньких ладошках. Женщинам они дарили гребешки для прялок и прочные красивые нитки, девушкам — серьги, браслеты и ожерелья, а детей награждали деревянными свистульками, вырезанными в виде лесных зверей: отца-медведя, брата-волка, хитрого лиса, горделивого оленя, свирепой пумы. — Теперь ты и все чантахча просто обязаны присоединиться к нашему празднеству! — подойдя к Белому Лосю, Два Ворона положил ладонь на его плечо, и тот ответил тем же, глядя на него сверху вниз: он был много выше чем вахпетон. — Вы наши друзья и добрые гости. Оставайтесь здесь, сколько пожелаете. После этих слов вахпетонские воины расступились, их напряжённые лица смягчились, и два племени, хотя и не слились в одно, но соединились в большой общий круг, где одной половиной были дакоты, а другой — таинственные лесные жители. С любопытством в глазах, предвкушая добрый праздник, Заклинатель стоял против чантахча, скользя взглядом по прекрасным их девушкам: одна была краше другой, так что он попросту растерялся, не зная, на ком же остановиться. Тем временем, Белый Лось сказал: — Не только хорошей компании мы ищем, добрый Два Ворона. В неблизкий путь я пустился со своими людьми только затем, чтобы испросить разрешения у тебя. Знаю, что в весенние Пляски вы устраиваете день большого сватовства. — Всё так, — мирно ответил тот. — У меня есть дочери, — доверительно поделился Лось и прижал ладонь к груди. — И дочери эти мне — что небу звёзды: не менее дороги, не менее любимы. Долго искал я им мужей. Ради одной отправился в далёкий холодный край ирокезов, и там, среди могавков, людей с сердцами холодными, как скалы, где они и строят свои дома, нашли старшей достойного мужа. Шло время, подросла моя средняя дочь. Чтобы сердце её возрадовалось, а моё пело так же, как её, я не поступился ничем и повёл свой народ на юг, к улыбчивым, но жестоким апачи, и там, среди рыжих скал, между каньонов и деревьев юкки нашла она мужа, кровожадного, но горячо полюбившего её воина. Теперь же выросла моя меньшая дочь, дорогая родительскому сердцу Цикада. Тут он распахнул своё большое красивое одеяло, покрытое поверх плеча лосиной шкурой, и Два Ворона удивлённо отпрянул, поскольку из-под него, точно по волшебству, прямо из отцовских объятий на траву ступила, будто бы из типи, а не из человеческих рук, девушка невероятной красоты. Где же она там пряталась, как с нею двигался Белый Лось — вот загадка! Два Ворона и изумлённый не меньше него Красный Волк видели, что у Лося совсем никто не прятался под шкурами, а потому благоговейно смолкли. Они пока не знали, что из себя представляет это таинственное племя, но поняли: все они не так просты, как непрост их итанчан. С появлением Цикады всё внимание вахпетонов обратилось к ней. О Ватан-Танка: как же она была прекрасна! Пускай с чертами не такими правильными, как у других, но лицо её таило в себе поразительное очарование и мягкость. Округлой формы, с нежным подбородком, украшенным влажной ямочкой, с пышными губами цветом что дикая роза, с ланьими карими глазами, обрамлёнными стрельчатыми чёрными ресницами, она была такой юной и такой свежей, что казалось, прикоснись к ней — и она обратится в туманную утреннюю дымку и рассеется сквозь пальцы освежающей прохладой. Даже сквозь оленью тунику и такую же юбку, украшенную бахромой ниже колен, просвечивало её чувственное, созревшее уже для ласки и любви тело. Все его изгибы были прекрасно видны каждому из мужчин, хотя она и стояла неподвижной, как вросшее в землю деревце, маленькая и хрупкая, и в то же время — сильная и напряжённая, словно косуля, готовая в любой миг сорваться с места и исчезнуть прочь. И хотя все кругом недоверчиво зароптали из-за чудесного появления Цикады, но только один из вахпетонов будто ничему не удивился, так спокоен он был. Для Заклинателя, который ощутил короткий, но острый укол в грудь со спины, похожий на укол иглы, пронзившей всё тело до самого сердца, мир стал молчаливым и непривычно тихим, и всякие звуки для него исчезли. Ему даже показалось, что он оглох — однако и это ничуть не напугало. Одно только промелькнуло в его голове: как жаль, если так, ведь он хотел бы услышать голос Цикады, наверняка такой же удивительный, как и она сама. Усердно сглотнув слюну, сделавшуюся вязкой, он почувствовал только ком возле кадыка. Спину его бросило в пот. Ладони взмокли, и каждое дуновение ветерка он ощущал своей горячечной кожей, как при лихорадке. «Что со мной? — оторопело подумал он, поражённо глядя на Цикаду. — Что?..» Он не смог бы ни в жизнь ответить сам: человек, который до этого мгновения ни к кому не питал ни нежности, ни привязанности, вдруг с первого взгляда страстно полюбил незнакомую ему женщину, да так, что для него все остальные будто прекратили существовать. Он смотрел и не мог насмотреться, и как бы ни пытался перевести взгляд на других, но глаза на них даже не смотрели. Сердце заполошно билось в груди. Загривок совсем взмок. Взгляд стал жалобным. Хуже того, что он чувствовал, было только то, что Цикада на него ни разу не взглянула — зато с большим интересом разглядывала остальных мужчин и даже улыбалась им. О, как возненавидел их всех Заклинатель! Он ощутил ревность такой силы, которой никогда не чувствовал. Даже в бою или на охоте, когда его охватывал азарт, ничто не захлёстывало так, как это новое ощущение. — Вот и моя младшенькая, — любовно сказал итанчан Белый Лось и провёл большой ладонью по тёмной макушке дочери, которая покорно остановилась возле него. — Ты не гляди, добрый Два Ворона, что она собою не так хороша, как остальные девы, и уж тем более не сравнится со своими старшими сёстрами, но, быть может, найдётся ей среди вас какой-нибудь муж, уж неважно, плохонький воин, старик или калека — лишь бы она его полюбила. Тут кто-то из вахпетонов издал возмущённый, гневный вздох, и хитрый Белый Лось только улыбнулся, покосившись на людей из круга. Заклинатель Лосей, замолчав и плотно сжав губы, покраснел от стыда, когда на него с удивлением посмотрели товарищи-охотники: прежде он ничего подобного не вытворял, но вот теперь, кажется, в гневе не смог удержаться. Что это с ним? Что? «Плохонький воин, — процедил про себя Заклинатель, кипя от злобы, — старик! Калека! Ничего, папаша, тебе нынче повезло: свою некрасивую младшую дочь, хитрец лукавее бога обмана, лживого Койота, ты отдашь за достойного человека. За меня». А Два Ворона тем временем сказал, учтиво поклонившись сперва ему, затем Цикаде: — Это самое малое, что только я могу сделать для тебя, друг мой, Ска Хебласка. Пускай дочка твоя станет среди наших невест. Хе, хе, расступитесь, девушки! Отведите-ка её в свой круг. Тогда из числа вахпетонок вышли Красная Нитка — красивая высокая девушка, хорошая лучница и ткачиха, и Дикая Смородина. Подойдя к Цикаде, они взяли её под руки и заботливо увели к остальным, словно нарочно стараясь закрыть от любопытных, жадных мужских взглядов. И Заклинателю Лосей почудилось, что на лице Смородины промелькнула недобрая улыбка, но он лишь отмахнулся от неё, зачарованный женщиной, которая была Хутук-Авасой, волшебной девой-оленем, о чём пока что он совершенно не знал.