Часть 1

— Не рассказывай никому, — Воропаев затягивается сигарой, и Катя вздыхает. Теперь ее вещи пропахнут табаком, ее волосы — тоже, и что она скажет отцу, если он учует запах? А он непременно учует, что она своего отца, что ли, не знает? — Ты слышала, что я говорю тебе, Катерина Валерьевна? Она слышит. Кому она вообще может рассказать, что Воропаев себе думает, найдется так много желающих, чтобы ее выслушать? Наверное, если рассказать правильным людям, то ее история может произвести тот еще фурор. Только вот зачем это ей. — Я не собираюсь никому ничего рассказывать, — она могла бы добавить «честно-честно», прижать кулак к груди, только вот уверена: это «честно-честно» на Александра вряд ли произведет впечатление; если она начнет тут разбрасываться такими жестами, наверняка с ее обнаженной грудью это будет смотреться как-то не очень. Тот откидывает одеяло в сторону, Катя не успевает даже прикрыться. Он разглядывает ее: откровенно, жадно, она даже теряется, когда видит эти чувства в его глазах. Она говорит себе, что, наверное, не умеет считывать эмоции Воропаева. Он на самом деле транслирует что-то другое, это просто ее извращенное сознание рисует такие картины. Будто он ее может хотеть. Тут даже один уже случившийся раз не считается. Мало ли. Может, у него было особенно плохое настроение. Но, кажется, настроение у Воропаева очень даже хорошее. Или он настолько впал в депрессию, что согласен и на Катю. Согласен ее целовать, ласкать, раздвигать ей настойчиво коленом ноги, пристраиваться удобнее. Катя думать ни о чем не может — удивительное чувство. Кто же знал, что Александр Воропаев способен просто вытрахать весь мыслительный процесс у нее из головы. — Ванная — там, — лениво машет он рукой куда-то в сторону коридора сразу после второго раунда. Коридор Катя помнит: темный, Воропаев даже свет не включал, так торопился попасть в спальню. Ладно, они оба торопились, Катя не собирается снимать с себя ответственность. Она же не возражала. Она думает, нужно ли рассматривать его указание насчет ванной как намек на то, что ей уже следует выметаться из его квартиры. Катя пытается прикинуть, сколько будет стоить такси отсюда (откуда, кстати?) до Сокола, как она объяснит свое позднее возвращение родителям и, главное, как ей завтра смотреть в глаза Андрею Павловичу? Вопроса, как смотреть в глаза Александру Юрьевичу, у Кати совершенно не возникает. Никак. Они будут оба делать вид, что ничего не произошло. Ничего не было. И Воропаев даже будет вести себя как обычно — и колкостей будет столько, сколько и всегда. Не больше, но и не меньше. Чтобы точно никто и никогда ничего не заподозрил. Она в этом уверена. Катя встает наконец с постели, пока Александр не начал возмущенно шипеть. Она тянется за пледом, чтобы закутаться в него, но краем глаза замечает, что Александр приподнимается, опираясь на руку, — так ему, наверное, удобнее разглядывать ее. Смотрит — а она неожиданно для себя и не смущается, отбрасывает плед в сторону: пусть смотрит, чего смущаться теперь? Когда-то давно, с Денисом, она жутко робела, стыдилась своего обнаженного тела. Еще сегодня она стеснялась себя — одетую в юбку, блузку и кардиган, стеснялась в стенах компании, в своей каморке, на глазах у акционеров… но стесняться в его постели? После того, что Воропаев с ней делал? После того, как он сам привел ее к себе — не она пришла, он привел. Нет, конечно, она сама шла, и не было даже никакого намека на возможную недобровольность происходящего. Но инициатором всего происходящего был именно Воропаев. Это он держал ее за руку, целовал, нетерпеливо раздвигая губы языком, целовал неторопливо, лаская, прижимал к себе, толкал к стене в коридоре, задирал юбку и чуть не оторвал пуговицы на блузке — так и почему она должна стесняться этого человека? Он же знал, кого привел к себе на ночь. За ней в душ он приходит спустя пару минут, молча берет ее у стены. Такси не вызывает — отвозит домой сам. Уже высаживая Катю возле подъезда, повторяет: — Никому не рассказывай.

***

— Никому, — напоминает Воропаев, откидывая для Катерины кресло в зрительном зале маленького кинотеатра где-то на севере Москвы. Катя послушно кивает: ну бзик у мужика, ну что с него взять. Она, конечно, на очередную недовстречу с ним не напрашивалась — вполне хватило и одной. Но Воропаев нагло увел ее из «ЗимаЛетто» ровно в шесть. Буркнул недовольно, что вообще-то сегодня суббота, что вообще-то у них билеты в кино, и вообще, мол, за что ему все это. Катя не знает, что именно «все», поэтому никак не комментирует его речь. И даже не возмущается, что если он что-то запланировал, то мог бы и предупредить заранее. Ей бы домой — выспаться, почитать вчерашние биржевые сводки и немного аналитику, поболтать с Колькой, попробовать мамин пирог по новому рецепту — по телевизору показывали, и мама записала, все хотела испечь. А вместо этого Катя снова с Воропаевым, снова идет за ним, как привязанная, снова… как в тот раз. Воропаев на экран не смотрит, смотрит на Катю, наслаждаясь, как она краснеет, то ли под его взглядом, то ли от того, что творит его рука под ее платьем. Катя немного сползает по сидению, открывая чуть лучше доступ. — Хорошая девочка, — шепчет он ей прямо в ухо. Так громко, что, в восприятии Кати, заглушает даже 3D звук современного кинотеатра. Все эти басы, долби диджитал — разве они сравнятся с голосом Воропаева? Она почти стонет, когда он вводит в нее пальцы, но это же Воропаев, поэтому звук ее стона скрывается под его ладонью, так вовремя зажавшей рот.

***

— Рот на замочек, — просит Воропаев, заходя в Катин кабинет. В каморку, конечно, какой уж кабинет. Жданова нет на месте, они с Малиновским еще в обед уехали на какую-то очень важную встречу в банк. — Это по поводу новой коллекции, — бросает Андрей перед уходом, но Катя же — не дура. Все переговоры с банками проходят через нее, а она ни с кем ни о каких встречах не договаривалась. Тем более если речь идет о новом кредите или порядке выплаты старого. Впрочем, Жданов тоже знает, что Катя умная. А вот заглянувшей через полчаса в кабинет Президента компании Кире Юрьевне приходится довольствоваться сказкой про банк. Видимо, на нее она и была рассчитана, потому что Кира хоть и покидает кабинет недовольной, но и не обвиняет Катю, что она покрывает похождения своего шефа. Воропаев присаживается на Катин стол, оглядывается вокруг, словно в первый раз. — Я вот думаю, — тянет он своим бархатным голосом. — Раз уж Андрюшеньки нет на месте, может, ты пока мне отсосешь? — Так отсосать или рот на замочек? — парирует Катя. Сказать, что она шокирована его предложением, — значит, не сказать ничего. Это хамство, конечно. Привычные воропаевские наглость, самоуверенность и способность легко унизить любого человека, переступить через него. Он смеется. Слегка запрокидывает голову назад, и Катя невольно любуется его такой внезапной открытостью и искренностью. Воистину, это самый противоречивый человек из всех, кого она знает. — Поехали, — говорит Воропаев. — Все равно твое начальство уже сегодня не вернется. — Мне еще нужно… — начинает Катя. — Это мне нужно, — перебивает он. — Вы со мной, Катенька? Воропаев протягивает ей ладонь, и она замирает, глядя на него. — Считаю до трех, — заявляет он. Катя протягивает ему руку на «два». Зачем противиться неизбежному? Она уверена, что хочет с ним поехать. Магия какая-то. — Умничка, — хвалит ее Воропаев. И тянет за собой, прочь из каморки, из кабинета Жданова, мимо ресепшена, за которым, как всегда, никого нет. — Как мне нравится ваш бардак, — улыбается он. — Надо попросить Андрюшу выписать Тропинкиной премию. И немного пиз… — он прерывает себя на полуслове, чуть смущенно покосившись на Катю. А потом быстро заталкивает ее в лифт: краем глаза Катя успевает увидеть подходящих к ресепшену Киру Юрьевну вместе с Клочковой, но, кажется, они их заметить не успевают. Катя очень надеется на это, потому что она совершенно не знает, как будет объяснять все происходящее, когда Воропаева расскажет своему жениху о том, с кем проводит время ее брат. Катя вообще думает, что все становится слишком запутанным. Она размышляет об этом, пока Воропаев тащит ее к своему внедорожнику, пока помогает ей уже привычно усеться на переднее пассажирское сидение и пока они собирают все вечерние московские пробки. Впрочем, Воропаев в пробках время не теряет: его рука свободно лежит на Катиной коленке, изредка на светофорах он отпускает руль и другой рукой расстегивает пуговицы на Катиной одежде. По пуговичке на светофор. Она начинает бояться, что к нему домой она доберется уже в полностью расстегнутой одежде, но, видимо, Александр неплохо знает, сколько именно светофоров отделяют его дом от «ЗимаЛетто» — пиджак расстегнут, но вырез блузки даже почти прикрывает бюстгальтер. В коридоре воропаевской квартиры он уже практически привычным образом снова толкает ее к стене, и его язык властно хозяйничает у нее во рту. Катя стонет, цепляется за его плечи. Сердце колотится в груди, руки дрожат, пытаясь вытащить рубашку Александра из брюк. — Торопитесь, Катенька, — шепчет ей Воропаев. Он ловит ее ладони, отводит от своего ремня. Она всхлипывает, и Александр снова целует ее. Тянет в спальню, сдирает с плеч блузку. Потом отпускает и разваливается один на кровати. — Помнится, мы договаривались о минете, — нагло улыбается он. Катя замирает. Медленно встает перед ним на колени. Нет, она хочет, но… — Не нужно тянуть время, спрашивая себя, что ты тут делаешь, — Воропаев мягко массирует ей голову. — Я отвечу тебе сам за тебя. И рекомендую прислушаться к моим словам. — Он разговаривает с ней так спокойно, будто она не стоит перед ним на коленях, практически касаясь губами его члена. — Так вот, что ты тут делаешь? Ты проводишь время с тем человеком, который обращает на тебя хоть какое-то внимание. Подумайте об этом на досуге, Катенька. Но не сейчас. Сейчас, — он осторожно надавливает ей на затылок, — я хочу, чтобы ты вообще ни о чем не думала. В крайнем случае — о том, как доставить мне удовольствие или как попросить меня сделать что-то приятное тебе. — Я не думаю, — возражает ему Катя. — Я просто… Она поднимает на него взгляд, и он судорожно сглатывает. Понимает. Почти хрипит ей: — Я скажу как, Катюш. Уже позже они валяются в его кровати, и Воропаев оплетает ее руками и ногами. — Спи, — командует он. — Мне надо домой. — Спи, — повторяет Воропаев. — Еще даже восьми вечера нет. Поспим пару часиков, и я тебя отвезу. Скажешь отцу, что была с Андреем на ужине с деловыми партнерами.

***

Ужин в Катю совершенно не лезет. Воропаев привозит ее домой уже после одиннадцати. Спать они толком не спали: совершенно невозможно уснуть, когда он жарко дышит ей куда-то в шею, когда он прижимается к ней со спины — тесно-тесно, так, что она ощущает его заинтересованность. Катя сама закидывает ногу ему на бедро, чтобы Воропаеву было удобнее тереться об нее. И не только тереться. Потом уже, конечно, неудобно становится ей самой так держать ногу, но и Воропаев наконец решает предпочесть медленному и сзади быстрое и даже немного жесткое лицом к лицу, стискивая ее, будто она куда-то может исчезнуть из его постели. Катя не исчезает, конечно. Как не исчезает и из его машины, где они едят горячую пиццу прямо из коробки, потому что Воропаев вдруг решает, что он не может оставить Катю голодной, а Катя уверяет его, что ей нужно поскорее попасть домой. А он все сокрушается, что до его любимого ресторана ехать так далеко, и поэтому они просто останавливаются у маленькой пиццерии, которую Воропаев обзывает как «ну здесь вполне так сносно». Сноб! Сноб съедает три куска пиццы и несколько раз откусывает от Катиных; она бы не удивилась, если бы такими укусами он съел и четвертый кусок. Он немного ворчит, что пицца слишком горячая, что она слишком быстро остывает, что тут недостаточно маслин и слишком много томатного соуса. Катя откровенно любуется, как он облизывает собственные пальцы — да, некрасиво, да, не эстетично, да, выбивается из образа серьезного человека, министерского служащего и акционера крупной компании. Но как же это… возбуждающе? Катя отводит взгляд в сторону, потому что смотреть на такого Воропаева совершенно невозможно. Хочется потянуться к нему, сцеловать с уголка его губ след томатного соуса, хочется, чтобы он улыбался так же — сыто, довольно, расслабленно. Чтобы его рука лежала на спинке ее кресла — не объятие, нет, но что-то уже большее, чем просто порознь каждый в своем кресле. Чтобы пить с ним апельсиновый сок из одной бутылки: слегка кисловатый, оставляющий яркие оранжевые пятна, когда он слишком сильно наклоняет бутылку и обливается соком. И чтобы, делая глоток, касаться горлышка именно там, где только что были его губы. Бред. Катя уверена, что это все бред. Возможно, она просто приболела. Возможно, ей нужно просто выспаться. И самое главное — ей нужно как можно меньше думать об Александре Воропаеве. — Катюш, ты что, не хочешь ужинать? — мама все пытается подложить ей еще одну котлету, пока Катя бездумно водит вилкой по тарелке, строя из гречки рвы и валы. Мыслями Катя еще там — в машине Воропаева. Хотя он привез ее домой… когда? Да уже минут тридцать назад. — Прости, мамочка, я пойду спать, — говорит Катя. — Кать, а… Катя только машет рукой. — Спокойной ночи, — желает она. Продолжать разговор она не хочет. Это бессмысленно. Так и поругаться можно: знали бы родители, как она проводит время вне работы!

***

О том, что Андрей в очередной раз поругался с Кирой, в «ЗимаЛетто», наверное, знает каждый. Кате об этом сообщает Маша, видевшая, как Президент и его невеста ссорились, выйдя из лифта. Катя этой новости совершенно не удивляется, какая же это новость! Сидя в своей каморке, она прекрасно слышит, как скандал продолжается уже в президентском кабинете. Может, это даже и неплохо. Здесь крики Киры услышит гораздо меньше людей — только непосредственно сам Андрей, ну и Катя за компанию: наверняка все опять забыли, что она работает в своем кабинете. К обеду становится понятно, что ссору Жданова с невестой видело куда больше народу, чем кажется изначально. Клочкова в приемной, Маша, Шура и Амура у дверей конференц-зала, Малиновский в этом самом конференц-зале. Неудивительно, что уже после обеда все подробности известны всем и каждому. Катя старается не думать об этом — это же не ее проблема, правда? Или ее — потому что Андрей ушел то ли к Кире мириться, то ли куда-то на производство, чтобы прятаться от невесты, то ли в кабинет к Малиновскому, чтобы обсудить ситуацию без лишних ушей — ведь у Андрея тут Катя и Вика, а у Малиновского всего-то половина Женсовета в коридоре. Кате же нужна подпись Президента на банковских документах, так что ей приходится отправиться этого самого Президента пойти и поискать. Жданова Катя не находит. Зато в коридоре сомнительные комплименты отпускает Клочковой не кто-нибудь, а сам Александр Воропаев. Комплименты настолько сомнительные, что сама Катя никогда бы на такие не повелась. Впрочем, быстро поправляет она саму себя, она-то как раз повелась, только ей даже комплиментов не досталось. Воропаев тоже замечает Катю. — Кате-е-е-е-енька, — тянет он. Клочкова тут же брошена и забыта. Воропаев нашел новую жертву. Или не жертву, потому что, в отличии от Виктории, Катя готова сдаться ему практически моментально, если позовет, совершенно, совершенно ничего не требуя от Александра взамен. Ей бы оскорбиться. Ей бы высказать ему все, что она о нем думает. Но она замирает перед ним, и он довольно жмурится. — Поужинаете со мной, Катенька? — он кружит вокруг нее, словно примериваясь. Рядом захлебывается возмущенным вздохом отвергнутая Клочкова, и Катя машет головой в отрицании. — Почему? — она не знает, он интересуется искренне или, как обычно, придуривается. Так что Катя снова машет головой, что-то возмущенно стонет Клочкова, а потом за Катиной спиной вырастает недовольный Жданов. — Сашка, ну зачем ты прикалываешься над Катей? Воропаев только глаза закатывает. Конечно, не станет же он никому объяснять, что он вовсе не прикалывается. Так что Катя просто сбегает в свою каморку. В конце концов, ей нужно работать. Тем более что Жданов нашелся, значит, может оставить на ее бумагах свои автографы. Мобильный звонит, когда она уже успевает погрузиться в расчеты. Она вздрагивает, отвлекшись от цифр, но все равно отвечает, хоть и звонок с незнакомого номера. — Во сколько за вами заехать, Катенька? — лениво интересуется Воропаев. И как только номер ее узнал. — Зачем? — растерянно переспрашивает Катя. Они же ни о чем не договаривались. Не договаривались ведь? — Ужин, — напоминает он. — Я буду в семь, вас устроит? Катю устраивает. Только вот ужин… Это что, свидание?

***

— Катенька, вы же понимаете, что это не свидание? Жданов — в своем репертуаре. Кате хочется закатить глаза, как Александр Юрьевич менее получаса назад. Она многое понимает, непонятно только, откуда о запланированном ужине знает Андрей Павлович. — Катя! — продолжает Жданов. — Катюша! Катя смотрит на него с интересом. Давно ли Андрей Павлович, выходя из ее каморки, машинально выключал свет, а вызывая ее к себе, орал чужое имя. Клава! Теперь вот она стала Катюшей. Какой прогресс, какой прорыв. Вот только уже и не сильно нужно, она уже такое обращение слышала от другого. Наслаждалась: Воропаев тоже иногда называл ее так, когда шептал на ухо всякие пошлости, чуть ли не матом информируя ее о том, что он непременно с ней сделает. — Катюш, — снова привлекает ее внимание Жданов. — Идти на ужин с Александром Юрьевичем — это все равно что совать руку в пасть ко льву. Нет! — он аж подскакивает со своего кресла от волнения. — Все равно что совать руку в пасть питону! Или кобре! Сашка — он правда как кобра, он вас загипнотизировал, Катя! Катя думает, что у Воропаева, наверное, и правда есть какие-то способности к гипнозу. Ему бы дудочку, чтобы увести всех из «ЗимаЛетто». Катя бы точно за ним пошла. Удивительное дело, когда-то она была влюблена в Жданова. Или это ей казалось, что она в него влюблена. А потом однажды Воропаев просто увел ее с собой. Ничего не обещая. Ничего толком не объясняя. И она пошла. И разве жалеет она о том, что она тонет в его глазах, подчиняется его голосу, сдается его рукам, губам. Преклоняется перед ним. Это любовь? Нет, конечно. — Это просто ужин, Андрей Павлович, — прерывает Катя Жданова. — Я работаю на вас, а не на Александра Юрьевича. А значит, от меня он не узнает ничего, что ему знать не положено. Как будто он еще не понял, что бизнес-план, представленный Катей, не слишком похож на тот, что первоначально был написан Андреем. Катя уверена: понял, давно. Вот и крутится рядом с самым полезным для Жданова человеком. — Ну-ну, — кивает Жданов. — Помните, Катя, на чьей вы стороне.

***

— Не хочешь перейти на мою сторону? — Воропаев разглядывает виски в сниффере. Катя не знает, что он там пытается увидеть. Не тот оттенок? Недостаточно прозрачный лед? Или читает какие-то одному ему понятные отсветы и блики, что играют на стекле, бросаемые не слишком яркой настольной лампой. Ужин Александр организовывает у себя дома. Точнее, он организовывает заказ еды из ресторана. Вот только разговоры, которые он ведет, совершенно не способствуют процессу пищеварения. — Нет, спасибо, — говорит Катя, прожевав кусочек говядины по-бургундски. Мясо было необычайно нежным. А вот Воропаев — увы. — Да брось, — шепчет он, наклоняясь к Катерине совсем близко. — Мы никому не расскажем. И Андрей никогда не узнает. Никогда. Искуситель. Кате очень хочется поддаться. Вкусить этот запретный плод. Прочувствовать, каково это, принадлежать этому человеку полностью: не только телом, но и душой, а главное, чтобы ее совесть была в его руках, в какой-нибудь клетке, куда он ее запрет на тысячу замков, обвяжет крепкими цепями и никогда-никогда не выпустит. Хорошо бы было. Просто замечательно. Воропаев, видимо, что-то улавливает в ее взгляде. — Ну нет так нет, — хмыкает он. А потом встает со своего места. Катя почти уверена, что их ужин на этом закончен. Вероятно, все будущие ужины — тоже. — Как хорошо, — шепчет он едва слышно, осторожно подсаживая ее на стол, — что у нас есть еще одна общая тайна. И как хорошо, что тут ты совсем не споришь с тем, что ты моя.