Откровение

      На небо навалилась гроза, стены больницы затряслись от нескончаемого грома, а молнии лишь на долю секунды озаряли путь, за которыми после следовал разрушительным эхом грохот. Монстры стали теперь лишь раздражать, а не вводить в отчаяние, заставлять прятать в тени рук лицо, скрывая слёзы, которых уже не осталось после горестного осознания никчёмного положения. Но Кирквилль находился уже совсем близко — рукой подать и вновь пред глазами предстанут горизонты знакомых дорог и соседских домиков с отделанной аккуратно черепицей. И мама, ждущая своего сына дома. И, тем не менее, даже при мысли о долгожданной, желанной цели в груди не встаёт комом чувство этого радостного предвосхищения, как, если бы, он впервые пошёл в парк аттракционов. Прямо как в детстве, под руку с родителем, от улыбки которой невинная детская душа грелась и наполнялась жизнью. Ежели сейчас его не наполняет той же радостью мысль о встрече с матерью, то что вообще может его волновать сейчас? Но в воспоминаниях отделывался скульптурой лишь один образ, стоявший спиной, уходящий вдаль, до которого невозможно было достигнуть, если не рвануть со всех ног и не заключить в мёртвой хватке, утаскивая за собой. Так желанно, так преданно, что первое время даже было тошно от крутящихся в желудке эмоций.

      Не от чего-то, как было раньше.

      К кое-кому, из-за которого сердце билось чаще.

      Заключить в объятиях и дождаться утра, избавиться от всех тех тревог хотя бы на непродолжительное время, а после, аккуратно взявшись за руку, провести за собой, не отпуская до конца. Саймон не хотел и не хочет, но так нужно было каждый раз. А душа разрывается на две части, как странствующие быстрым танцем огни, неугомонных и прытких, делающих больно самому себе. Парень привык к самоповреждениям, но кто знал, что на этот раз будет больнее, чем когда-либо раньше? Лезвием по венам не утихомирить то ненасытное чувство опустошающего с головой одиночество, пожирающее с верха, лишая возможности здраво мыслить; остаётся лишь идти напролом сквозь орды чудищ, таких нескончаемых, наседающих на голову нежданно свалившимся снегом. Быстро тает, оставляя после себя следы. В случае с тварями — кровавыми. Или обычная грязь.       Стены больницы лишены света, приходится идти осторожно, наугад, не выпуская из руки фонаря. Доходя до лестницы остаётся надеяться, что в подвале этого здания, полного когда-то былым сумасшествием идиотов в белых халатах, есть генератор, который наполнит столь неуютное сооружение хоть каким-то проблеском. На зеленой плитке по винтовой лестнице красуются граффити: задатки прошлого, которое никогда не вернуть более. Над лечебницей и так успела поиздеваться должным образом природа, задевая ветвями плюща стены, словно оспа уродуя внешний вид, делая его не презентабельным, ещё и любопытные подростки, сующие нос в те дела, в которых не страшно совершить пакость. За большой и железной дверью с облезлой краской и изредка заметными следами ржавчины находится трансформатор, который поможет Саймону хотя бы ненадолго избавиться от той гнетущей и сковывающей боязни темноты, от которой так и не удалось избавиться за столь страшную ночь. Она навсегда с ним, связанная кандалами, не отходящей ни на шаг. Хенрикссон устал. Настолько, что ноги на месте становятся как вата с наступлением облегчения. Долгожданного, но не полноценного.       Бросая фонарь под ноги, Саймон обессилено падает на стул, стоявший в самом углу просторной комнаты, откидываясь головой назад, даже не задумываясь о последствиях и возможном наступлении опасности, ранее рвущейся так и сесть на хвост, потревожив ором или пронзительным визгом разгоряченную голову Хенрикссона. Со стороны потолка слышатся крики, бег и грохот, от которого парень сейчас с пребольшим успехом избавляется полной изоляцией вплоть до пустоты в голове. Абсолютная тишина, до ушей доносятся лишь отрывки неполных тревожащих звуков. Тягостный, полный изнеможения выдох выходит из лёгких напыщенно уставшим гулом. Как бы хотелось просто уснуть прямо сейчас. Уснуть и проснуться там, где хорошо и нет кошмаров, тянущих когти, рвя одежду и царапая на куски плоть. Парень лишь на долю секунды закрывает глаза, прежде чем в сердце не встаёт внезапно возникший ураган.       — Хорошая работа.       Шаркающий звук подошвы черных кроссовок Эрикссон прерывает тишину эхом в комнате. Мари выходит из тени, обрамлённая светом фонаря Саймона. Всё такая же красивая, стирает за собой невзгоды. Взгляд её всё также уверенно и целенаправленно внимает и изучает Хенрикссона, словно и не смотрела на него никогда вовсе. Левая рука держится за правую, прячась за спиной, щипая собственную кожу, прикусывая и поджимая губу. Щиплет, отдаваясь покалываем и онемением уст. От чего-то она выглядела так нервно, но видеть её было так радостно, что парень и не заметил на первых порах, отпрядывая спиной от спинки стула. Саймон бросает взгляд на неё, перед этим дёрнувшись от объявленного из темноты внезапно голоса, доводя до холода в руках и расширения зрачков. Сердце его покалывает и трепещет в груди быстро, спешно, даже не получается угомонить сразу же.       — Ох! Ты… Ты здесь. Что ты здесь делаешь?       — Не забывай, что я появляюсь тогда, когда захочу. — Поджатые плечи, на лице улыбка добрая, не похожая на ту, с которой она смотрела на него в колледже, давно пройденным этапом путешествия. И прищуренные глаза, играючи приходящиеся по плечам Саймона, как, если бы, она просто положила на них свои руки, как любила это делать. Ощущалось похоже или даже идентично: любой контакт с ней отдаётся пылающим пламенем и оставляет впоследствии фантомный след. Всё вокруг затихает и в голове вновь предстаёт чётким узлом устой, что помимо комнаты с генератором, где сейчас находились лишь они вдвоём, ничего и никого и не было более. Выйди из комнаты и окажешься в пустоте, в которой либо заблудишься, либо свалишься по неосторожно и будешь падать, падать, падать… Так вот, как это чувствовалось на самом деле: когда она уходила. Эрикссон подходит ближе, садится на корточки пред ним сидящим, крепко обхватывая руками собственные колени, склоняя голову набок, улыбаясь шире. Её светлая эмоция сильно контрастирует с былым чувством паники, Хенрикссон смотрит на неё сверху вниз. Моргает она медленно, дегустирует ощущения испуга парня, как какой-нибудь искуситель, — Раньше я могла появляться лишь тогда, когда ты испытывал сильный испуг или стресс. Либо же, когда употреблял морфин. Из-за этого у меня было намного меньше времени и возможности поговорить с тобой, но сейчас мне удаётся появляться из без подобных надобностей, по своему хотению.       Она говорит об этом, как о само собой разумеющимся. В мире, наполненным физической оболочкой кошмаров, не может быть чего-то ещё безумнее, Хенрикссон давно это понял и смирился, а потому пытается соответствовать её спокойствию, но в голосе продолжается слышаться та же неуверенность. Они смотрят друг на друга, изучая эмоции, прощупывая, залезая под рёбра, сминая меж пальцев сердце. Иначе не было бы ощущения, что по нему словно катается шарик или пальцы тычут в разные участки, вырисовывая вкривь да вкось своеобразные узоры.       — По своему хотению? Это звучит… Удобно, я полагаю.       Эрикссон вздыхает, опуская взгляд на свою обувь. Хенрикссону осталось совсем немного, и он вернётся домой в Кирквилль, нужно лишь выполнить пару деталей из этого своеобразного плана. Наспех выдуманного, но очень смелого, нужен был лишь последний рывок к его исполнению. Это не была уверенность, а слепая надежда, что он вернётся домой. Надежда, от которой кололо в груди в предчувствии. Девушка возвращает после недолгого блуждания по юношескому телу взгляд, задерживая особое внимание на его лице, рассматривая чуть заметные скулы в угоду его худобы. Она задаёт вопрос, от которого Хенрикссон недоумевает. Он был таким случайными, заданным вскользь, неожиданно, как, если бы, из рук выскочил нож, падая с громким лязгом на пол.       — Что ты будешь делать, когда вернёшься домой?       — Я… не знаю. Скорее всего, просто лягу на кровать и дам себе отдохнуть от всего этого дерьма. Возможно, займусь фотографиями. Почему ты спрашиваешь?       — Я не знаю. Я думаю, что мы вряд ли встретимся снова… Предчувствие мне так говорит. Может быть, ты увидишь меня в последний раз и я исчезну навсегда. — Все сдерживаемые глубоко внутри чувства выразились в грустной улыбке и её опущенных в пол глазах, но голос звучал как никогда апатично. Слова, вытесненные из себя, спрятанные ранее глубоко внутри, проходят через комок в горле. Чувствуется, как ребристые края выговоренной фразы проходятся по стенкам, провоцируя на эмоции. Она не может показать всё её тревожащее напрямую, словно боится; Саймон отвернётся, если она покажет слабость, так она была уверена. О том же он думал, когда она впервые успокаивала его в метро. Когда руки коснулись лица, а сама она изводила себя вместе с ним, помогая восстановить дыхание. Саймону щемит сердце её слова, внезапная смена темы и её грустная улыбка. Меланхоличные краски, внесённые брызгами, как давно исчезнувшие с неба звёзды попадают на картину их дальнейшей судьбы, которая теперь казалась размытой и неясной. Хенрикссон не думал о будущем, но теперь, когда стал известен конец, всё пробудилось дичайшим, оглушающим звоном в ушах. Он не готов.       — Что ты имеешь в виду? Почему в последний раз?       Хенрикссон пытается выбить из неё слова, ухватиться за любой крюк, используя как шанс, чтобы она сказала больше. Потянула нитку сама, дабы развязать всё то цельное, прячущееся меж петель вязаного одеяла, в котором она сейчас пыталась спрятаться, скрыть истину от глаз тёмных, требующих ответов. Саймон не любил, когда люди молчат и недоговаривают ему что-то. Да и, наверное, никто не любил. От этого стукающая по голове тревога начинает визжать и не давать покоя сильнее обычного, вгоняя в панику. Он наклоняется спиной вперёд, желает, чтобы она посмотрела в его глаза, подняла свой взгляд и обратила на его взор внимание, вверилась и сказала то, о чём она думала. Какое-то время она молчит, не поднимая головы, сердце её разрывалось на тысячу кусков в раздумьях; чем дальше — тем хуже. Всхлип. Девушка резко подскакивает с места, поворачивается к нему спиной, не желая показывать то тщательно скрываемое ранее от его глаз. Мари потирает руки, словно ей стало холодно, хотя она просто пыталась избавиться от накатившей нервозности, в тщетных попытках унять её и взять под контроль, схватившись за горло, заставив себя заткнуться и не показывать эту немощь Саймону.       — Это своего рода уверенность, что когда ты возвратишься в Кирквилль, мы больше никогда не увидимся.       — Почему ты так в этом уверена? — Не унимается с вопросами парень, сердце которого колотилось внутри, словно его ошпарили ледяной водой. Осознание, что то забытое на какое-то время одиночество, ранее разъедающее кислотой душу, снова настигнет его плеч, впиваясь лапами вместо мягких рук Мари, и на Хенрикссона накатило не притворное беспокойство. Это потаённое желание в понимании и ласки наконец исполнилось, Саймон потонул в этой эйфории, забыв практически обо всём. В последнее время он желал лишь одного: чтобы она была рядом, чтобы объявилась также резко, как она это делала всегда, очевидно довольствуясь эффектом внезапности, сваливаясь на голову Саймону белоснежными хлопьями кучкой, но который он более не старался так тщательно оттряхнуть с головы. А теперь ещё и думать не желает, чтобы избавляться, но, похоже, это сыграло с ним злую шутку. С какого момента стоило это подозревать, что подобное счастье для Хенрикссона неизбежно недолговечно? Чёрт его знает. Но сейчас он стоит за Эрикссон, хочет сам потянуться рукой к ней, коснуться также, как делала это она, — Мари, посмотри на меня. Пожалуйста.       Стыдоба за собственные эмоции накрывает с головой, оттого девушку разрывает на части изнутри, не зная, как поступить. Переминается с ноги на ногу в нервотрёпке, неуверенно, не зная, стоит ли отзываться на просьбу Саймона. Его тон не злой, но требовательный, ноты беспокойства шелестят лёгким ветерком её спину, таким тёплым, словно летний зной ранним утром обжигает оголённую спину горячими поцелуями лучей взошедшего солнца. Наконец, она медленно оборачивается, оголяя душу: свои эмоции, которые ей не подвластны сейчас. Красные глаза мечутся в панике по сторонам, на отделанные белым кирпичом стены, но никак не на Хенрикссона, губы поджаты, а в горле пересохло. Она держится из последних сил.       — Ты прости… За это нытье. Я не знаю, что на меня нашло, я… — Голос предательски ломается, теряется в забвении из-за мысли о неизбежном будущем и расставании, и это становится точкой невозврата для горячих, крупных и обильных капель слёз, покатившихся по её по лицу, обводя контур крылышек носа, падая на губы, оставаясь на них с солёным привкусом. Она заслонила щёку рукой, стыдясь этого, другой прижимаясь к своей груди. Стыдясь слабости, стыдясь горькой правды, — Я не хотела так сильно привязывать к тебе, но…       — Нет, не извиняйся. Всё в порядке. — Сердце Саймона сжимается, когда он видит её такой: слабой, обнажённой перед ним душой, со слегка дрожащими плечами и затруднённым дыханием. Боится признаться, но делает это, переступая себя, откровенничая. Он решается и берёт её руки в свои, прижимая, пытаясь успокоить. Поделиться последними остатками того тепла из его тела, что ещё разносило кровь по венам: ужасным и измученным морфином, но он пытался сделать всё, что мог, — Посмотри на меня, Мари. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня.       Где-то с потолка капает вода, отбиваясь глухим стуком по металлическим трубам, прерывая тишину, сдавленное бормотание и всхлипы. Эрикссон дышит с открытым ртом, жадно вдыхая воздух, со всей стойкой тут намертво пылью и запахом медикаментов. Даже в подвале с генератором здесь пахло именно так, отрывая от мысли, что ничего кроме этой комнаты неважно и за ней ничего нет.

Мир распадается по кускам неизбежно, так зачем ему жить в нём, если в оставшейся комнате нет Мари?

      Девушка поднимает наконец-таки свой взгляд на Хенрикссона. Ощущение тепла рук Саймона, его перчаток без пальцев, взгляд на заусенцы с запёкшейся на них кровью немного её успокаивают, отводят дальше от сего падения с обрыва в бездну истерики и рыданий. Для самой Мари, казалось бы, нескончаемыми, хотя она даже не плакала никогда. Не здесь, не в эту ночь. Возможно, переняла какие-то мысли об этом от самого Саймона, достраивая личность.       — Это… Так странно. Обычно я появляюсь, когда тебе плохо.       — Я знаю. — Видеть Эрикссон уязвимой, без какого-либо притворства и искренне расстроенной заставляет в Саймоне пробудиться что-то. Он становится смелее, идёт на столь открытый шаг и даёт себе прикоснуться. Прикоснуться рукой к её лицу, мягко стирая слезу с её щеки, задерживая палец, потирая кожу. Всегда инициатором прикосновений была Мари — всегда держала руки на его плечах, на его груди, трогала лицо и особенно уделяла внимание местам с отросшей щетиной и, наверняка, засматривалась на его большие синяки под глазами. Хенрикссон был не самым тактильным человеком, никогда не шёл на подобные действия осознанно. Всегда совершал физический контакт лишь в состоянии сильного эмоционального переживания, в моменты истерии по большей части. Но сейчас это было одним из самых взвешенных решений, наполненное ответственностью, желанием отвечать за то, что сделал. Это хотение зародилось, как только она заглянула в его глаза своими, потухшими из-за слёз. Комнату наполняет её прерывистое дыхание. Парень туго вздыхает, а после заключает в замке из своих рук, прижимая её тело к себе.       Они никогда до этого прежде не обнимались.       Объятия были нежными и тёплыми, чуть скованными из-за неожиданности. И неудобными, потому что Эрикссон, по началу, не могла и рук сдвинуть, застыв на месте. Девушка дышит Саймону в плечо, она робеет, становится застенчивой. Спустя время Мари понимает, что Хенрикссон не просто обнимал, а прижимал к себе её тело. Она протягивает руки и заключает в подобные объятия в ответ. Парень лишь сильнее обнимает её, циклично поглаживая её по спине правой ладонью. Саймон тихо шепчет на ухо ей слова, разрывая всё то личное пространство, давно переставшее иметь смысл.       — Просто расслабься…       Прерывистое дыхание приходит в норму, тяжёлые кандалы беспокойства сами исчезают с рук и падают без звука, даже растворяются, и девушка отвечает на объятия более ответно, прижимаясь сильнее. Неосознанно сжимает пальцами серую ткань с рисунком на спине, так безвыходно, так безнадёжно; очень мягкая кофта, пропитанная запахом крови и пота. Они оба устали от этого всего, а потому время становится неважным, пропадая эхом в этом большом лесу, окруживший внешние стены больницы, и они оба теряют такт рокочущих так громко ранее стрелок, отбивающий минуты до возвращения домой.       А хотелось ли вообще возвращаться?       Данный момент становится поистине тёплым воспоминанием, греющим тело, покрывая пунцовым щёки. Тела подростков жмутся друг к другу, согревают, забываясь в осознании факта, что по дворам стелилась беспощадная зима, укрывающая ручищами каждого в своих больших объятиях. От этого не сбежать совсем, но можно ненадолго укрыться. Саймон неохотно отпускает её, ещё немного держа на спине Мари свои руки, переплетённые в замок из пальцев, прежде чем не отступает окончательно. Резко становится холодно, но тянуть время ещё больше он не мог; не хотел заставлять ждать слишком долго. В потухнувших от слёз глазах Эрикссон он читает благодарность и желание в этом жесте с его стороны. Это было нужным, оттого Хенрикссон смотрит на неё непрерывно, боясь упустить любой момент. Мари кашляет в кулак, её голос был хриплым и измотанным. Уголки губ Саймона совсем незаметно дёргаются в улыбке.       — Спасибо, что успокоил меня… Хм…       — Не стоит меня благодарить. Я просто… — Что-то щекочет и шевелится в груди тонкими лапками при виде уязвимости в её глазах, при виде её прядей, обрамляющих лицо, при виде её такой хрупкой. Непривычно, потому зубы прикусывают губу, удерживая всё то желаемое в голове к выговору. Эрикссон смотрит на него исподлобья, совсем скованная, вжимается в саму себя, чешет затылок, чуть горбится. Он замолкает ненадолго, а после слегка качает головой, его тон голоса мягок, — … Мне тяжело на тебя такую смотреть.       Мари улыбается. Точно также, как и в тот момент, когда Хенрикссон назвал её красивой. Значило ли это что-то? Определённо да, но озвучить это ещё не было сил. Девушка опускает взгляд, обходясь неспешной им прогулкой по периметру помещения, на другом конце которого красовался генератор, нуждающийся сейчас для подачи энергии зданию. Хенрикссон и сам всё понимает, но девушка всё равно говорит данное вслух.       — Думаю, я могу оставить тебя ненадолго.       — Да, я… я пока пойду заведу его. — Саймон неохотно кивает, окончательно отпуская Мари из своего поля зрения. Он снова совсем позабыл о своих целях, полностью контролируя истоки мыслей на Эрикссон. Прямо как тогда — в лесу. С ней забывается всё; это странное ощущение не даёт покоя именно в её присутствии или упоминании в мыслях. Вечно это нарочитое волнение за неё, желание увидеть. Он сглатывает, на момент борясь с нежеланием её ухода отсюда, но после быстро возвращается к работе, разбираясь в кнопках аппарата.

***

      Утренний морозный воздух не жалеет юношеские лёгкие, когда Хенрикссон выбегает на берег, к пирсу. Расстилается по горизонту зеркальная гладь озера и дальние пучки в виде елей и сосен, продолжаясь где-то за гранью его возможностей разглядеть сей пейзаж. Посмертно распрощавшись с доктором, убив его с особой ненавистью на чердаке большого здания, вместе с этим отсекая от себя ту роющуюся жужжанием тысячи ос в сердце тревогу и враждебность ко всему существующему в этом мире, навсегда закапывая в землю, Саймон сбежал через заднюю дверь лечебницы, выйдя через высокие стволы и кусты к тому месту, где он стоит сейчас, не веря собственным глазам, что вышел сюда, где не было никого. Атмосфера была разряжающей, спокойной и лёгкой, свежий воздух заставил снова начать дышать. Глубоко, жадно, словно весь кислород вот-вот пропадёт с земли, оставшись призраком, окунув всё в вакуум, моментально убивая. Небо окрасилось в розовый, переминаясь мазками в голубой, через серый дымок на полотне прорывались лучи солнца… Рассвет.       Картина наполнена удовлетворённостью, чувством момента, способный запечатлеть только на фотографии, ибо мозг, рано или поздно, исказит всё до неузнаваемости, забывая со временем. И, тем не менее, несмотря на величавость тишины, перебиваемого лишь дуновением ветра и трелью птиц на верхушках деревьев, в груди расплывается несбыточное чувство меланхолии от осознания, что он вновь останется один. Чувство неудовлетворения, ощущения, что их песенка не спета до конца обрывается скрипом досок позади Хенрикссона, когда тот стоит у самого края перед лодкой, по которой придётся плыть к противоположной стороне. В надежде оборачивается всем телом, откуда-то слева подул холодный ветер, оставляя после себя след в виде недолговременных мурашек. Глаза навострились, забегали: солнечные лучи обрамляют Мари и, наконец, дают разглядеть её всю при естественном жёлтом освещении. Яркий оттенок, но не навязчивый. Она смотрит на него опечаленно, её обнаженные плечи, на которых были бретельки майки, слегка сутулились, как и её спина. Зелёные глаза изумруды так и не загорелись прошлой искрой, не стали вновь теми хитрыми, с которыми Саймон столкнулся в самый первый раз. Теперь, будучи не скованными никакими стенами зданий или густым лесом, они оказываются здесь, на пирсе. Последняя встреча была неизбежна.       — Привет, Саймон…