Возвращение

      У Саймона перехватывает дыхание, когда он видит Эрикссон, стоящую в солнечном свете. Его взгляд скользит медленным потоком по её обнажённым узким плечам, по её майке, оголяющей живот, по её свободным, немного потёртым джинсам и кроссовкам; смотрит на её растрёпанные из-за власти над ними ветром у берега светло-русые волосы, лезущие локонами на лицо, скрывая её округлые черты, обрамляя. Весь этот отрисованный пред ним портрет, — реальный, настоящий, — заставляет захватить дух. Точно она сошла с картины, но не была отрисованна ни единым мазком кисти, её кожа не была результатом смешения красок на палитре. Она не могла быть просто физической оболочкой его сознания, она давно стала большим для Хенрикссона. Его сердце бешено колотится, но не от страха, тревоги. Другое. То, в чём он был уверен полностью.       — Привет… — Его голос едва громче шёпота. Он не прекращает упиваться её видом в потоке из солнечных лучей, пробивающиеся сквозь решительную борьбу через дымчатые тучи, перекрывающие истинную синеву неба над головой. Она выглядела прекраснее, чем когда-либо прежде. Вдали слышатся звуки природы: хлюпанье воды, пение птиц, шелест травы у пирса от ветра, на которой красовалась роса, заставляющая покрываться от неожиданности гусиной кожей при контакте, прогуливаясь босиком. Благодать, до которой возможно дотянуться рукой лишь сейчас. Вместе. Они стоят на расстоянии двух метров друг от друга, словно боятся этой невидимой стены между ними, которую невозможно было раньше преодолеть. Мари тоже рассматривает Саймона, молчит. Её сердце наполнено неумолимой печалью, что отражается и на её лице вместе с короткой, почти неловкой улыбкой.       — Ты очень красивый. Особенно при свете солнца. — Хенрикссон околдован, по-другому он не мог объяснить ту неспособность отвести от неё взгляда, словно прикованный к ней наручниками. Быстрый ритм сердца на момент совладает в одинаковом темпе с его широкими шагами, преодолевающими расстояние между их телами. Саймон смелеет, держит всю силу в руках, сжимая крепко, не давая ей соскользнуть и быть растоптанной, как это было раньше. Сейчас он был готов сделать всё: раскрыться, отворить занавес его покрытой твёрдой коркой души, которая успела оттаять к нынешнему моменту. Он больше не мог скрывать то закопанное, что рвётся наружу, уже обросшее твёрдыми корнями в почве. Росток, а может уже и деревце, которое расцвело благодаря ей. Он пытается заговорить, но запинается, словно сбивается со струн в волнении, обыгрывая неподготовленную мелодию, действуя по ситуации.       — Ты тоже. Ты выглядишь… Прекрасно. — Его тело всё напрягается, пальцы невольно сжимаются и разжимаются в нечёткой последовательности, спешно пытаясь скрыть свои переживания. Он сглатывает, обводит кругами каждый сантиметр её лица снова и снова, запечатлевая в памяти как можно чётче все её особенности: её улыбку, глаза, в которых прямо сейчас играла минорной нотой апатия. Она была счастлива сегодняшней ночи, но этого счастья недостаточно, дабы перечеркнуть неизбежное: их расставание. Мари сглатывает кость в горле, не дающей говорить, как это было в подвале лечебницы. Но она держится, не плачет, хочет показаться сильной. Ради Хенрикссона. Она никогда прежде не чувствовала себя настолько странно, как сейчас: в груди и по висках стучит быстрый пульс, а щёки раскраснелись бордовой краской. Девушка смотрит на Саймона исподлобья, а после, впервые за диалог, отводит взгляд назад, за парня, глядя на деревянную лодку. Точка невозврата.       — Это наш первый рассвет. Первый и последний.       Внутри Саймона всё сжимается от её слов, горестная правда и окончание их истории сводит с ума медленно, врываясь ножом прямо в солнечное сплетение, разрывая все ткани лезвием, делая больно с каждым воткнутым в тело миллиметром. Саймон делает ещё один шаг, прижимая к нёбу язык, не спеша со словами. Теперь они были ещё ближе. Хенрикссон тянет руку к ней, желая прикоснуться, обнять её в последний раз, ощутить тепло женского тела, такого нежного и хрупкого по сравнению с ним.

Ну почему ты такая?

В сравнении с тобой всё кажется неважным, так что позволь мне ощутить, как мир исчезает вокруг нас в последний раз.

      — Я знаю… Именно поэтому я должен кое-что тебе рассказать. Это не давало мне покоя последние часы.       Мари поднимает голову, когда видит, что Хенрикссон стоит ближе, чем прежде, разрывая пелену между ними неловкости окончательно, отворяя ставни, давая разглядеть и услышать то, чего нельзя было дождаться из юношеских уст ранее. Внутри всё колотится, отбиваясь по костям дрожью и девушка замечает инстинктивное желание Саймона коснуться её, развеять то отсутствие должной у них тактильности, прервать это, наплевав на нормы личных границ и упиваться в тепле тел друг друга ровно до того, пока они не сгорят под зимнем солнцем, уже будучи стоящим в зените. Оно так навязчиво слепит слева в глаза. Мари смотрит на родинку Саймона у левой брови, Саймон смотрит на родинку Мари под её правым глазом. Свет обрамляет все их достоинства и недостатки, не оставляя за спиной ничего, что можно было бы скрыть в тьме ночи, которая была уже позади. Эрикссон волнуется, словно ребёнок, говорит настолько тихо, что это не услышал бы никто, кроме неё и Саймона. Она этого и боится: боится, что их прервут, не дав довести дело до конца, как было все прошлые разы.       — … Что ты хотел сказать? — Покалывание от быстрого темпа её сердца отдаёт во все части тела, пульсируя громко, перебивая звуки природы качкой крови по венам, согревая, заставляя голову гудеть и не соображать внятно. Саймон не сводит глаз, утопая в её красоте, перебивая привкусом утреннего солнца, рассматривая внимательно, обращаясь бережно, боясь потерять раньше нужного. Его мысли мечутся, но сейчас он способен думать только о ней. Парень на мгновение замолкает, прежде чем заговорить вновь, ответить ей на желанный вопрос.       — Мари, ты… Ты самый живой и понимающий меня человек во всём этом кошмаре. Если бы не ты, я… В общем, я хотел тебе признаться не только в своей тебе благодарности, но и… — Он делает глубокий прерывистый вдох, запинаясь. Общая картина была наполнена умиротворением, хотя в душах царствовала гроза отчаяния и капающей смолой тоски, застывая навечно в едином положении, мозоля глаза дурными воспоминаниями. Наконец, обувь их обоих соприкасалась носками, а тела слегка касались друг друга, делясь теплом. Рядом с Эрикссон парень моментально почувствовал себя теплее, даже жарче, иначе почему его щёки так раскраснелись? Птица не прекращала пения, а лодка в воде слегка покачивалась на ветру, ударяясь боком о пирс, ожидая того, когда в неё сядут.       Мари вся сжимается внутри: она видит, как они оказываются ещё ближе друг к другу, как чувствуется поток тепла от тела Саймона и у неё перехватывает всё изнутри, задерживается дыхание. Она держит голову поднятой, отчего лица теперь становятся ещё более возможными к рассматриванию деталей и особенностей.       — Я хотела сказать тебе то же самое. — Мари нежно берёт его за руку, сплетая пальцы в замок. Немного проблематично из-за толщины митенок и перчаток без пальцев, что носил Хенрикссон. Ещё немного, и она исчезнет навсегда, а потому это был единственный шанс признаться в том, в чём следовало ещё раньше. Сердце Саймона замирает, отказывается поддаваться желанию и становится неслышимым ритмом на фоне озера и качающейся на воде лодки, заглушая всё собственным рокотом. Он ощущает, как держатся их руки в хватке, оттого желудок подскакивает к горлу. Он чувствует её страх, её сердцебиение. Парень сглатывает, ничего не говорит, будучи подставленным, словно схватили за горло, не давая и слова сказать на её ответ. Взгляд падает к их связанным в замок рукам, нежно сжимает её пальцы, успокаивая. Себя или её — неясно.       Ситуация достигает апогея и вместо того, чтобы продолжить говорить, Мари накрывает губы Саймона своими собственным, мнимо делясь всеми своими чувствами, скрытые в подкорке её души, щекотливо перебираясь узорами по ней, заставляя преодолеть то расстояние, окончательно сливаясь в долгожданном для неё поцелуе. На небосводе выглянуло солнце, заставляя щуриться под ярким светом своих языков, опаляющие кожу лишь мимолётом, но не способными согреть, чтобы ощутить жар. От прижатых друг к другу тел и атмосферы вокруг кожа становится гусиной, а ощущение сухих губ Саймона дополняют это неподвижное чувство отчаяния и тоски друг по другу, навалившегося на голову градом, отбивая натужно ритм скорой разлуки. Мари привязалась к нему. Она понимала это, оттого плакала. Не хотела отпускать его, но не ей было заведомо решать, пересекать ли ему зеркальную гладь озера, возвращаться ли домой.       Саймон и сам не знал, хотел ли он этого так сильно, как раньше.       Хенрикссон столбенеет, забывается, когда Эрикссон целует его, но поддаётся моменту и переполняющим его переживаниями эмоциям, заводящим сердце мотором, словно вот-вот оно выпрыгнет из груди. Это всё захлёстывает при прикосновении, не лишённое неподдельной привязанностью. Парень закрывает глаза, свободная рука накрывает и нежно обхватывает девичью щёку, и лишь тепло подушечки большого пальца ощущается на скуле, помимо мягкой ткани его перчаток. Он гладит нежно, неспеша, боясь ранить даже касанием, боясь просто сделать ей больно ненароком, оступившись по глупости, как делал это раньше. Но теперь то пройденное, пережитое ими вместе осталось позади и они вынуждены наслаждаться лишь нынешним моментом их жизни: кратковременным, готовым угаснуть в забвении беспросветного за ними леса. Хенрикссон отвечает на поцелуй настойчивее, прижимается к ответ своими губами к её, давя друг на друга, заставляя прислониться телами сильнее. Мир вокруг снова исчезает, звуки природы и свет на небе сменяются полным погружением в поцелуй с Мари.       Эрикссон слышит в голове финальный аккорд одиночества в их песне, понимает, насколько сильно Саймон будет скучать по ней и страдать из-за неё. И она по нему тоже. Тело корёжит от царапин, оставляемых судьбой. И они не сходят окончательно: застывают больными напоминаниями в виде бледных шрамов, по которым если провести — почувствуешь фантомную боль и истязание по былому.       Было непонятно, сколько длился этот поцелуй, может вечность, а может мгновение. Розовые тона ещё больше окрасили небо, заполоняя его приятным оттенком персикового джема, пробуемого на кончике ножа, пока намазывался на хлеб. Скоро все проснуться и мир продолжить жить в своём темпе. И никто не узнает, что кто-то сегодня полюбил в первый и последний раз. И это была Мари, до конца жизни которой оставались мгновения. Губы ласково, без грубоватых движений, отпускают чужие, и Мари отстраняется, глядя Хенрикссону в глаза. Внутри него всё сжимается от боли, когда на устах перестаёт чувствоваться тепло. Он оглядывает её лицо, всматривается в черты снова и снова, но руку не убирает; запечатлевает в памяти, пытается сохранить по крупицам её образ, не желая забывать. Она не сдерживает порыва и её печальный смех прерывает между ними молчание.       — Даже с учётом факта того, что я часть тебя, я не думала, что буду испытывать к тебе подобные эмоции…       — Я не думал, что буду испытывать к кому-то такие чувства в принципе… Снова. — В мягком бормотании переменчивыми холодными красками на холсте показывается его безнадёжность, горечь и уныние, контрастирующая с розовыми на небе мазками и белым солнцем. Их тела до сих пор прижаты близко, опасно близко, большой палец обводит линию подбородка девушки, огибая челюсть. С её губ соскальзывает, словно неосторожно, меланхоличная усмешка, а после она сама подставляет тёплую щёку для касаний. Кожа податлива, мягкая под рукой Саймона. Она смотрит на него, лишь на секунду появляется в её глазёнках блеск.       Она любит его. Очень сильно. И оттого было больнее смотреть вглубь его тёмных глаз.       Вырезают ножом по сердцу его имя, сохраняя вечной памятью в мозгу, как кто-то, кто доставил ей больше эмоций, чем сколько она себя помнит, разбивая вдребезги как хрупкую фарфоровую статую. Эрикссон не может более отвести взгляд, не может совладать с собой, было слишком больно от осознания, что ей придётся его отпустить. А Саймон смотрит в ответ и чувствует то же самое, ловит на первой волне её чувства, подхватывая, но не может удержать. Они на грани. Почти невыносимо от того, что они потеряют друг друга, как в море корабли, навечно оставаясь потерянными средь глубины лодками, не нашедшими окончательного выхода. Его рука медленно гладит её челюсть, переходя к шее, немного задерживается, замечая, как Мари дёргается и поджимает губы, а после ладонь переходит на плечо, сжимая, как бы подзывая к себе насильно, продлевая этот момент наподольше. Желает быть ещё ближе, желает слиться, чтобы не было так страшно. Чтобы Хенрикссон знал, куда она денется. Чтобы она не просто пропала средь этих стволов сосен и лип с отрывающейся по кускам корой, разваливаясь и оголяясь на глазах.

            Это не здравомыслие.

Это безумие.

      — Этого… не может быть. Мы же что-то можем сделать? Должны… — Он в отчаянии.       — Саймон… Прости… — Мари отгоняет наводящих призраков её страхов, сердце напруживается от слышимого в голосе парня безысходности. Она проявляет к нему сопереживание, она понимает, но выхода у них более нет. Здесь нет иного решения или другого варианта, всё, что у них есть лежит на поверхности. И иногда приходится принимать лишь то, что тебе предоставляют. Им ничто не поможет, — Я могу лишь составить тебе компанию на этой лодке.       Внутренний мир необратимо рушится с каждым её словом, с каждым взглядом в истину. Нежеланную, ненавистную, ту, которую Саймон не готов был принять даже сейчас. Реальность ситуации обрушивается на него ледяной водой, заставляя зубы скрипеть друг о друга, подрагивать. Он знает, что она права, что они ничего не могут сделать. Но он не может смириться с этим, пока нет. Хватка на плече усиливается, оставляет красными точками временные следы на светлой коже, красуясь у бретельки майки. Они наедине, а значит оставленные метки были неважными, ведь никто это не увидит, кроме них. А после это не останется в воспоминаниях ни у кого, кроме Хенрикссона. Саймон прерывисто вздыхает, его голос дрожит при чувстве, как натянутые аорты разрывают сердце на две половины.       — Я… Я не хочу терять тебя.       Всё падает из-под ног от чувства несправедливости для них от жестокой реальности. Неудавшаяся шутка, над которой было смешно лишь судьбе, пока остальные захлёбываются крокодильими слезами. Мари берёт его лицо в ладони, поглаживает щетину большими пальцами, смотрит в его глаза, заливается лёгкой краской, рассматривая и трогая его. Цвет дёгтя в очах непривычно блистает под светом пробиваемых на небосводе лучей. Руки на лике Хенрикссона немного успокаивают его, хотя ощущение, что он на грани, было неизбежным — оно уже захлестнуло с головой, осталось лишь ждать, когда прорвёт эту дамбу напыщенной непоколебимости, рвущейся по швам с характерным треском.       — Мы знали, что это произойдёт…       Хенрикссон закрывает глаза, невмоготу ему было продолжать этот зрительный контакт, так как подступивший к горлу комок и слёзы в уголках его очей были готовы вот-вот пролиться с соответствующим сиплым всхлипом. Плечи содрогаются в больном осознании этой безжалостной правды, которые он не был готов принять. И не примет уже никогда.       — Это нечестно. Это несправедливо. У нас слишком мало времени. Этого недостаточно.       — Твоя мама будет волноваться. — Эрикссон напоминает парню об истине, с которой Хенрикссон изначально добирался из этого водоворота мерзости и кошмаров сюда. Его бледное лицо выражало безмерную печаль: напоминание о таком тёплом, как мать пробуждает в Хенрикссоне что-то ещё более глубинное, забивая последний гвоздь в крышку гроба. Забывается всё, кроме бушующих в голове эмоций в образе неконтролируемого цунами. Руки падают на грудь Саймона, как и голова девушки, юношеская рука прижимает её ближе к себе, не желая отпускать, не давая посмотреть на его плачущее лицо. Она не видела, но слышала, как он издаёт сдавленный вздох в прижатые к позвоночнику лёгкие, затрудняя дыхание, — Помнишь, как она написала… Чтобы ты возвращался домой, как можно скорее?       — Прекрати. — Умоляюще просит он, — Я не хочу терять тебя. Я просто не могу…       Мари закрывает глаза, и по щекам начинают течь такие же горячие слёзы в неудавшейся попытке сдержать эмоции, накрывшие с головой обоих подростков. Слышать, как плачет её любимый было невыносимо для её сердца, как будто всё внутри исчезло, кроме солёных градинок, делающих щёки её мокрыми. Они ещё не повидали толком жизнь, а уже переживают такое тягостное обоим расставание. Мари ненастоящая, это нужно было держать в голове всегда, но просто… Не получается. Для Саймона она всегда будет как реальная. Их тела в мёртвой хватке объятий покачиваются на слабом ветру, давно стихнувшем. Мари хнычет потерянно, падая в паутину отчаяния, совсем скоро будет съедена паучихой — жизнью, растворив её средь этого леса.       — Прости меня. Но ни ты, ни я… Мы ничего не можем поделать.       Слёзы текут непоколебимой рекой, не останавливаясь ни на минуту, Саймон продолжает беззвучно плакать, зарываясь лицом в её волосы, чувствуя уют и тепло от её тела, её запах, когда его руки крепко прижаты к ней, обвивают вокруг, чувствуют горячую плоть. Мари дышит сдавленно, потому что Хенрикссон теряется в хватке и давит на неё сильно, желая зарыться в ней с головой. Хочет поглотить её, не потерять той физической оболочки адекватности. Он знает, он всё прекрасно знает. Он знает, что они ничего не могут поделать, но от этого не становится легче.       — Это не твоя вина. — Говорит он охрипшим от усталости голосом, — Я просто хочу… чтобы у нас было чуть больше времени. Не представляешь, как сильно хочу.       Какое-то время они стоят в тишине, успокаиваясь, выпуская из рук последние нитки, давая улететь воздушному змею, который именовался «слезами». Солнце всё больше просачивается из-за горизонта, становясь более похожим на круг, чем на дугу. Пламенный и яркий. Саймон крепко прижимается к ней, его руки сжимают ее плечи, словно он не может отпустить их, его тело сотрясается от сдерживаемых рыданий. Он хочет удержать этот момент, продлить его как можно дольше, но знает, что это бесполезно. Эрикссон осторожно отпускает тело парня, шмыгая носом.       — Давай вместе прокатимся на лодке. Словно это наше первое свидание.       Мари не хочет говорит «и последнее»; не хочет делать хуже, не хочет заменять краски в палитре на серые, углубляя и без того большие ямы отчаяния в них обоих, делая её ещё глубже. Через несколько секунд Хенрикссон кивает на предложение Мари, запинается ненароком.       — Хорошо…       Голос всё ещё дрожит от волнения. Настало время распрощаться с этим берегом и переплыть к противоположному. Они следуют к лодке, и на сердце становится тяжелее, чем когда-либо прежде.       Саймон садится в шлюпку первым, а после помогает забраться и Мари в эту деревянную ложу, усаживаясь друг напротив друга. Эрикссон держится за края собственного сиденья, когда лодка отталкивается от пирса и плывёт по направлению к дальнему берегу. Тела окутала свежесть, холод из-за не согревшейся воды. Транспорт немного покачивался под действием плесканий воды. Мари рассматривала всё вокруг: Саймона, гребущего вёслами, природу, такую далёкую от них сейчас, воду, которая была очень мутной, но красиво отражающая свет, точно перламутр. Хенрикссон старался бесшумно вести лодку, рассекая вёслами поверхность этой ранее спокойной глади. В нос ударил запах озёрной воды. Его разум всё ещё был полон мыслей о том, что произойдет с ними дальше, как развернётся судьба, но он старался отбросить всё это за борт, сосредотачиваясь лишь на этом моменте, не думая ни о чём больше. Иначе потом очень сильно пожалеет, коря себя.       — Красиво…       — Да… — Мямлит в ответ Саймон, его тон был мягким, когда он посмотрел в озеро. Мари окликает её, прося обратить на себя внимание.       — Саймон. — Эрикссон немного колеблется, собираясь с мыслями и, всё-таки, говорит. Неспешно, тихо и скромно. Она прижимает руки к плечам, сидит неподвижно. С каждым разом, как Саймон грёб, вид на пирс становился все менее отчетливым, словно терялся в мираже и тумане, — Не забывай меня.       Саймон смотрит на неё, его глаза встречаются с изумрудами напротив, когда он слышит эти три слова. Его сердце сжимается в груди, и он чувствует, как к горлу подкатывает очередной комок. Почему-то в голове моментально щёлкает, каков был истинный смысл данных ею слов. Болезненная клятва из трёх слов, которые ни она, ни он не могут произнести вслух. Почти что срослись воедино. Хенрикссон на мгновение отпускает весла по обе стороны от лодки, кладет руки на её колени и пристально смотрит — пытается прожечь угольками пожухлую траву — глаза в глаза.       — Ни за что.       Он протягивает руку и берется за её собственную, крепко сжимая, пока они продолжают удаляться от берега. Мари поджимает губы, неосознанно кусая, когда чувствует всё то сжавшееся, но внезапно расширенное в несколько раз; она сейчас взорвётся, таково было ощущение. Эрикссон украдкой смотрит на него, будто бы впервые почувствовала в его компании то первобытное смущение. Его тон, его голос… Это успокоило её. Ненадолго. Мысль о том, что девушка исчезнет, не казалась более такой напрасной, не казалась пустой или недостаточной. Мари сделала всё, что могла для него исполнить. Он вырос, очень сильно: морально, личностно. Девушка чувствует себя в безопасности.       — Я надеюсь, что буду появляться у тебя во снах.       Хенрикссон наполняется небывалой надеждой после её слов. Он уязвимый и открытый прямо сейчас, его выражение лица выражало всё за него. И он отвечает ей с долькой очень наивной надежды, даже детской.       — Я тоже надеюсь на это. Я буду думать о тебе. Всё время. Без тебя будет… Тяжело.       — И ты даже не скажешь, что я тебя раздражаю? — Смеётся про себя Мари, находя подковырку для шутки, дабы разбавить тот натужный и печальный эмбиент сердец друг друга. Безусловно, она не обесценивает, ей было не легче. Она просто желала, чтобы Саймон распрощался с ней не на негативной ноте. Она чиста, мила, невинна. Порочные оболочки их душ соприкасаются сейчас, внимают, узнают и принимают, заставляя содрогаться и робеть. У Хенрикссона вызывает улыбку её светлый смех, наполняющий его сердце. Он слегка качает головой, и в его глазах мелькает огонек оживлённости, когда он смотрит на неё.       — Нет… Я никогда не считал тебя раздражающей. — Он отвечает искренне. Темп вёсел неспешный, даёт рассмотреть виды вокруг.       — То есть, когда ты говорил, что я тебя злю, ты лгал? — Не унимается Мари, продолжая подшучивать и давить на места, выводя на лёгкое настроение. Саймон закатывает глаза, но его улыбка выдаёт его веселье.       — Нет, я не совсем лгал. Иногда ты правда действовала мне на нервы. — Он признаётся, но его тон всё ещё беззаботный, — Но… Это что-то вроде «хорошей» злобы, если можно так сказать.       — Ты всё такой же дурак, Саймон. — Мари потупила взгляд, отводя его в сторону от Хенрикссона. В какой-то момент стало особенно холодно, где-то вдали послышалось кваканье лягушек; как они плещутся в воде и прыгают с берега в ледяную воду. Озноб пробегает по телу мелкой дрожью. В парне пробуждается укол беспокойства, когда он следит за её движениями и замечает содрогание её плеч, как она сузилась в них, пытаясь укрыться от утреннего мороза. Машинально руки тянутся к застёжке его кофты.       — Тебе холодно?       — Признаю, да. Сейчас я чувствую себя холоднее, чем когда-либо прежде. — Ланиты девушки становятся тёмно-бордовыми, когда видит, как оголяется тело подростка, пока тот снимал с себя предмет одежды. Мари поняла, что он хочет сделать, но всё равно спрашивает его, сузив глаза, — Что ты делаешь?..       Хенрикссон замирает на полуслове, когда она спрашивает его. Кофта успела сползти с плеч, до локтей и оголить часть спины (на нём была футболка, но она мало помогала). Низкий градус Кирквилльского утра накатил мурашками, но Саймон об этом даже не думал.       — Хочу дать тебе свою кофту. Ты дрожишь, а я не хочу, чтобы ты мёрзла.       — … Спасибо. — Эрикссон принимает предложенный им предмет одежды. Лениво она натягивает на себя кофту, пропитанную запахом окоченевшей глубоко в нитках кровью, потом и сигаретами, что курил Саймон. Сам парень замирает, наблюдая за этим зрелищем. Одежда была ей великовата, свисала, как мешок, но это не было шибко заметно, особенно в нынешнем положении. Парень нашёл это милым. Девушка неловко почёсывает шею, не зная, что ещё более сказать ему, кроме как оглядеть его вид с ног до головы благодарственными глазёнками, глупо хлопая.       — Тебе идёт. — Его взор наполняется смесью нежности и грусти.       — Жаль, что я не смогу также надеть её утром. Пока ты спишь, а я готовлю нам завтрак.       Мари увлекается мыслями и фантазиями, упиваясь отдаляющимся видом берега, на котором они поцеловались. Далёкий, теперь недосягаемый вид становится более и более ностальгическим, неспособным быть заменённым любым другим воспоминанием. Эти думы только сильным давлением обрушиваются на её сердце, как будто она намеренно провела по нему своим пальцем, давя на больное место, изводя садистки. Картины, которые она рисует, предстают в его сознании чётко, дополняясь красками в его воображении — сонное утро, сладкий аромат, разносящийся по дому, когда она лениво шаркает мелкими шажками по кухне, — достаточно, чтобы боль в груди стала практически невыносимой. Он с трудом сглатывает, его голос хриплый от эмоций, хотя он пытается сделать так, что тот звучал ровно, не выдавая очередной эмоциональный порыв.       — Мне бы это понравилось.       Мари теребит рукава серой кофты, понимая, что сейчас она только сильнее спровоцировала печаль и провела целой ладонью, как кипяток согретая, на самое уязвимое место. Но её было уже не остановить. Плеск воды от вёсел медленно удалял от берега всë дальше и дальше, а тот, напротив, всë ближе и ближе. Они были почти на середине. Саймон продолжает вести молча, звук гребков, ударяющихся о воду, остается единственным, пока его разум погружается в мысли о том, что могло бы быть. Он пытается сосредоточиться на её словах, голос успокаивает его.       — А потом ты выйдешь из комнаты, зевая. Усмехнёшься, потому что я украла твою кофту.       — Я бы, наверное, поворчал, что ты снова в моей одежде… но в глубине души был бы рад. — Отвечает он с ухмылкой на лице.       Мари грустно смеётся. Тепло его вещи было приятным, а запах Саймона, исходивший от неё, помогал впасть в недолгую эйфорию. Мари выглядывает за борт судёнышка, наблюдая, как вода становится мутной из-за беспокойных движений вёсел, взбивающих песок на дне. Вода, должно быть, была очень холодной.       — Ты обнимешь меня сзади, твоя отросшая щетина щекочет мне шею, пока ты заглядываешь через плечо.       Она говорит уверенно, без задней мысли. Потому что заранее знает каждый его мотив, каждую мысль. И теперь, когда их души слились в симбиозе больной любви и разумения, не остаëтся и капли сомнения по поводу того, что Эрикссон и тогда, и сейчас понимает и читает его лучше всего.       Саймон с трудом сглатывает, перед его мысленным взором встает яркая картинка. Он практически ощущает, как её тело прижимается к нему, как тепло её греет грудную клетку и живот, когда он обнимает Мари сзади. Он почти чувствует запах её волос, смесь аромата какого-нибудь шампуня из цветов и слабого запаха табака, который всегда ощущался на его одежде.       — Да… Я бы попытался бы стащить что-то из еды, даже если она ещё не была готова. — Саймон пытается добавить ноты юмора, хотя в душах обоих не воцарялся никакой покой; лишь громкая беспокойная буря и гроза, рокочущая по моральному состоянию, взбалтывая его, как лодку на поднятом внезапно ветру.       Девушка смеётся. Ярко, открыто, она была счастлива прямо сейчас. Лучи солнца падают на гладь воды, но более не пробиваются сквозь кучные хмурые тучи, не пытаются согреть их тела своим светом. Мари опускает руку в воду, а затем вытаскивает её обратно, резво. Холодно.       — Я бы пригрозила тебе лопаткой! Но… всё равно дала бы попробовать. — Снова чувствуется, как сдавливается вокруг лёгких капкан и становится туже дышать, почти невозможно. Девушка поджимает губы.       — А потом мы бы сели за стол и поели, — Саймон слегка улыбается, слушая её описание, и эти образы наполняют его сердце горько-сладкой смесью радости и ломоты. Он практически видит всё это перед своим мысленным взором — кухню, еду, их двоих, сидящих вместе за столом, всё это настолько живо и реально, что кажется, будто он может прикоснуться к этому. Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, продолжая грести, — а после этого я бы, наверное, вызывался помочь с посудой.       Эрикссон хихикает. Пред глазами встает яркий пейзаж сего события. Голоса, объятия, слова, атмосфера… Все пронизывает до мурашек по коже и глубокой скорби. Хотелось бы просто убежать от этой грусти, но всё приводит к тому, от чего пытались скрыться. В сердце — тьма, боль и нежелание принимать ту реальность, в которой они сейчас находятся, но она неизбежна, а потому лишь остаётся кормить себя выдуманными блинами, которых так будет не хватать девушке.       — И кольцо… очень красиво смотрелось бы на твоëм пальце.       У Хенрикссона перехватывает дыхание, его глаза слегка расширяются от её слов. Изображение кольца на его пальце, символа их любви и преданности друг другу, пронзает его сердце острым покалыванием. Он даже не задумывался о женитьбе, но теперь, когда она упомянула об этом, он не мог выбросить этот образ из головы, пробивая стрелой черепную коробку, беря наповал.       — Это было бы идеально.       Дальнейшие думы прерываются стуком лодки о пирс, который теперь оказался совсем рядом с ними. Шлюпку слегка укачало и вода всполошилась под транспортом мелкими каплями, падая на одежду и кожу единично. Это конец. Эрикссон смотрит на юношу с откровенным нежеланием прощаться. Становится по себе, все представленные ранее моменты обращаются в пыль, разносясь по поднявшемуся ветру, улетая вдаль, рассыпаясь крупицами по воде, оставаясь всё такой же «лишь фантазией». Хенрикссон прерывисто вздыхает, когда чувствует то обилие копоти и тяготы, как только лодка достигает противоположного берега. Окончательность ложится камнем на грудь. Саймон соглашается, кивком и внутренне, что их мысли останутся лишь под коркой мозга, никогда не способными воплотиться в жизнь.       — Вот и всё…       Мари, не без помощи парня, выходит на берег. Они держались за руки до самой тропы, ведущей в Кирквилль, ограждённая небольшим домом, через который Саймону предстоит пройти. Далее она идти не может. Девушка осматривает его с головы до ног, а после осторожно снимает с себя кофту, отдавая её обратно парню в руки. Они случайно касаются друг друга, и юношу будто обжигает этим жестом, ранит сильнее, чем он может передать словами, из всего него сквозило чувство отчаяния и нежелания дальнейшего пути с осознанием того, что Мари не будет рядом.       — Спасибо, что дал согреться.       — Да… Без проблем. — На мгновение он опускает взгляд на землю, прежде чем снова вернуться к её лику, — я буду скучать по тебе.       — Я тоже буду скучать по тебе, Саймон.       Эрикссон смотрит на него в последний раз. В последний раз держит за руку и в последний раз целует. Пронизывает до костей ножом недомогание от этого ощущения, разрывая все органы изнутри. Настолько, что когда они отпрядывают друг от друга после, у девушки подкашиваются ноги. Она немного не в себе. И она не может этого вынести. Хенрикссон рефлекторно протягивает руку, не давая ей упасть.       — Эй-эй… Ты в порядке?       — Да. Нет. Нет, я абсолютно не в порядке. — Мари сдержанно выдыхает, у неё более нет сил продолжать этот концерт. Она больше не может продержаться, не оставляя на лице торопливого потока слёз. Она устала плакать, устала смотреть на лицо Хенрикссона с осознанием, что более никогда к нему не прикоснётся и не посмотрит на него, а потому ей пора уходить. Девушка смотрит на парня, отходит от него на пару шагов, — Пожалуйста, закрой глаза, я не хочу, что ты увидел, как я исчезаю.       Просит его, потому что знает, что он не выдержит и захочет посмотреть, оглянуться вдаль, когда она исчезнет. Она не хотела этого, потому выдаёт такую, пожалуй, детскую просьбу, но лишь с целью не ранить никого из них. Не оставлять горячим шрамом след. Саймон доверяет ей, а потому исполняет её просьбу в жизнь, закрывая глаза. И, сразу после этого, Эрикссон бросается в бега. Бежит так далеко, как только может, а после…       Не кратковременный отрезок тратится на ожидание, прерываемое от тишины щебетанием птиц и хрустом листьев и палок по округе. Саймон, наконец, открывает глаза, когда чувствует, что так было нужно. Зрелище ее отсутствия поражает его, как удар под дых. Он стоит так мгновение, его сердце тяжело колотится в груди, когда он смотрит на то место, где только что стояла она. Он чувствует, как его захлестывает смесь эмоций — печаль, огорчение, боль и странное чувство пустоты. Хенрикссон протягивает руку, словно пытается ухватиться за воздух, где только что стояла Эрикссон, взять часть её присутствия, оставшегося аурой себе, сохранить и держать как можно ближе — под сердцем, ощущая хотя бы мнимую, но спокойную поддержку от неё.       — Мари…

***

      Дом в красных тонах и с чёрной черепицей казался особенно большим сейчас. Знакомый образ, знакомые углы и аккуратно подстриженные кусты вялой зелени, имитирующий красоту, а на деле лишь пустая попытка в напыщенное изящество. Саймону было безразлично всё это сейчас. Пистолет сверкает под светом лучей солнца в руке: перед этим пришлось расстрелять пару монстров, кишащих и прячущихся меж домами, как только Хенрикссон объявился в Кирквилле через канализацию, по люку наверх, ведущий на одну из немногочисленных улиц в округе от жилища парня.       Потирая пальцами переносицу, Хенрикссон подходит ближе к двери, поднимаясь по небольшим ступенькам его крыльца, оказываясь прямо под дверью. Земля уходит из-под ног с пониманием, что на этом всё закончится, и более не будет ничего. Он вернётся домой, ляжет спать и забудет о сегодняшней ночи. Забудет обо всём. Обо всём, кроме Мари. Саймон сглатывает, прежде чем три цикличных раза постучать в дверь.