Жизнь

С самого утра готовился к смерти. Знал без тени сомнения, что смерть, которую так боялся все эти годы — с самого рождения — придёт именно сегодня. Во сколько она придёт, каким образом всё случится — ничего не было понятно, да это и не нужно, когда есть чёткая уверенность, необратимое знание, словно данное свыше, транслированное космосом напрямую в мозг: знание о том, что сегодняшний день — последний. Внутри пылало ощущение, что глаза, всегда закрытые, вдруг открылись, и пробки, вложенные в уши ещё в утробе, рассосались и испарились. Увидел небо — и понял, что не видел его таким никогда, а может, оно никогда таким и не было. Город запел свою песню машин, шагов и ветра, и стало обидно, что никогда не имел способностей к музыке. Из этих звуков можно было бы записать целый альбом, но учиться композиторскому искусству уже поздно. Поэтому просто шёл домой, проминая снег и удивляясь каждому шагу. Чувство, с которым снег при едва-едва плюсовой температуре трещит под ногой, не перенести в музыку никаким способом. Зато ничто не мешало наслаждаться им много лет до этого. Так жалко, что остался всего один день, такой короткий и в то же время парадоксально длинный. Каждая секунда ощущалась животом. В каждом дереве, встреченном по пути, читалась длинная история с множеством секретов, которые не разгадать уже. Даже простое дерево — особенное, когда последнее. Зашёл в кафе, чтобы поесть вкусной еды — опять же, в последний раз. Вокруг сидели люди, чаще компанией, чем одни. Казалось, слышал всё — каждое слово, каждую интонацию. Слышал даже, как скрипят сиденья под посетителями, когда те думают, что не шевелятся. Слышал всё, вплоть до дыханий. Потом принесли еду. Пока ел, понял, что нет никакой разницы. Разумеется, на тарелке лежала самая вкусная пицца в жизни, но какой в этом смысл — вкусная она или нет, за чертой это не будет иметь никакого значения. А черта приближалась. Посетил уборную. Словно впервые почувствовал слабый, но стойкий запах мочи. В последнем дне есть и свои минусы — обостряется как всё приятное, так и всё гадкое. Подошёл к раковине, стал мыть руки. Рюкзак спадал с руки, потому что висел на одном плече — жутко неудобно. «И зачем я его всегда носил так?» — задумался. — Извините! — окликнули. В отражении увидел двух мальчиков лет шестнадцати. — Кто из нас старше? — спросил один из них, и они распустились глупыми улыбками. Несколько секунд молчал — удивился. Повернул голову. — Хуй вас разберёт. Ну, правый, — ответил наконец, и, догадавшись, что они не поняли, правый с какой стороны, добавил — Этот, — тыкнул пальцем. Посмотрел в зеркало, и, как всегда, не смог соотнести отражение с самим собой. — А сколько лет мне? — спросил, пока те собирались уходить. Озадачились. — Сорок?.. — неуверенно сказал один. — Какое сорок?! Двадцать, ну двадцать пять максимум. — Где-то от двадцати до сорока, короче. И ушли. Вздохнул, вытер руки и направился к выходу. Проследил, в какую сторону умотали парни, и пошел другой дорогой, чтобы не пересечься.