Глава 1

Москва встретила ее шумом, суетой и запахом выхлопных газов. После недели, проведенной на периферии Валдайской зоны — с ее влажной тишиной, запахом хвои и странным гудением, которое, казалось, исходило от самого воздуха — Вера чувствовала себя оглушенной. Казалось, что столица никогда не спит, никогда не останавливается, никогда не замирает в том неестественном покое, который окутывал приграничные территории зон. Она стояла у выхода с Ленинградского вокзала, сжимая в одной руке потертый рюкзак, а в другой — сумку с ноутбуком и диктофонами. Вызвать такси? Спуститься в метро? Три пересадки до дома, или сорок минут по вечерним пробкам. Выбор, который в нормальном мире делаешь, не задумываясь. Вера вздохнула и направилась к метро. В кармане куртки снова завибрировал телефон — после пересечения официальной границы зоны связь наконец-то вернулась, и теперь сообщения сыпались одно за другим. Четыре сообщения от научного руководителя, запрос от журнала на статью, три пропущенных от коллеги, напоминание о конференции... В вагоне метро было душно. Вера прижала к груди сумку и закрыла глаза. Двери вагона с шипением открылись. Вера даже не подняла головы, когда кто-то протиснулся через толпу и встал недалеко от нее. Только когда раздались первые дребезжащие аккорды расстроенной гитары, она неохотно открыла глаза. Мужчина был немолод — за пятьдесят, с обветренным, словно дубленым лицом и воспаленными глазами. Та часть вагона, где он стоял, заметно опустела — люди инстинктивно отодвигались, морщась от запаха перегара. Он провел по струнам еще раз, откашлялся и хриплым срывающимся голосом буквально заорал: В сон мне – желтые огни, И хриплю во сне я: – Повремени, повремени, – Утро мудренее! Но и утром всё не так, Нет того веселья: Или куришь натощак, Или пьешь с похмелья. Вера вздрогнула. Высоцкий. Песня, которую так любил отец. Певец, уловив ее взгляд, улыбнулся щербатой улыбкой и продолжил: Я – на гору впопыхах, Чтоб чего не вышло. А на горе стоит ольха, А под горою вишня. Хоть бы склон увить плющом, Мне б и то отрада, Хоть бы что-нибудь ещё. Все не так, как надо! Его голос, то взлетающий до хрипа, то падающий до низкого рычания, заполнил вагон. Некоторые пассажиры морщились и отворачивались, другие украдкой снимали на телефоны. Вера вдруг почувствовала, как подступают слезы. Эти песни из другой эпохи... отец включал их в экспедициях, когда они собирались у костра. Тринадцать лет назад он, видимо, увидел что-то, что «не так как надо». И не вернулся. Отца не было в живых — она почти уверилась в этом. Экспедиция ее отца отправилась в Мещерскую зону тринадцать лет назад, когда никто еще не знал о настоящей природе таких мест. За эти годы она почти смирилась, что отец мертв. Почти поверила, что его записи, которые она хранила в сейфе, — это все, что от него осталось. Почти. Но где-то в глубине души всегда жила маленькая, упрямая девочка, ненавидевшая слово «почти». «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Новослободская». Певец внезапно оборвал песню и расталкивая людей перешел в другой вагон. Момент ушел, но Вера все еще чувствовала странное волнение. Она провела рукой по лицу, чтобы стереть непрошеные слезы. Снова накатили мысли об отце. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Белорусская». Вера вздрогнула. Усталость брала свое — она не заметила, как чуть не проехала свою пересадку на серую ветку, погрузившись раздумья. Извиняясь она протиснулась к выходу и успела выскользнуть в закрывающиеся двери. В кармане снова завибрировал телефон. На экране высветилось имя: «Институт, Николаев». — Алло? — Вера Игоревна! — голос заведующего лабораторией звучал возбужденно. — Вы вернулись? Как экспедиция? — Да, Виктор Семёнович, — Вера говорила громка, стараясь перекричать гул уходящего поезда и толпы вокруг. — Все хорошо, куча материала, устала только. — Отлично! — судя по звукам, Николаев что-то быстро печатал. — Завтра сможете приехать? Нам поступил новый правительственный запрос. Увеличивают финансирование исследований на тридцать процентов. — Тридцать? — Вера случайно наступила на ногу пожилой женщине впереди и та не оборачиваясь недовольно зашипела. — Что случилось? — Новая зона, — голос Николаева понизился до заговорщического шепота. — В Ярославской области. Третья за этот год. Они распространяются. Нужно ускорить исследования. — Буду завтра к девяти, — Вера уже протискивалась в вагон поезда серой ветки — Только дайте мне выспаться, Виктор Семёнович. Неделя в приграничье — это не курорт. — Конечно-конечно! Отдыхайте. До завтра! Телефон наконец-то замолчал. Вера смотрела на свое отражение в темном окне вагона. Двадцать восемь лет, а выглядит на все тридцать пять. Темные круги под глазами, морщинка между бровей, которую она заработала еще подростком, ухаживая за больной матерью. Волосы давно нужно было подстричь — русые пряди спутались от лесной влаги и нескольких дней без нормального душа. Рядом с ее отражением в стекле проплывала газетная реклама: «Турагентство «Новый Я». Специальные туры для обновления личности. Работаем со всеми типами психологических проблем. Консультации с опытными психологами». Вера хмыкнула. Эвфемизмы становились все изящнее. «Обновление личности» вместо «необратимых изменений психики под воздействием аномальных факторов». «Опытные психологи» вместо «бывшие проводники в зоны». Она достала телефон и сфотографировала рекламу — пригодится для отчета. Своя квартира встретила ее стерильной чистотой и запахом синтетической лаванды — автоматический освежитель воздуха, единственная уступка уюту. Вера бросила рюкзак в коридоре, не разуваясь прошла в маленькую гостиную и рухнула на диван. Хотелось есть, хотелось мыться, хотелось спать — одновременно и с одинаковой силой. Спать победило. Ей снилась мать. В последние месяцы деменции она уже не всегда узнавала Веру — пятнадцатилетнюю тощую девочку с вечно испуганными глазами. «Ты кто? — кричала Анна Соколова, размахивая скалкой. — Воровка! Проститутка! Где мой Игорь? Что ты с ним сделала?» А Вера пыталась объяснить, что она дочь, что папа пропал давно, что он не вернулся из экспедиции. «Врешь! — мать замахивалась. — Ты нарочно его увела! Игорь не мог меня бросить! Он обещал!» Снилось, как она прятала все острые предметы, все лекарства, как научилась уворачиваться от ударов. Как соседи перестали реагировать на крики. Как школьный психолог вызвал ее для беседы, а она сказала, что всё хорошо, что мама просто экспрессивная, что это у них семейное. И улыбалась так широко, что сводило челюсть. Снилось, как она вернулась из школы и нашла мать на полу кухни. Как потом были люди в белых халатах, были вопросы, на которые она не знала ответов. «Почему вы не обратились раньше? Почему не было госпитализации? Почему вы, несовершеннолетняя, жили с психически больным человеком без присмотра взрослых?» А потом были дальние родственники — тетя по материнской линии и ее муж, принявшие Веру с холодной вежливостью и плохо скрываемым раздражением. Всего полгода до совершеннолетия, но эти полгода растянулись в вечность под их осуждающими взглядами и шепотом за спиной: «Вся в мать, такая же странная». И чувство вины, которое стало таким привычным, что уже не ощущалось отдельно от ее сути. Вина перед матерью — за то, что не уберегла. Вина перед отцом — за то, что злилась на него за исчезновение. Вина перед самой собой — непонятно за что. Вера проснулась от очередной смс-ки. За окном было темно — она проспала весь вечер, не раздевшись, не поев. В смс-ке был очередной спам.