Сотканы из магии (Лонгботтомы)

      В этом маленьком городке никогда ничего не происходило, если верить местным жителям. Тихий, размеренный быт: завтрак, работа по дому, обед, отдых в полуденную жару (если речь шла о лете), пятичасовой чай, вечерняя прогулка, ужин и сон, и так каждый день. Скучно, но именно это и было нужно Невиллу после всего.       Возможно, он просто сбегал. Возможно, это было трусливо — но он не мог оставаться в Лондоне. Не мог пойти на восьмой курс Хогвартса. Не мог себя заставить. Слишком много крови там пролилось, слишком много смертей он видел. Лаванда Браун. Колин Криви. Фред Уизли. Тело Гарри Поттера на руках у рыдающего Хагрида — тогда Невилл поверил, что Гарри правда мертв. Хотел сражаться дальше, но понимал — а что толку? Если бы Гарри не ожил, Невилла быстро охватило бы отчаяние.       Но Гарри ожил. Они победили. Беллатрикс, Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи, мучившие его родителей, были убиты. Амикус и Алекто Кэрроу получили Поцелуй Дементора, как многие другие выжившие в Битве за Хогвартс Пожиратели Смерти. Отчасти от этого было легче: враг побежден, павшие отомщены, и все же…              И все же Хогвартс пах кровью, и Лондон пах кровью, а туманы, даже самые обычные, напоминали о темных тенях дементоров. Пусть Невилл трусливо сбежал, иногда лучше так, чем жить и сходить с ума.       Здесь, в окружении природы, он выздоравливал от войны. В одиночестве и тишине искал новый смысл — и нашел: почему нельзя было хотя бы попробовать изобрести лекарство для Фрэнка и Алисы? Лаборатория была в подвале его особняка, и Невилл часы проводил там, изучая травы и их действие на память. По вечерам писал бабушке — у Августы все было хорошо, она осталась в Лондоне, жила обычной жизнью, насколько могла таковой жить, а в последнем письме вдруг взяла и сообщила, что у нее появился кавалер, «исключительно достойный джентльмен из рода Фоули». В сущности, почему нет? Бабушка была еще не старой женщиной, особенно это было видно, если она не надевала свою шляпу с чучелом грифа.       Кроме того, здесь, вдали от Лондона, Невилл нашел… «нашел себя» — было бы слишком громким выражением, но примерно это и случилось на первый Имболк после знаковой победы, в тысяча девятьсот девяносто девятом. Зов охватил все тело от кончиков волос до кончиков пальцев, Невилл, бросив газету, которую читал за ужином, почти выскочил на задний двор, где его озарила луна и он преобразился. Примерно так преображаются анимаги — легко, безболезненно и мгновенно, но он не был анимагом. Это было совсем иное. Древняя кровь его предков, тех, что жили в длинной низине, отразившейся навеки в их фамилии. Жили еще до прихода на эти земли Туата-Де-Дананн, но не воевали с ними, а наоборот, приняли, как родных, вправду ощущая с ними некое родство.       Это было очень странно и очень… хорошо. Легко. Спокойно. Когда Невилл вернулся в человеческое тело (в той же одежде, будто и не превращался) — ему хотелось одновременно и плакать, и смеяться, и он плакал и смеялся, потому что мог себе это позволить, потому что его никто не видел.       Когда он написал об этом бабушке, та была горда им чуть ли не больше, чем после Битвы за Хогвартс, когда его назвали героем. Для нее это было так же важно; Августа происходила из Лонгботтомов, из другой ветви семьи, родство между ней и ее мужем было давним и утерянным в веках, но она тоже происходила из той же долины, из того же народа, дивного, древнего и почти утратившего магию.       Даже отец Невилла не мог превращаться в единорога. Бабушка говорила — никто не мог уже давно. То, что смог Невилл, по ее словам, значило чистоту его души, его благородство, отвагу и доброту — ни разу он не слышал от Августы столько хороших слов в свой адрес. Так это или нет, Невилл не знал — с тем же успехом это могло быть обычным совпадением. Кровь предков все равно никуда не девалась и текла в жилах, и, может, его отец превратился бы позже, или же обращался, но никому об этом не рассказал.       Невилл не мог быть особенным. Он и не хотел быть особенным. То, что он был единорогом, должно было оставаться в тайне; про способности волшебных прекрасных созданий становиться людьми никто не знал. Они хранили это в тайне на протяжении веков.       Невилл не превращался бы больше, но слишком велико было желание вновь ощутить ту легкость и спокойствие, радость от каждой прожитой секунды, ничем не разбавленное счастье, светлое и согревающее. Чем-то это напоминало то, как действовала на душу близость Патронуса, но в разы сильнее — будто он сам становился Патронусом. Уединение позволяло ему легко превращаться, бродить по расположенному рядом лесу и возвращаться домой, и ни разу он не сталкивался с людьми — в обличье единорога слух, нюх и зрение обострялись.       Но ее Невилл почему-то не заметил. Шагнул за дерево ясеня и замер, ошарашенный — меньше всего он ожидал встретить в этой глуши Дафну Гринграсс.       Вопрос, что она тут делает, отпал сам собой, когда Невилл увидел мольберт — очевидно, Дафна рисовала на пленэре. Она была безумно увлечена рисованием, о чем он успел узнать на их седьмом курсе. Тот год был залит кровью и омрачен тиранией Кэрроу, но случались в нем и хорошие моменты. Среди слизеринцев не все поддерживали Пожирателей Смерти. Неожиданно для себя Невилл начал сближаться с Дафной, так же неожиданно она ответила взаимностью, и у них было… вряд ли те несколько поцелуев, о которых оба потом молчали, можно было назвать «отношениями». В любом случае, Невиллу было необходимо сбежать, и ей тоже стоило прийти в себя. После Битвы за Хогвартс они не разговаривали: слизеринцев эвакуировали, родители девочек Гринграсс забрали их раньше, чем Невилл успел ее найти. Иногда он думал, не написать ли ей. Иногда писал, но так и не отважился отправить письмо.       А теперь она стояла напротив, глядя на него огромными глазами. Не испуганная, удивленная. Ему стоило сбежать, увидеть единорога — редкость, но не что-то из ряда вон выходящее, но он и так в последнее время только и делал, что сбегал.       Невилл шагнул к Дафне. Еще один шаг, еще — и он склонил голову, чтобы она коснулась ладонью шелковистой гривы.       Дафна ласково погладила его по носу, и вдруг шепнула:       — Невилл?       Узнала? Как?       От неожиданности Невилл вернулся в облик человека — теперь Дафна касалась не единорожьего носа, а его лица, и когда он принял привычный вид, не отняла руку.       — Я так и думала, что в тебе что-то такое есть, — сказала она.              — Так и думала?..       Он вышел к ней, минуя ясень… Подумав об этом, Невилл заметил, что напротив растет дуб, а с другой стороны — боярышник.       — Не только ты родом из Туата-де-Дананн, — на грани слышимости произнесла Дафна. — Привет.       — Привет, — радостно-неловко ответил Невилл.       И крепко ее обнял, и она обняла его в ответ.