Дети богини Дану (Гринграссы)

      Астория — девочка-тень. Тень блистательной старшей сестры, тень своего древнего рода, тень древнего дара или проклятия. Или же обязательства.       Астория — жертва.       Дети богини Дану, Туата-де-Дананн, когда-то правившие Британскими островами, сначала были великими, но после проиграли, ушли в холмы, многие утратили свой прекрасный облик. Те, кто не утратил ни красоты, ни способностей, платили за это цену.       Гринграссы — такую. Простую. Страшную.       Второго ребенка.       Почему-то именно второго, а не первого, хотя первенцы обычно значили больше. Может, потому магия их и не забирала — они были важнее… а вторые — не особо.       Астория была рождена жертвенной овечкой на заклание: она не знала этого, может, и не узнала бы, но она хорошо умела слушать. Когда ей было только одиннадцать, она подслушала разговор родителей, и чудом не сорвалась на крик — наоборот, зажала себе рот ладонями и тихо-тихо убежала в свою комнату, и ни разу не говорила об услышанном, но не забыла ни одного слова: она умрет, когда исполнит свой долг, когда родит сына, который продолжит род — тогда ее душа станет платой.       «Не я это придумал», — говорил отец плачущей матери. Не он. Астория его не винила. Ни его, ни мать, ни Дафну, которой повезло родиться первой. Иногда только злилась: почему она? Почему она, Астория?       И зачем ей тогда все это — поступать в Хогвартс, хорошо учиться, заводить друзей, веселиться, жить?       Все люди смертны, это Астория повторяла себе постоянно; особенно это стало ясно, когда погиб Седрик Диггори, когда Гарри Поттер появился перед всеми с его безжизненным телом на руках. Всем отмерен свой срок, все знают, что когда-нибудь умрут, но никто не знает точно, когда и как, а Астория знала. Когда родит сына. В ночь Самайна, ибо это время жатвы и время дани. И даже если она попытается спорить с судьбой, если заупрямится и не пожелает выходить замуж, рожать ребенка — все равно она обречена, древняя магия заберет ее в любом случае. Смерть после рождения ребенка — не обязательное условие, а привилегия. Отсрочка, не более.       Иногда Астория думала: скорее бы уже. Скорее бы это прекратилось. Что ее держало на свете? Родители? Сестра? У нее не было друзей, она общалась только с Дафной. У нее не было увлечений — никаких особо любимых предметов, никаких хобби, ей нравилось читать книги, но на этом все. Она жила в ожидании смерти.       До пятого курса.       Для Дафны этот курс был седьмым, выпускным. Для Астории все только начиналось — ей предстояло сдавать С.О.В. и консультироваться с деканом по поводу будущей профессии. Это было бы намного проще, если бы не Вторая магическая война и тирания Кэрроу. Их с Дафной обязательно спрятали бы дома, но вышел закон, обязывающий всех детей волшебников ехать на учебу в Хогвартс, и они поехали.       От этого года Астория ничего не ждала. Как можно сдавать С.О.В. в таких условиях? Война висела над головами грозовым облаком; Дафна говорила — скорее всего, на Белтайн, на Белтайн часто происходят ужасные вещи, пусть это и время торжества и расцвета природы. Астория молчала. Ей было, в сущности, все равно. Она — тень. У нее ничего нет. Не должно быть. Она не такая, как все остальные девочки, которые щебетали о нарядах и влюблялись в мальчиков — даже влюбиться Астория не могла. Какой смысл…       И все-таки она влюбилась. Хотя меньше всего ожидала, что это будет он. Кто угодно, но не он.       Невилл Лонгботтом.       Он был старше и они не посещали одни уроки, и до этого Астория знала его только со стороны. Когда она училась на первом курсе, а он — на третьем, и из Азкабана сбежал Сириус Блэк, ходили смутные слухи, что он смог проникнуть в гостиную Гриффиндора, потому что нашел записку Невилла, где были перечислены все пароли, которые тот постоянно забывал. Потом, когда она училась на третьем, а он — на пятом, Невилл вместе с Гарри Поттером участвовал в Битве в Отделе Тайн. Потом он состоял в Армии Дамблдора.       Все это Астория знала только из чужих уст, сама никогда не разговаривала с Невиллом, но еще в прошлом году, на своем четвертом курсе, начала задумываться, что он симпатичный. Теперь он стал еще красивее. И она тоже — в зеркале отражалась не такая яркая красавица, как Даф, но кровь Туата-де-Дананн брала свое: длинные густые темные волосы, глубокие завораживающие синие глаза, изящные черты лица, стройная фигура. Астория знала, что нравится парням. Но не знала, может ли понравиться ему.       Или знала.       Нет.       Она ловила его взгляды на Дафне, когда все ужинали в Большом Зале — не просто заинтересованные, особенные. Ничего удивительного, на старшую сестру Астории тайком или открыто пялились многие, но большинство этих взглядом были обычными, направленными на красивую девушку. Невилл смотрел иначе. Невилл видел больше. Астория говорила себе, что не завидует, да и о ком переживать — о предателе крови? Лонгботтомы до сих пор значились в списке из двадцати восьми священных семей в «Справочнике чистокровных волшебников», как и Уизли, и Шеклболты, и Абботы, и МакМилланы, и Олливандеры, которые кто стал «предателем», а кто выродился и превратился в полукровок, и вымершие Гонты и Блэки. Невилл точно не был хорошей парой для дочери рода Гринграсс.       И Дафне он бы не понравился.       Тем более, женихов для них выбрали бы родители, и Дафна не раз повторяла Астории, что поэтому им лучше не заводить школьные романы, чтобы не ранить ни себя, ни парней, которые получат ложные надежды. Дафна никогда не нарушила бы это правило — истинная леди до кончиков ресниц.       …или?       Вовсю цвела Остара; ночь весеннего равноденствия благоухала ароматами вишен, и Астория не могла в такую ночь оставаться в спальне. Она не попалась бы ни Филчу, ни Кэрроу, никому — тихая, как тень, она ступала по коридорам, подставляя лицо лунному свету, и, зайдя за угол… вздрогнув, бросилась назад, зажимая рот обеими ладонями, как когда-то в детстве, чтобы не закричать.       Почему, почему, ну почему?       Почему все ей?       Жизнь — ей, любовь — ей…       Дафна целовалась с Невиллом. Самозабвенно, жарко, будто не была той холодной леди, которой всегда так хотела казаться — Астория знала, что она может быть другой, но эту свою сторону сестра не демонстрировала почти никому. Сейчас вся ее холодность исчезла, она отвечала на поцелуи со всей горячностью, путалась тонкими пальцами в волосах, позволяла чужим ладоням гладить ее собственные золотые локоны…       Астория села на подоконник и подтянула колени к груди. И кто виноват? Никто не виноват. Ни Невилл, ни Дафна, ни она. Она могла сказать ему о своих чувствах, но хорошо, что не сказала — иначе только создала бы проблемы. Он влюбился в Даф, Даф ответила взаимностью, неизвестно, будут ли они счастливы потом, но они счастливы здесь и сейчас.       А она? А что будет у нее?       Только бесконечное ожидание смерти?       Астория подняла лицо к луне, моргнула, прогоняя слезы. Ночь Остары цвела, близился Белтайн и нес с собой предвестие беды и одновременно счастья, Дафна целовалась с Невиллом, и все было правильно.       И все было, черт возьми, правильно.