Власть тела (Одри/Малек)

Одри не помнила, сколько прошло времени со дня его смерти. Несмотря на то, что тело Малека так и не нашли, она похоронила его по-своему. В тишине, с вином, в удушающих слезах и тихих проклятиях. Похоронила, несмотря на его сущность. Грубая надежда появлялась время от времени, когда девушка оставалась наедине с собой, и убеждала ее в том, что этот подлец, сукин сын, предатель и подонок все еще жив. Надежда, которая цеплялась за сердце, вынуждая его обильно кровоточить. Надежда, которая не давала ране зажить до конца. Девушка корила себя. За то, что не сразу поняла, кем Малек является на самом деле. За то, что ее окутали чувства, которых следовало бы избегать. За то, что не подарила ему последний поцелуй… Она не ненавидела его. Ей хотелось, но она не могла. Чувство скорби скребло на сердце, отчего иногда невозможно было дышать. Отчего иногда хотелось рвать волосы на голове. А еще в ней была злость. Столько, что Одри могла взорваться в любой момент. Но она подавляла это чувство. Каждый раз снова и снова. Девушка вцеплялась острыми ногтями в собственные ладони до тех пор, пока боль не вынуждала ее остановиться, пока в висках не начинало стучать, словно внутри черепной коробки были крошечные молоточки. Она сдерживалась. Раз за разом Одри подавляла злость и боль, которыми было наполнено ее сердце. Обида. За то, что Малек не сдержал обещание. Он ведь пообещал вернуть ее, вернуться к ней, но его до сих пор нет. Он оставил ее наедине со всеми ее чувствами. Наедине с удушающими мыслями. Вспоминая его слова о темноте, Одри перевела взгляд в тот самый угол своей комнаты, откуда ночью ей виделось многое. «Позови меня и я приду» — эхом раздалось в ее голове, заставляя вспомнить то яркое видение мужчины в этой самой комнате. Но она не стала его звать. Лишь продолжила уныло смотреть в окно, ожидая Астрейцев, которые снова покинули стены агентства. Ни коллег, ни Сомнуса с Фурием, только лишь одна Одри. Компанию составлял лишь волк, но и он сейчас был где-то в саду, наблюдая за птицами. Малек вошел в ее комнату, как всегда — на шаг быстрее тени, на полсекунды раньше, чем его позвали. Он никогда не стучал. Потому что не привык просить. Потому что знал: его ждут. Он появился, словно призрак. Без предупреждения, без стука, без извинений. Одри сидела у окна. Свет из-за занавесок был мягким, как туман. В ее руках — кружка с чаем, лицо спокойное, но мысли были не здесь, а где-то далеко. — Ты звала меня, — сказал он хрипло, будто каждое слово было лезвием. — Нет, — ответила Одри, не оборачиваясь. — Это ты пришел сам. Он напрягся. Ошибка. Никогда не показывай уязвимость — даже перед теми, с кем спишь. Особенно перед теми, с кем спишь. — Ты уверена, что хочешь играть в это? — голос его был холоден. Но слишком выверенный. Это тоже — уязвимость. Она встала. Медленно. Подошла к нему почти вплотную. Он не отступил, но дыхание все же задержал. — А ты уверен, что не хочешь? — она провела пальцами по вороту его рубашки. — Ты ведь пришел не потому, что я того хотела. А потому что тебе надоело держать все внутри. Пальцы легли на его грудь. Он не оттолкнул. Он не мог. Все, что в нем гудело последние дни, месяцы, наконец нашло выход: не в словах, не в битве, а в этом прикосновении. В праве быть замеченным — целиком. Услышав биение его сердца, Одри резко убрала руку. Сейчас она выглядела как минимум удивленной — значит не галлюцинация, как в ту ночь. Он действительно был здесь, в доме Астреи, в комнате Одри. Живой. — Ты жив, — тихо произнесла она. — Показываешь очень хорошие чудеса дедукции, милая Одри, — усмехнулся мужчина, не сводя с нее глаз. И сейчас злость взяла над девушкой верх. Ее ладонь хлестнула его по щеке. Не сильно, но резко. — Не смей смотреть на меня вот так, — прошипела Одри. — Ты — лжец! Предатель! Призрак! — А ты — моя ярость, — хрипло выдохнул он, все еще чувствуя, как горит его щека после пощечины. — Моя кара. Продолжая смотреть на Малека, девушка пыталась вылить остатки ярости. Пыталась показать, что вовсе и не ждала его, не скучала, не скручивалась ночами на кровати от жгучей боли, которая разрывала ее на части. Ей нужно поступить правильно. Она должнапоступить правильно. — Я свяжу тебя прямо сейчас и выдам Астрейцам, как только они вернутся домой, — снова прошипела Одри. Она была уверена, что это включит Малеку мозги и он уберется отсюда, снова затаившись на дне, но он продолжал ее удивлять. — Вперед, — усмехнулся он, стягивая со своих брюк ремень. — Ты ведь хотела меня подчинить. Снова эта его ухмылка, которую так хотелось стереть. Снова попытка взять Одри на слабо, но не в этот раз. Сегодня она ему не поддастся. Выхватив ремень из рук Малека, девушка завела его руки за спину, а после наконец связала их, пытаясь стянуть так сильно, чтобы у него полопались вены. Ей хотелось причинить ему боль. Такую же, какую он причинил ей. Он смотрел на нее, не прекращая улыбаться. И лишь когда увидел, что в ее глазах застыли слезы, он стер улыбку со своего лица. — Одри,. — заговорил Малек, но девушка его перебила. — Замолчи! — почти крикнула она, пытаясь сдержать слезы. — Как ты смеешь приходить сюда после того, что сделал? Как смеешь вести себя так, словно не притворялся мертвым все это время? Пауза. Воздух сгустился. Глубокое, щемящее напряжение витало между ними, как натянутая струна. В ней было все: предательство, тоска, гнев и желание. Чисто животное желание овладеть друг другом здесь и сейчас. — Почему ты здесь? — спросила Одри тихо, но остро. — Потому что я больше не мог держать это в себе, — ответил он. — Сядь, — сказала девушка, и голос ее был сталью. Малек молча подчинился, располагаясь на кровати. Не потому что покорен. А потому что, наконец, понял, сколько в ней гнева. И страсти. И боли, которую он причинил. Он не боялся. Он знал, что заслужил. — Я просижу так столько, сколько ты того захочешь, милая моя Одри, — проговорил мужчина, не сводя с нее глаз. — Ты можешь сдать меня своим коллегам, но получится ли у тебя? — Думаешь, не смогу? — прошипела девушка? — Думаешь, я слабее? — Думаю, ты не хочешь меня никому отдавать. Одри вскрикнула — не от злости. От того, что он попал в самую суть. В то, чего она боялась. Она прижалась к нему, тяжело дыша, прижавшись лбом к его губам. — Ненавижу тебя, Малек. — Это не так, — вновь улыбнулся он. Она хотела ударить снова. Но вместо этого — вцепилась в его черную рубашку и рванула ее с диким остервенением. Пуговицы разлетелись по полу. Девушка опустилась на колени, поцеловала его грудь. Зубами. След оставила. Он дернулся. Не от боли — от того, как сильно этого хотел. Малек редко уступал контроль. Его руки всегда были оружием, его голос — командой, его взгляд — приговором. Но сейчас он сидел перед девушкой, спина прямая, руки — связанные кожаным ремнем за спиной. Он не отводил взгляда. Даже сейчас — особенно сейчас — он смотрел прямо в глаза Одри, в уголках которых скопились слезы. — Ты уверен? — голос мягкий, хоть и слегка дрожит. Но в нем — сталь. Контроль. — Не повторяй, — усмехнулся Малек. — Я не из тех, кто сомневается. Ответ был простым, но все в его голосе — от хрипловатого тембра до едва слышимого дрожания — говорило о внутреннем напряжении. Он не делал этого раньше. Он не сдавался. Никому. Пальцы скользнули по его груди, медленно, лениво, будто у Одри было все время мира. Малек вздрогнул от контраста — он привык брать, рвать, требовать. Сейчас он был пленником собственной воли. Каждое прикосновение было позволением, даром. Он стиснул зубы, когда губы девушки коснулись его шеи. — Какой послушный, — прошептала Одри ему на ухо. Мужчина почувствовал на своей коже ее улыбку. — Никогда не думала, что ты будешь молчать. — Только когда есть, на что смотреть. Пальцы Одри снова вернулись к груди, выводя узоры, а после ушли ниже, играя с краем пояса, не торопясь. Малек замер, как натянутая струна — внутри все горит, снаружи он спокоен, будто статуя. Лишь дыхание выдавало его желание овладеть ею — прерывистое, хищное. — Ты все еще сдерживаешься, — голос Одри разочарованно скользнуло вдоль позвоночника, будто холодное лезвие. — Малек, Малек… Ты ведь сам этого хотел. Напоминание о той ночи, где воображение Одри рисовало ей силуэты связанного мужчины, который готов ей подчиняться и быть ведомым. Или же это было вовсе не воображение? Руки врезались в его волосы — не жестоко, но достаточно, чтобы вернуть в настоящую секунду. Его голову Одри подняла вверх, заставляя посмотреть в глаза. Там — не только власть. Там обещание: отпустить, если скажешь. Если захочешь. Но он не хочет. — Я все еще здесь, — ответил он хрипло. — Дальше. Она стянула с себя рубашку. Швырнула на пол. Села на него — поверх, через ткань. Его запястья все еще связаны. Он смотрит, как она дышит. Как напряжены ее соски. Как колышется ее грудь. Как дрожат пальцы, когда она вдруг касается себя прямо у него на глазах. — Хочешь? — прошептала она. — Признай, ты хочешь меня. — Больше жизни, — выдохнул Малек. — И смерть была легче, чем вот это — быть рядом с тобой, но не в тебе. И она сдалась. Усевшись на него сверху, Одри поднесла свою грудь к лицу мужчины. Он не стал тянуть — слишком уж долго был без этой девушки. Слишком долго желал ее, но был вынужден быть на расстоянии. А теперь она здесь. Связала его руки, подчинила к себе. Но она даже не догадывалась, что подчинила его еще до того, как связала руки его ремнем. Малек примкнул к груди девушки, впиваясь в полушария. Его губы жадно засасывали соски, а язык яро обводил ареолы, вынуждая Одри выгнуться в спине и издать громкий блаженный стон. Она вновь схватила его за волосы, сильно стягивая их у корней. Ей хотелось сделать ему больно, пока он ласкал ее. Хотелось управлять им, направлять в нужную сторону, но Малек и без помощи девушки справлялся настолько хорошо, что внизу живота образовалась приятная истома. Одри смотрела на него сверху вниз, в глазах все еще пылала ярость, но под ней бурлило нечто другое — первобытное, дикое, освобождающее. Оторвавшись от груди девушки, Малек лег на спину, сдавливая свои связанные руки. Его глаза и улыбка говорили о многом, но Одри сразу поняла, чего он хочет — снова испытывает, думает: способна ли, или же струсит. Девушка решила идти до конца, пока он позволяет это делать. Малек смотрел на нее с преданностью, с готовностью принять все, что она даст. Он знал, что заслуживает ее злости, ее боли. И он хотел чувствовать ее власть до конца. Одри не сказала ни слова. Просто переместилась на его вздымающуюся грудь и взяла его за подбородок, заставляя посмотреть на нее, полностью, без иллюзий, без маски. — Так ты будешь помнить, что я чувствовала, когда ты исчез, — сказала она тихо, но ее голос прозвучал громче любого крика. И, не отводя взгляда, она медленно опустилась на него, властно и уверенно. Ее бедра обхватили его лицо, и она стиснула его в своей власти — не как слабая, сломленная женщина, а как та, кто выжил, кто поднялся без боли и теперь решает сама. Малек не двигался, лишь прижался ближе, принимая ее полностью. Он не просил дышать, не просил прощения — только был там, под ней, в этом молчаливом акте подчинения. Все его тело говорило: «Ты имеешь право. Делай со мной все, что хочешь.» И Одри делала. Медленно. Уверенно. Без стыда. Это была не просто страсть — это была ее месть, ее исцеление, ее возвращение к самой себе. Она сидела на нем, словно на троне — уверенная, неумолимая. Бедра охватили его голову, и Малек, не теряя ни секунды, впился в ее сочившееся лоно. Ближе, глубже, будто в этом прикосновении — его искупление. Его язык был нетерпеливым, влажным, словно он хотел выговорить ей все, что не мог словами. Он ласкал ее медленно сначала — пробуя, исследуя, вбирая каждый ее вкус с благоговением. А потом, когда почувствовал, как ее дыхание сбивается, усилил нажим, ритм стал жадным, почти отчаянным. Он не просто хотел доставить ей удовольствие, он жил этим моментом. Одри закинула голову назад, ладонями упираясь в изголовье кровати, чувствуя, как напряжение внизу живота растет с каждой секундой. Она двигалась сама — задавая темп, требуя, как ей нужно. Это было ее тело, ее боль, ее власть. Малек был под ней, и она заставляла его чувствовать каждую секунду того, чего стоила его ложь. Малек стонал приглушенно, зарываясь между складками девушки. Его язык кружил, скользил, замирал на клиторе, потом снова ласкал медленно, как будто читал ее, угадывая каждую нужную ноту. И когда Одри начала дрожать, срываясь на короткие, резкие вдохи, Малек только сильнее прижался к ней, вбирая в себя каждый ее стон, каждый спазм удовольствия, будто хотел утонуть в ее экстазе. Он не отступал, пока она не откинулась назад, вся в дыхании, пульсации, тишине, что гудела в ушах от перенапряжения. Ее дыхание постепенно выравнивалось, но тело все еще пульсировало от только что пережитой волны. Она опустила взгляд на него — его губы были влажными, подбородок блестел от ее сока, а глаза… глаза смотрели на нее, как на богиню, которой он принадлежал целиком. Именно так ей и хотелось. Одри провела пальцами по его груди, царапая ногтями едва-едва, оставляя следы — напоминания. Он не шевелился, будто дожидался приговора. Она оседлала его снова, но теперь — не лицо. Провела рукой по его члену — твердому, пульсирующему, жаждущему. — Ты молчал, — прошептала она, наклоняясь к его уху. — Ты позволил мне вылить на тебя все… Теперь я возьму остальное. Аккуратные женские пальчики расстегнули пояс. Медленно, как будто это ритуал, священное снятие доспехов. Потому что для Малека это и есть доспехи. Его одежда, его неприступность, его тело под контролем. Каждый сантиметр, что открывается чужим рукам — крик доверия, даже если он не издает ни звука. Губы опустились на его ключицу. Засос. Один. Второй. Знаки. Вырезы на броне. Метки, которые останутся потом — в битве, в зеркале, в воспоминаниях. Малек дышал сквозь стиснутые зубы. Руки за спиной пульсировали, но он не просил развязать. Он знал правила: просить — значит сдаться. Но потом снова касание женских ладоней. Теплое, уверенное, между бедер. Нежнее, чем он ожидал. — Ты не обязан быть сильным, — прошептала Одри. — Не со мной. И это — не приговор. Это спасение. Внезапное, чертовски странное и невыносимо теплое. Малек наконец опустил голову и выдохнул. Да, он не обязан. Сегодня он просто хотел быть… чувствуемым? Она коснулась его снова — между ног, но осторожно, будто изучала. Малек сдержал стон, чувствовал, как пальцы уводят его из равновесия. Там, где он всегда держал силу, теперь — отклик, пульсирующее напряжение, влажное и живое. Женские пальцы скользили по нему, не давая полной разрядки, только поддразнивая, исследуя, позволяя жажде набраться веса. — Ты дрожишь, — прошептала она, прижимаясь губами к его уху. — Такой сильный. Такой податливый сейчас. Он дергается, инстинкт все еще живет в нем, как зверь. Но он дал Одри вести. Потому что не боялся. Потому что хотел именно этого — быть слепым, ведомым, освобожденным. — Закрой глаза. Он послушался. И тогда она отодвинула свои трусики в сторону и опустилась на него — резко, с рывком, в полудиком ритме. Связанные руки напряглись. Его бедра дрогнули, но он не двинулся. Не мог. Малек застонал тихо, едва слышно, когда тугие стенки обхватили его член. Одри наслаждалась его напряжением, тем, как он сдерживал себя, не в силах двинуться, не в силах просить. И тогда она опустилась. Медленно. С контролем. Чувствуя, как он заполняет ее, натягивает изнутри. Она зажмурилась, затаив дыхание — не от боли, от власти. От ощущения, что именно она решает, когда и как. Девушка развязала ремень, но не дала Малеку пошевелиться, пока не окажется над ним, прижавшись всей грудью, всей кожей. Его ладони, наконец свободные, потянулись к ней — будто тонущий хватается за берег. Он коснулся ее спины, бедер, ощущал тепло и живую силу, пульсирующую между ними. — Скажи, что тебе хорошо, — прошептала Одри, застыв, плотно прижавшись, глядя в его глаза. Он смотрит. Там — тьма и свет, огонь и страх, и то, что он не назовет никогда. Но он кивнул. Грубо, почти с яростью. — Только с тобой. Ее бедра начали двигаться. Ритм нетороплив, но точен — она знает, как довести, знает, как читать его тело. Малек потерял себя в ней, в тяжелом дыхании, в трении, в поте, в стонах, которые они оба больше не сдерживали. Его руки впились в ее талию, но он не управляет — он сдерживается. Он был внутри полностью. Она вновь сидела на нем, как на троне, снова — ее бедра сжимали его, а руки упирались в его грудь. Она начала двигаться, сначала медленно, кругами, играя с глубиной, с его пределом. Каждый ее стон был выдохом боли и удовольствия, сливаясь в единое. Затем Одри двигалась быстро, яростно, будто хотела стереть воспоминания о нем из себя — и в то же время вписать их глубже. Каждый толчок был плачем, ударом, стоном. Он встречал ее бедра, как мог, но позволял ей главенствовать. Она вела. Она диктовала. Мужчина доставал прямо до ее шейки матки, отчего глаза закатывались к затылку, а стоны все сильнее заполняли комнату. Малек не выдержал — его руки потянулись к ее талии, но она резко отбросила их. — Нет, — голос ее был резким, глухим от страсти. — Ты здесь, потому что я позволила. Он кивнул, стиснув зубы. Она продолжила — ритм стал еще быстрее, бедра двигались с силой, будто выталкивая из него все то, что накопилось между ними. Она забирала себе его тело, забирала каждый его стон, каждый дрожащий вдох. Когда она снова начала приближаться к краю, Малек шептал ее имя — едва слышно, благоговейно. И это имя, вырванное с его губ в предоргазменной дрожи, стало последним толчком. Она кончила первой, с коротким всхлипом, наклоняясь к нему, утыкаясь лбом в его шею. Он последовал за ней — почти сразу, с глухим стоном, выгибаясь под ней, как в последний раз. Тишина висела между ними, напряженная и влажная, как воздух после грозы. Одри лежала на нем, тяжело дыша, щека на его груди. Она не знала, что сказать. Все, что только что произошло, было настоящим — но это не значило, что все было прощено. Малек двигал рукой, на запястье которой виднелись яркие следы от ремня, по ее спине, но теперь в этом не было нерешительности — только собственничество. Его пальцы скользили по коже уверенно, лениво, будто она уже снова принадлежит ему. Будто это тело — его территория, и он вернулся ее охранять. — Не делай вид, что тебе не понравилось, — тихо сказал он, глядя в потолок. Голос его был хриплым, теплым, но под ним ощущалась сталь. — Ты злилась. Была на грани. А потом… ты захотела меня. Одри подняла голову, прищурившись. Но он смотрел на нее не снизу вверх — а прямо, почти вызывающе. — Я все еще зла, — бросила она, но голос ее звучал неуверенно. Он чувствовал это. — Ты использовал меня. Ты солгал. Ты умер, Малек. Ты оставил меня с этой пустотой и решил, что это «спасение»? Он усмехнулся. — Я сделал то, что нужно было сделать. Да, тебе было больно. Но признай — ты бы не выжила в этом дерьме, если бы знала всю правду сразу. Я дал тебе шанс… и забрал его, когда ты стала сильнее. Малек провел ладонью по ее бедру, немного сжав. Ее тело снова отреагировало — слишком быстро, слишком предательски. — И теперь ты возвращаешься ко мне. Сама. С гневом, с болью — но ты вернулась. Потому что ты хочешь меня. Ты хотела, чтобы я был под тобой? Я дал тебе это. Но знай: ты не единственная, кто умеет доминировать, Одри. Мужчина рывком сел, вновь усадив ее на себя. Ее глаза расширились, но она не сопротивлялась. Его руки обхватили ее талию, прижимая ближе. — Ты можешь быть яркой, можешь убивать глазами, можешь командовать мной в постели… но ты все равно моя. Как была с самого начала. Он прикусил ее нижнюю губу — не нежно, а властно. И Одри, вопреки всем мыслям, почувствовала, как внутри все снова вспыхивает. Его эго, его сила — не подавляли ее, а толкали к сопротивлению, к опасной игре, в которой они оба могли проиграть. Она провела пальцами по его груди и усмехнулась. — Тогда докажи, что ты можешь не только исчезать… но и остаться. — Я не уйду, — сказал он, впиваясь в нее взглядом. — Но ты не уйдешь тоже. Нет, то есть ты уйдешь. Отсюда, со мной, рука об руку. И в этой новой тишине не было мира. Только желание. Грубое, голодное, почти агрессивное — и обоюдное.