Ад внутри (Лэйн/Борис)

Как и всегда, Лэйн сидела на своей кровати за книгой Апокалипсиса, пытаясь сосредоточиться на переводе. Казалось, еще немного, и она сможет перевести весь абзац, но смысл строк расплывался, как туман. Усталость давила на нее. Хотелось все бросить и испариться из этого мира… или же того, что от него осталось. На девушку навалилось множество проблем: отродья, которые могут напасть в любую минуту, изматывающие стычки с непредсказуемыми ангелами или с той же Донован, которая постоянно залезает под кожу, чертова книга Апокалипсиса, коллеги, висевший на волоске от смерти Лестер… Все это грозило сломить ее, выбить почву из-под ног, но Лэйн упрямо держалась. Она должна была держаться. Ради их небольшого отряда, да и себя самой тоже. Закрыв книгу, девушка прислонилась к ней лбом. Прикрыв глаза, она всего лишь хотела передохнуть, перевести дыхание и снова приступить к переводу. Неожиданно, среди всех этих тревог, она вспомнила его. Вспомнила его голос, теплый и низкий. Вспомнила его улыбку, от которой внутри все переворачивалось. Вспомнила каждую черточку его лица, словно видела его прямо перед собой. Вспомнила свои сны, связанные с ним. Перед глазами стоял отчетливый образ Бориса Романова. Того самого Бориса, которого она убила своими руками. И теперь, среди всех этих проблем, мысли ее были только о нем. Девушка пролежала в такой позе неизвестно, сколько времени, но когда поднялась, сразу поняла, что что-то не так. В воздухе висело что-то незнакомое, тревожное. Это чувство исходило не из комнаты, а откуда-то извне, словно зов. И Лэйн, подчиняясь этому зову, решительно направилась к двери. Не успела она коснуться дверной ручки, как воздух в комнате вновь налился каким-то ледяным холодом, от которого кровь стыла в жилах. Ее руки задрожали, а горло сдавило спазмом. Мысли путались, словно на Лэйн воздействовал кто-то, кто гораздо сильнее и опаснее. Резко обернувшись, она увидела не свою комнату, а что-то похожее на огромную залу, какие бывают в храмах. Об этом говорили огромные мраморные колонны, которые устремлялись ввысь, теряясь во мраке. В центре зала возвышался алтарь, холодный и безмолвный, свидетель давно забытых молитв. И там, в центре залы, в луче неземного света… стоял он. — Ты не должен быть здесь. Лэйн чувствовала это с первого вздоха — ледяной воздух Небес дрожал, будто от холода, которого быть не могло. Она шла по границе между мирами, туда, где даже ангелам было небезопасно. И он ждал ее там. Борис стоял, прислонившись к мраморной колонне, изломанный в движении, будто статуя, пойманная в момент жизни. Его глаза — эти голубые бездны — смотрели на нее так, будто между ними не было смерти, войны и вечности. — Ты… — она замерла, слова застряли в горле. — Опоздала, Лэйн, — усмехнулся он. — Но я все равно ждал. Он не должен был быть здесь. Души, попавшие в Ад, не возвращаются просто так. Но Борис никогда не подчинялся правилам. Ни при жизни, ни теперь. — Как ты… Он подошел, не давая договорить. Его ладони — обжигающе живые — легли на ее талию, притянули к нему. Лэйн задохнулась — в этом прикосновении было все: огонь, ненависть, желание и память о боли. — Мне не нужен Рай, если в нем нет тебя, — прошептал он. — Пусть это будет последняя ночь. Она не возразила. Губы встретились — резко, болезненно. Это не был поцелуй, это была война. Она прикусила его, он впился в нее, жадно, грубо. Борис прижал ее к мраморной колонне, одной рукой сжимая ее запястья, другой уже скользя по поясу ее брюк, не спрашивая, не прося. Ему не нужно было разрешение. Оно было в том, как она выгнулась навстречу, в том, как застонала ему в рот. Ад был вокруг. Но прямо сейчас, ад был внутри. Они пали вместе — на каменные плиты забытого зала, где не было свидетелей. Только шепот ветра да их дыхание, сплетающееся в ритме, древнем как сама Тьма. Его губы были грубы, голодны. Ее ногти оставляли следы на его плечах, как доказательство того, что он был реальным. Он забыл о том, что мертв. Она — о том, что жива. Мир вокруг растворился в жаре их тел — дикая, первобытная близость, в которой не было прощения, только страсть. Лэйн стонала его имя, пока пальцы Бориса проникали в нее все глубже и глубже. Она стонала его имя, будто молитву, а он целовал ее так, будто пытался выжечь свое клеймо на ее душе. Борис прижал ее к себе, уткнувшись лицом в ее волосы. — Если это сон, не буди меня, — прошептал он. — Это не сон, — ответила она. — Но ты исчезнешь. Он кивнул. Он знал. В этом и была цена встречи. Он пах дымом, грехом и тоской. Ее руки дрожали, но не от страха — от того, как сильно она его хотела. И как сильно ненавидела себя за это. — Ты должен был остаться там, — ее голос хрипел, будто она выдыхала не воздух, а пепел. — Тебя не должно быть здесь, Борис. — А ты думала, я так просто тебя отпущу? — Он провел пальцами по ее щеке, скользнул ниже, к ключице, туда, где бился ее пульс. — Я умер, но желание — нет. Он смотрел в ее глаза, и там было все: вина за его смерть, обида, которую она так и не проговорила, и безумная, животная тяга. — Это нечестно, — прошептала она, когда он снова накрыл ее губы поцелуем. — Ты умираешь, а потом приходишь, будто мы не сломались… Он сжал ее сильнее, наваливаясь всем телом, прижимая к холодной поверхности. Лэйн выгнулась, чувствуя, как его жажда растворяется в ней. Его поцелуи были грубы, словно он хотел стереть границу между прошлым и настоящим, между жизнью и смертью. А она позволяла — потому что Борис всегда был ее слабостью. Ее проклятием. Он стянул с нее верх, жадно глядя, как ее грудь поднимается в лихорадочном дыхании. — Я помню каждую твою царапину. Каждую дрожь. Ты думала, в Аду забывают такие вещи? — Ты не имеешь права помнить, — прошипела она, и тут же застонала, когда он обвел языком ее сосок, нежно укусил, и на этот раз боль была сладкой. Он не остановился. Его руки скользнули вниз, раздвигая ее бедра, и когда его пальцы вновь нашли ее — теплую, влажную, готовую — он усмехнулся. — Лэйн… ты вся горишь. Для меня. Даже сейчас. — Потому что я ненавижу тебя, — выдохнула она, вцепившись в его плечи. — Ненавижу за то, что ты предал меня. — Так было нужно. Он вошел в нее одним мощным движением. Без предупреждения. Без нежности. Как будто каждый толчок — это признание, это мольба, это упрек. — Скажи, что скучала, — выдохнул он у нее на шее. — Скажи, что хотела меня. Она не говорила. Только задыхалась, сжимая его, пока ее тело не затряслось в оргазме, как будто в этот миг они оба — и живой, и мертвый — снова были единым целым. — Я тебя ненавижу, — прошептала она, когда он обнял ее после, пальцами перебирая волосы на затылке. — Но мне без тебя холодно. — Я тоже мерзну, Лэйн. Даже в Аду. Он не выходил из нее. Двигался медленно, как будто хотел выжечь каждый сантиметр, оставить в ней себя. Его руки держали ее бедра, его грудь прижималась к ее твердым соскам, и каждый толчок был пропитан не спешкой — голодом. Как будто он не занимался с ней любовью, а вгрызался в нее жадным призраком. Лэйн запрокинула голову, губы приоткрылись в беззвучном крике. Борис накрыл ее рот своим, приглушил этот стон, забрал его себе. Он хотел все. Даже ее голос. — Слишком долго тебя не было, — прохрипел он, прикусив ее нижнюю губу. — Я сгорал, понимаешь? Каждую ночь. И все равно возвращался к мысли о тебе. Ты — мой личный Ад, Лэйн. Ее ногти снова впились в его спину. Она выгнулась навстречу, впитывая каждое его движение, каждый спазм, каждый глубокий, мощный толчок, от которого ее тело стонало и просило еще. Он наклонился к ее уху, и горячий, влажный шепот обжег: — Помнишь, как ты просила меня жестче в своем сне? Быстрее? Глубже? — Его пальцы скользнули вниз, к ее клитору. — Сейчас тоже хочешь? Она не ответила. Только застонала в ответ, бедра подались вверх, встречая его — без стыда, без страха, с больной тоской и почти яростью. Он ускорился, движения стали резче, тело — горячее, несмотря на то, что он мертв. Они тонули в этом жаре, в слиянии, в безумной попытке выжить друг в друге, пусть даже на миг. — Скажи, что это было нужно тебе, — попросил он, почти умоляя. — Что ты не забыла. Что я еще в тебе. Она смотрела на него — вспотевшего, дикого, с безумным огнем в глазах — и не могла соврать. Ни себе, ни ему. — Ты в каждой моей трещине. Он застонал, сжав ее сильнее, вонзаясь в нее до боли, до предела, пока ее тело не затрепетало в оргазме, выбив дыхание. Он последовал за ней, прерывисто, с хрипом, будто выпуская из себя не просто наслаждение, а остатки души. И все равно не отпустил. — Еще, — выдохнула она. Он удивленно усмехнулся, откидывая мокрые от пота волосы с ее лба. — Даже после смерти я не смогу насытиться тобой, Лэйн. Он опрокинул ее на спину, притянул к себе, и вошел снова — медленно, с нажимом, пока ее глаза не закатились. Она была теплой, влажной и жадной до него. Он хотел раствориться в этом — в ее теле, во вкусе ее кожи, в ее голосе, охрипшем от желания. Их тела сливались в единый ритм, без времени, без логики. Только он и она. Только этот миг, украденный у Вечности. Они не спали. Не отдыхали. Просто продолжали сливаться, снова и снова, будто каждый раз — последний, будто каждое движение может стереть боль прошлого, будто тела способны удержать то, что давно разрушено. Лэйн сидела верхом на нем, запрокинув голову, волосы падали ей на плечи, слипались от пота. Его руки по-прежнему были на ее бедрах — сильные, властные. Он поднимал ее и насаживал на себя с такой яростью, что их стоны эхом отдавались в стенах заброшенного зала. Он смотрел на нее снизу — и это был взгляд не мужчины. Это был взгляд хищника, одержимого своей добычей. Каждое ее движение заставляло его выгибаться, хвататься за нее сильнее, почти умоляюще. — Не останавливайся, — прохрипел он, проводя языком по ее груди, оставляя влажные следы. — Пусть Рай слышит, как ты стонешь. — Я не для Рая, — выдохнула она, приближаясь к новому оргазму. — Я твоя. И я падала вместе с тобой. Он схватил ее за затылок, притянул, прижал к себе, их рты снова слились, на этот раз — в мокром, яростном поцелуе, где не было нежности, только голод. Он встал, удерживая ее на себе, не вынимая, прижал к колонне. Мрамор был ледяным, контраст с его горячим телом заставил ее вскрикнуть. Он двигался в ней с такой силой, что у нее подкашивались ноги. — Твое тело помнит меня, — шептал он ей в ухо, вбиваясь все глубже. — Помнит, как я доводил тебя до слез. Как ты дрожала подо мной. Она не могла говорить. Только задыхалась, цеплялась за его широкие плечи, царапала спину до крови, пусть даже он уже не совсем жив. Она чувствовала, как он пульсирует внутри, как он на грани. И сама была рядом. — Ты вся для меня, — прошипел он. — Скажи это. — Я вся… — простонала она, снова дрожа в оргазме. — Только твоя, Борис. Он издал сдавленный рык, впившись зубами в ее шею, когда тоже кончил — мощно, жадно, до последней капли. Он держал ее, пока дыхание не выровнялось, а ноги не ослабли от усталости и насыщения. Но он не уходил. Только прижал ее к себе, дыхание горячее, как будто он снова был живым. — Если бы я мог… я бы украл тебя у этого мира. Закрыл бы где-нибудь, чтобы ты никогда не ушла. — Может, я и не хочу уходить, — тихо сказала она, прижавшись к его губам. И это было страшнее любого Ада. Лэйн больше не думала. Не о книге, не о границе миров, не о том, что он — мертв. Борис был здесь, под ней, в ней, вокруг нее — словно сама стихия. Живой огонь, который не угасает даже после смерти. И она хотела в нем сгореть. Он поднял ее на руки, понес дальше по залу, небрежно сбивая с алтаря книги, подсвечники, свитки — все рухнуло с грохотом, когда он уложил ее на холодный мрамор. — Здесь, — выдохнул он, смотря ей в глаза. — На месте, где когда-то молились. Хочу, чтобы ты молилась мне. Он раздвинул ее ноги, встал на колени и опустился между ними. Его взгляд — жаркий, безумный — не отрывался от ее лица, пока он медленно, с наслаждением провел языком по ее внутренней стороне бедра. — Ты дрожишь, Лэйн. Но это не страх. Она только всхлипнула, когда его рот нашел ее, и весь воздух вышел из легких. Он знал ее тело до мурашек. Его язык ласкал ее, поигрывал, дразнил, пока она не выгнулась дугой, прижимаясь к нему сильнее, задыхаясь от сладкой пытки. — Громче, — прошептал он. — Я хочу, чтобы даже Творец слышал, как ты теряешь себя ради меня. — Борис… — стон сорвался с губ, и ее пальцы вплелись в его волосы, не отпуская. — Хорошая девочка, — усмехнулся мужчина. Он ел ее жадно, как зверь, как будто хотел растворить ее вкус в себе навсегда. Когда девушка снова кончила, пронзительно, дрожа всем телом, он поднялся, сжал ее лицо в ладонях. — Ты моя погибель, Лэйн. Но я хочу утонуть в тебе. Он вошел в нее резко, глубоко. Она закричала — не от боли, от переполняющего чувства: слишком много, слишком хорошо, слишком он. Борис трахал ее так, как будто это был очередной конец света. Не сдерживая ни себя, ни ее, вбиваясь до упора, заставляя звенеть в ушах. Ее тело било дрожью, она плакала и смеялась одновременно, срываясь на хрип, цепляясь за него, царапая, вгрызаясь губами в его плечо. — Убей меня, если хочешь, — прошептала она, задыхаясь. — Но не отпускай. Он застонал, сжал ее руки, сдвинул ноги, вонзился еще глубже — сильнее, чем раньше. Ее оргазм накрыл их обоих, дикий, необузданный, он словно разорвал их изнутри. Они лежали, слипшиеся, тяжело дыша, тела истощенные, но не насытившиеся. — Возьми меня с собой, — прошептала она в темноту. — Вниз. Куда угодно. Мне все равно. Он долго молчал. Потом провел пальцами по ее лицу, мягко. — Тогда умри, Лэйн. — Я уже умерла, когда потеряла тебя. Тишина. Сначала Лэйн подумала, что просто заснула. Что Борис лежит где-то рядом, дышит в ее шею, тяжело, с этой своей привычной хрипотцой, от которой у нее подгибались колени. Но рядом было пусто. Ее пальцы скользнули по простыне — холодной, без следа его тела. Ни тепла. Ни запаха. Ни даже вмятины, где лежал. Его не было. Сначала она села. Потом встала. Обнаженная, босая, растерянная. Комната снова была всего лишь комнатой. Ни алтаря, ни книг, ни трещин. Будто их дикое, безумное слияние не оставило ни одного следа. Будто все это было сном. Или иллюзией. Но ее тело помнило. Каждая мышца ныла, как после боя. Внутри — пустота, болезненная и голодная. Она чувствовала, как все ее существо тянется к нему, как к утраченной части. Ее душа больше не была цельной. Он забрал кусок. Или она отдала. Слишком легко. — Борис… — позвала она тихо. — Не исчезай. Ответа не было. Только тихое эхо ее голоса в холодных стенах комнаты. Она опустилась на колени, прижав ладони к груди. Там, где билось сердце, как чужое. Медленно. Тяжело. Каждым ударом напоминая: он ушел. Снова. И вдруг стало ясно — это было прощание. Не возвращение. Не чудо. А последняя встреча. Как будто Вселенная, из жалости, выдала им одну ночь, чтобы они сожгли друг друга дотла, навсегда. Слезы не лились. Они просто не могли. Боль была за гранью плача. Она закрыла глаза. Видела, как он смотрел на нее. Как шептал: «Умри». Нет — «Будь со мной». И теперь она знала. Спокойной жизни больше не будет. Ни на Небесах, ни где бы то ни было. Она поднимется. Она найдет путь. Даже если придется сгореть. Даже если весь Рай ополчится против нее. Лэйн пойдет за ним.